Непропорционально широкий и тогда, он стал ещё шире, ещё угрюмее, и лоб его морщился при неосознанной гримасе, но морщины стали глубже, а волосы почти отсутствовали, сбритые зачем-то, напоминая мшистую кору. Странная причёска обнаружила уродливый нарост на его черепе, прежде скрытый густой, отливающей красным оттенком, порослью. Глаза спокойные, без особых ярко выраженных чувств, воззрились ей навстречу из глубоких глазниц. Одет он был дорого, в куртку из такой же мерцающей кожи, как и плащ у того Руда – Ольфа.
– Садись, – сказал он ей почти отеческим голосом, ничего не сказав тому, кто её привёл, Ар-Сену. Даже не поздоровался с ним.
– Ар-Сен! – Ола прижала лицо к его груди. Высокая, но хрупкая, она застыла в жалкой беспомощности, в полном непонимании того, что происходит. – Я же была в отчаянии, я никогда не выдам твоих тайн, твоей другой жизни, которая проходит у тебя где-то и ещё. Даже если ты шпион с той стороны океана, я не выдам, я и сама буду шпионкой. Ты можешь мне довериться, – она бессвязно продолжала бормотать, не отнимая лица от его плаща, отчего речь была невнятна. Он стоял и не двигался.
– А иначе, Ар-Сен, я выдам тебя! Отец давно подозревает ваш ЦЭССЭИ в связях с некой загадочной страной. Но у него нет доказательств, доступа к вам, а я… Вы тут стали целой обособленной страной, вы отвергали аристократов у себя, но ты не знаешь, что я специально отправлена отцом к вам, чтобы следить, чтобы…
– Много ты видела, да ничего ты не понимаешь. И не поймёшь, – он прекрасно разобрал её слова, её угрозы. – А жаль, что ты меня не послушалась и оказалась вначале непослушной и глупой, а теперь и опасной, прежде всего для самой себя. Ведь твой собственный родитель без сожаления спустит тебя по наклонной вниз. И никто не даст гарантий, что в этом низу тебе не придётся хлебать отходы жизнедеятельности того самого сословия, в котором ты родилась, если только тебя не убьют для назидания другим.
– Я опасна? Чем? Никто не посмеет меня убить! Существуют поселения отщепенок, но там хорошо и красиво, только скучно. Я всегда могу убежать оттуда… И никогда прежде ты не называл меня глупой.
– Другие, более милосердные, чем твой отец, возможно, так и поступают, но не в твоём случае будет так. Он вначале выпотрошит из тебя все ему нужные сведения, а потом убьёт, чтобы избежать собственного позора. И даже твоя добрая мать не узнает, как и где это произошло. Он утопит тебя в трясине, не дав и булькнуть. Тебя просто объявят пропавшей, похищенной, что, согласись, и бывает временами. Он беспощадный и чванливый аристократ – гордец на грани безумия, мне известно это.
– Я умерла бы за тебя под пытками, а не выдала бы ничего. Вот я какая! Моя мать не добрая. Она никогда не любила меня, хотя я так любила её в детстве. Меня любит только мой отец. Он не изверг, как ты говоришь. Объясни мне, что происходит? Я не понимаю…
– Он тебе всё объяснит по дороге, – Ар-Сен погладил её волосы. Она отбросила от себя его руку. Он открыл дверцу, запихнул её внутрь чужой машины, и она подчинилась, вернее, не успела оказать сопротивления. Знакомый незнакомец, сидящий за управлением машиной на переднем сидении, повернулся всем корпусом к Оле и захлопнул дверцу. Она увидела, что внутри у дверцы нет ручки, и открыть её было уже невозможно. Ар-Сен быстро и поспешно, что было заметно, уходил. Вот он уже и скрылся за непроницаемой панелью входа в лесной закрытый город, охраняемый незримыми и неподкупными стражами сложной загадочной системы.
Человек-шкаф, такой же неохватный и такой же, казалось, бездушный, сидел на переднем сидении в неподвижности какое-то время.
– Не плачь! – сказал он, почти утешая, хотя она и не плакала. – Радуйся, что от него избавилась. Он ещё за всё заплатит. А ты не пропадёшь. Я постараюсь. У меня есть один на примете. Думаю, он тебе понравится.
– О чём вы? – спросила она, отмечая его приятный голос при неприятной и пугающей наружности. Машина уже ехала по ночному шоссе, ограждённому тёмными стенами леса. – Ар-Сен! Ай! Выпусти меня, чудовище! Я дойду сама до своего дома! Я убью этого предателя!
– Он избавился от тебя. Он подчинён другому. Он слабак! А тот другой, который сильнее его, обязал меня запрятать тебя. Даю намёк. Они посчитали тебя агентом самой охраны Коллегии Управителей. Дескать, твой собственный отец тебя и засунул сюда, чтобы ты уже сунула свой нос, куда поглубже. Вот и все дела. Будь ты парнем, не жить бы тебе уже. А так ты девушка, вот и пожалели. Даже душу тебе стирать не стали. Решили, что ты ничего и не узнала такого, ради чего стоило это сделать. Не знаешь, что это? А то и значит, что ты утратила бы все воспоминания о том, как ты тут жила, спала, чему училась. И, видимо, сладко кому-то с тобой рядышком спалось, если мне поручено следить, чтобы с твоей головы и волос зря не упал.
Как только человек произнёс фразу о волосах, как все они заныли, все до единого волоска на её голове. Точно также как было в детстве, когда мама драла её волосы с механичной бездушностью как неживой кукле. Поэтому Ола быстро научилась сама себе делать причёски и терпеть не могла чужого прикосновения к своим волосам. Дозволяя только Ар-Сену, и то не всегда, ласкать себя так. А мужские руки были так невесомы в своих ласкательных касаниях, что она дремала рядом и удивлялась даже во сне, как это возможно? Чтобы прикосновение к волосам доставляло такое счастье.
– Однако, старший дал мне своё разрешение использовать тебя для особо разборчивых моих клиентов, чтобы ты смогла обеспечить себе сравнительно безбедное существование, как ты и привыкла, – продолжал свои ужасные пояснения человек-шкаф. – Поясню, что имею в виду. У меня собственный элитный «дом любви». Закрытый для разного сброда, но гостеприимный для высоко породных вдовцов.
– Я аристократка, – прошептала она, утратив способность к нормальному голосу, – спасите меня. Отвезите к маме. Она заплатит.
– Ты хочешь умереть? – спросил он.
– Да, – ответила она, и это было правдой.
– А я нет. Эти существа способны на всё. И что они могут сделать со мною, тебе лучше и не знать. О родителях забудь. Ты для них уже падшая. Отец тебя не простит. Это же законы, которые они, аристократы, и придумали. Вот ты и попала под этот закон, как под железный поезд. Тебя уже никто не впустит в твой аристократический дворец. Ты для них превратилась в загробную тень.
– Гад! Змей загробный! – закричала Ола вдруг прорезавшимся голосом. Удивительно, как интуитивно она расшифровала ту самую кличку «Харон», данную человеку-перевозчику пришельцем из красивого холла на пустынном этаже в «Зеркальном Лабиринте». Ола знала, что «Харон» не имя того, кто её увозил в страшную неизвестность, поскольку отлично помнила, каким именем её блудная мать называла этого человека.
Не то чтобы ясно, а как бы в плавающем состоянии, близком к шоку, она понимала, что и Ар-Сен и Руд-Ольф те самые пришельцы, о которых ей рассказывал отец в минуты их редкого доверительного общения. Она схватила перевозчика за густые волосы на макушке и стала драть, что есть силы. Он остановил машину на абсолютно пустой дороге. Какое-то время дал ей возможность потрепать свою короткую шевелюру. Потом перехватил её руки.
– Отличный массаж! Я привычный к побоям с детства. Ты падшая, – повторил он, – ты уже не годишься в жёны твоим спесивым аристократам для произведения их потомства.
И вдруг молниеносно развернулся к ней, обхватил её за шею, сдавил, а потом сунул ей в рот небольшую капсулу-шарик, прозрачный и похожий на слезинку. Ола вдруг утратила и руки, и ноги, и вес, и само тело. Остались только зрение и слух, непонятно где зависшие, но оставшиеся в машине. Она видела пейзажи, проплывающие за стеклом, слышала, похожий на убаюкивающее мурлыканье, голос человека за управлением машины. Он совсем не злился на неё за нападение.
Она видела, что машина перевозчика въехала на мост. Замелькали металлические и узорчатые переплетения высокой ограды моста, так что казалось, на небо наброшена ажурная накидка.
«Вот и другой берег скоро», – подумала она без всякого уже чувства.
– Ты же чистая, умная девочка. Разве я не вижу? Он не шпион, я слышал твои обвинения, детка. Он кое-что похуже. Он представитель загадочной и более высокоразвитой цивилизации. Они живут под нашей твердью, и над небесной твердью тоже. Они могут стереть нашу планету в порошок. А ты: «отец, Департамент»! Да что им твой отец! Ты сама? Они презирают ваше аристократическое сословие, хотя тут я им коллега по отношению к вам. И зря ты меня побила. Это же не я, а подземные демоны приговорили тебя к изгнанию. Не знаешь такую детскую песенку?
Киску выбросили прочь/ За родительский порог/Киске некому помочь/ Разве есть у кошек Бог/?
«Сам что ли сочинил? – подумала Ола, – Ох уж эти простонародные песенки».
– Я тебе не враг, а помощник. Вот я и буду таким божком для сирых и выкинутых, как это ни кощунственно, а так и есть. Или ты думаешь, что тебя, женщину, считают за ровню себе мужчины, кем они ни будь? Даже простолюдин мнит себя высшим существом в сравнении с аристократкой, коли она самка по роду своему. У меня есть заказ на утончённую и умную девушку, не истраченную, внешность роли не играет, а у тебя и личико изысканное и вся ты вон какая из себя видная. Фигура что надо! Так что я получу за тебя ещё и приличную сумму. Тебя же спасу. Всем хорошо будет. И тому тоже, одинокому несчастливцу, который тебя ожидает. Ты не сопротивляйся. Подумай, лёжа тут без дёрганья, что тебе светит, если не то, что я предлагаю. Я, можно сказать, неожиданно играю роль Мирового Отца, спасаю тебя и того, кто тебя ждёт, от одиночества и нескладной вашей судьбы. Он образованный, как и ты. Не бедный, опять же. Дом у него большой. В лесном посёлке. Пониже рангом, чем у твоего отца и матери, но тоже ничего. Жить можно. Заживёте ещё, меня вспомните добрым словом. И не раз. И забудь ты этого оборотня, забудь о своих тайнах, никто тебе не поверит, а в сумасшедшие попадёшь запросто, если живой оставят. Я людей понимаю, особенно вас, дурёх. Вам ведь кто спинку гладит, тот и любимый. Не думаю, впрочем, что оборотень баловал тебя ласками. Извёл тебя всю своими фокусами? Забудешь, как на нормального мужика посмотришь. Отдохнёшь от своих мук. Успокоишься. Ты молодая. Жизнь только начинается. Не плачь. А то были вот и красавицы, не тебе и чета, и что подарила им судьба? Пустыню с мутантами и нищенство. Иным и смерть прежде времени. Моя бывшая тоже решила себе счастья поискать. Сбежала от меня вместе с детьми. В этот ваш Лучший город закрытый пристроилась первой помощницей у своей хозяйки, а по сути, обслугой в её модном доме. И это вместо того, чтобы быть хозяйкой в своей усадьбе?
Тут Ола вспомнила ту миловидную женщину, которую она обидела в доме «Мечта», и ей опять стало совестно за своё поведение. К проблеску совести примешалось и удивление, что у такого страшилища была изысканная и привлекательная жена. И как только она с ним жила, миловалась? Подобные отвлечения от себя принесли Оле некоторое облегчение.
– Ну конечно, в усадьбе работать приходилось. Так думает, что теперь-то будет свои «сливочные бомбочки» трескать каждый день. Да что она найдёт в итоге? Один позор и тоску свою женскую, неутолимую. Наступит её час, так сказать, торжества. Вроде как я ей всю жизнь через колено сломал. А теперь доломать решила, чтобы и щепок не осталось. А чем плохо и жила в моей усадьбе? Нет. Всё плохо. Талант её в навоз закопал. Да кому он твой талант и упёрся? Сколько таких талантливых на фабриках и в полях не разгибаются? А тут сидела в бархате и атласе, пирожные лопала. Да ладно! Я, ты только представь себе, женой её взял из падших. Вот она и отблагодарила.
«О, Надмирный Отец»! – воскликнула девушка мысленно. При ясном понимании язык ей не подчинялся.
«Это чудовище считает себя завидным мужем не просто для всякой. Но и для красавицы – бывшей актрисы»!
Тут бы ей и рассмеяться на его смехотворно – самоуверенное «представь себе», но она только покривила губы, чего человек не заметил, поскольку следил за дорогой. Он уже не пугал, а развлекал её даже в таком жутком состоянии обездвиженности.
– Смотрела в глаза оборотню? Помнишь, как всё началось? Вот. Мир вдруг перевернулся, а потом встал на место, а всё уже иное. Возврата нет. Это и есть колдовство оборотней. Я и сам не умею противостоять тому, кому я и служу. Что ему надо, то и делаю. А как в глаза посмотрит, у меня кровь замедляет течение, и конечности отмирают словно. Полутруп, хоть в землю закапывай, слова не произнесу. Сильный он, не такой, как мы. Вот у машины моей нет же своей воли, – куда я сверну, туда она и едет. Так и я перед ним. Хотел я убить его. Мне это легко, если касаемо обычного человека, а этого не придумал ещё как. Другие подземные оборотник за него непременно отомстят, так думаю. Их же там много, и они имеют хитрые штуковины, которые всё видят там, где ты и не подумаешь. Они всегда убийц своих соплеменников вычисляют мгновенно. Сколько было таких случаев. И ни одному убийце не удалось от них скрыться. Ни единого раза. Знаю, о чём говорю.
Откровения болтуна о том, что он ко всему прочему не гнушается и убийствами, ничего уже не прибавили к её отношению, поскольку хуже, чем этот тип, мог быть только тот мифический дух-насильник трясины из няниных поверий. Но, как и знать! Ведь сама трясина есть реальное место, и кто знает об обитателях гигантских болот, страшных пустынь, если, как уверяет перевозчик в преисподнюю, Ар-Сен тоже не является хорошим человеком, а недобрым оборотнем.
– Твою же душу он не взял, выплюнул. Тебе обидно, но ты радуйся этому. Душа осталась с тобой. И ты сумеешь полюбить нормального человека и забудешь оборотня с его изощрённой любовью. Простая любовь и домашнее счастье это единственное, что вам и надо. Нормальным девчонкам. Есть, конечно, и ненормальные среди вас. Но эти – особая форма жизни. До чего с вами, с бабами, хорошо говорить, когда вы молчите.
Человек из инфернальной изнанки мира замолчал, почти усыпив её своим бормотанием, лишённым интонаций, что делало его речь похожей на бесконечные и бессвязные монологи душевнобольных людей. Ола испытала облегчение – бормотание бездны умолкло, и только движение за окнами машины продолжало томить её зрение. Вскоре человек опять глухо забубнил.
– Действие от снадобья пройдёт. Опять все чувства вернутся. Придёшь в себя. Будешь долго спать. Когда же проснёшься, будет тебе хорошо. Всё плохое останется позади. Ты слушай, это сейчас единственное, что тебе и доступно. И в окно гляди. На леса, на мир светлый. Будешь жить в лесном посёлке. Спокойно, хорошо. Человек опять же рядом. Мужественный человек, умный, не без важности, конечно, да ведь сам всё нажил своим умом. Он один, ты тоже. Я тебе даже завидую, в том смысле, что ты обретёшь спокойное место для жизни, вполне себе обеспеченной, если учитывать твои запросы. Главный оборотень дал мне много, очень много денег для твоего устройства…
И тут Ола поймала его на лжи, ведь вначале бандит сообщил ей, что денег ему никто не давал. Как все чрезмерно разговорчивые люди, он проговаривался. Он имел задание, где-то утаить её на время без всякого ущерба для неё. Ар-Сен отчего-то поверил в её угрозы, но какой угрозой могла она для него быть?
– Да тому человеку нет нужды в насущном куске, у него нужда другого рода. Он мается от душевного одиночества. Он такой, очень непростой, пусть и простолюдин, понимаешь? Он разборчив, и ждёт именно тебя. Он тебя где-то углядел. Впечатлился, значит. И видишь, какой кувырок судьбы случился. Была ты ему недоступна, живя в своей усадьбе, и вот он, считай, за спасение тебе будет. А ты думала? Ох, и зря ты в этот «Лучший город континента» залезла! Чего тебе не жилось в прежней-то благодати, в парках и дворцах аристократических? Тут такое дело… я ведь как и ты от падшей и аристократа рождён. В усадьбу аристократическую не взяли меня на воспитание в детском возрасте. Отдали телохранителю одного аристократа, думали, хорошо устроили. А вышло? Меня засунули в подростковом возрасте на шахты работать! Ничего, я ум у папаши-аристократа взял без его на то соизволения, выкарабкался из бедности сам. Вот и живу между низом и верхом. Среди падших и среди аристократов, их покупателей. И там, и там свой человек.
И Ола не могла ему ни ответить, ни спросить, ни возразить, и только слушала, глядя на проплывающие вдоль дороги густые леса, на темнеющие вершины на фоне гаснущего вечернего неба над ними. Всё это непрерывно менялось, оставаясь неизменным, погружая её стоячее в одной точке сознание в сон, в плавание куда-то, откуда она, вынырнув совсем на другом берегу своей жизни, уже не вернётся на тот, покинутый, оставленный где-то уже и далеко берег. Или близко? Времени в её ощущениях тоже не было. Может, они ехали час, а может, и день. Возможно, более радикального способа убить её любовь, по любому обречённую, и не было. И он поступил правильно. Ведь после этого, все воспоминания казались невозможным грузом, чем-то, что разорвали своей тяжестью гладь её сознания и ухнули в бездонную топь подсознания.
Маленький мальчик со странными светлыми волосами выплыл из чёрной трясины ей навстречу, открыл небесные родные глаза и обнял её горячими детскими ручонками.
– Кто ты? – прошептала она.
– Я Сирт. Я тебя буду любить. Будешь моей мамой?
– Сирт? Какой родной у тебя запах, и почему я тебя знаю? Если ты утонул, когда меня ещё не было на свете?
– Я не утонул. Я скоро приду к тебе.
Фиолетовые плоды… Вот о чём подумала она в последний момент перед тем, как уснуть. Она вечером выпила остатки няниного снадобья, чтобы больше не иметь соблазна давать его Ар-Сену. Чтобы отринуть его от себя окончательно. Это были разноцветные сны, вызванные воздействием напитка.
Остановившись глубокой ночью у ворот высокого дома, Чапос бережно достал спящую девушку и, обладая невероятной силой, понёс её к открытому входу. Его ждали с драгоценной живой ношей. Она была высока, но её ноги, обутые в плетенные из шелковой и вызолоченной кожи сандалии, вдруг поразили его полудетской нежностью, беззащитностью открывшихся коленей, тонкие руки едва не скребли по белеющему песку дорожки, мотаясь как у мёртвой.
«Худющая же», – поморщился Чапос, – «измотал оборотень, изжевал всю. Ещё и заказчика разочарует, а лёгкая как тряпка какая». – Он с осторожностью, какую трудно было в нём и предположить, придерживал её худенькую, трогательную шею, как будто страшась, что она переломится. У стеклянной зелёной двери, открытой в просторный холл дома, девушку принял в свои руки нестарый и крепкий человек. Вначале угрюмыми, но просиявшими заметным оживлением глазами он озирал свою спящую покупку.
– Она не плакала? – спросил он, – ты не причинил ей никаких терзаний?
– Ещё чего! Она же приёмная дочь моей бывшей возлюбленной. Как бы я и смел? Или ты думаешь, что я людоед из джунглей, хотя и городских? Её мать, приёмная, хотя я и родную неплохо знаю, столько натерпелась не по заслугам, что думаю, этой бедняге теперь достанется только счастье. Мать и за себя, и за неё отстрадала. А ты её береги. Чудесная девочка. Если бы не я, тебе такой вовек не раздобыть. Где тебе это и сделать, торгашу узколобому. Так что цени!
Бывшая аристократка спала в обнимку с атласной и пунцовой подушкой на чужой постели, она бормотала ласковые слова и улыбалась в своём сне порозовевшими губами. Недавняя бледность сменилась румянцем глубокого сна, испуганное несчастное и напряжённое лицо, став расслабленным, казалось красивым. Или и не казалось, а было таковым. Взглядом знатока Чапос сразу определил, что девушка даже и не вошла ещё в свой расцвет, а только набирала для него свои соки. И когда она отойдёт от мертвящих её душу захватов пришельца, то просияет своей наследственной красотой. Войдёт в свою пригожую женскую пору. Особая дева, бывшая матерью кровной, настоящей, а не внешне чопорная и глубоко несчастная аристократка, ставшая матерью приёмной, матерью поневоле, дала девушке свою уникальную расцветку и соразмерность фигуры, дала тот внутренний скрытый магнит, который ещё не явил своей силы, но явит. Ох и явит – на счастье или нет недалёкому покупателю.
Из-за недостатка ли времени не сумела она приковать к себе сердце оборотня настолько прочно, что он от неё избавился, или не попала к нему в нужное время? А так бывает, что в иную минуту такая пустота навалится на человека, что любая забредшая женская душа, пусть и самая пустяковая по своему устроению, станет вдруг дороже жизни. Или же она не смогла пересилить то притяжение, какое имели эти существа к своему загадочному миру, где и остались их собственные жёны и девушки? Оборотень повёл себя с нею, как заурядная дрянь из тех, кто доверие девушки не ценит, саму её не жалеет.
«Так чего ж ты возносишься-то надо мной»? – обратился он мысленно к Рудольфу. – «Если твои сородичи и сам ты не лучше тех, на кого вы взираете свысока из своих летающих мерцающих сфер. Я-то плох, да я себя звёздным сиянием, как гримом, не подкрашиваю».
Чапос вдруг вспомнил о наличии в «Лучшем городе континента» Нэи, о её теперешней близости к обиталищу Рудольфа, и острый стержень боли пронзил его позвоночник, словно в нём и обитала его собственная душа. Выходит, что если уж Рудольф не забыл о Нэе за столько лет, то в Нэе и сокрыта та самая тайна, что поразила и Чапоса? Тайна, непосильная для раскрытия, заключённая и не обязательно в красоте внешней. Нэя несла в себе отблеск далёких и непостижимых звёздных миров, их иные краски, иную структуру, иную душу. Чужую для Паралеи, но родную для того, кого Чапос условно именовал оборотнем.
Чем пленилась Нэя в этом странном довольно, длинноногом существе с безволосой головой, сверлящим взглядом, с губами, словно сведёнными вечной оскоминой? Удивительно, но этот жестокосердный пришелец обладал уникальной красотой, которую, скрипя и негодуя, признавал и сам Чапос. А бедняга Ола, зачем и она схватилась не за своё?
Своему живому товару, доставленному по договорённости, он хотел счастья, что происходило не так уж и часто. Никогда практически. То ли обстоятельства дела были необычными, то ли его былое отношение к приёмной матери девушки выделило её из всех прочих, Чапос не анализировал. Короче, дурёхе повезло. А могло всё сложиться и иначе.
Новый хозяин любовался на свою вещь, которую уже любил и мысленно обещал ей свою любовь, в которой пока что никто не нуждался, а её запасы были в нём пока что не растрачены.
– Сирт, – вслух произнесла Ола, – я никогда не отдам тебя чёрной трясине.
– Сирт? – переспросил покупатель у Чапоса, – кто этот Сирт? Негодяй, который её обидел?
– Нет. Она видит сны. Из детства я думаю. Это целебный сон. Ты её не торопись будить. Когда она проснётся, ты дай ей время на то, чтобы она привыкла к своему новому положению. Объясни ей всё. Она умная. Всё поймёт. И примет всё. Куда ей теперь деваться? А уж остальное в твоей власти.
Чапос вышел к машине. На небе висел ярко-синий спутник Корби – Эл. Вокруг него, как тонкий и волшебный обруч, переливалось искристое сияние. «К чему бы?» – удивился торговец живым товаром, – «Что за диковина»? Впервые он задумался о неведомых таинственных пространствах того высшего мира, что являл ему свою реальность, но не желал открывать своих тайн. Не вообще впервые, а после тех мучительных лет его безответной любви к синеглазой девочке Нэе, которую он всегда считал обитательницей подобных миров, но которая по неведомому несчастью свалилась на ремесленную окраину столицы, граничащую с подлинными уже свалками жизни Паралеи. Полуобразованный обитатель планеты, он и представления не имел о том, что мир спутника, сияющий и мигающий над ним, необитаем и не создан для человеческих существ, что он мёртв и был таковым всегда от сотворения. А та искристая спираль – это след от орбитальной станции – целого космического города, проносящегося по своей заданной орбите вокруг небесного пажа Паралеи. И только редкая приближённость самого Корби – Эл к орбите Паралеи, случающаяся один раз в двенадцать лет, а также особое состояние атмосферы, создавшей оптическую воздушную линзу, позволило ему увидеть траекторию технологического чуда чужой цивилизации. О которой он и подозревал, но не представлял её своим убогим воображением. И убогим оно было не от рождения или наследственного скудоумия, а от последующей его гнусной жизни, вызвавшей необратимую деградацию его психики, ума, восприимчивости, – души одним словом.
Чапос сел прямо в придорожную пыль, прижав спину к колесу своей машины. В последнее время им всё чаще овладевало безразличие ко всему. Он задрал несчастное зверообразное лицо к лучистому небесному объекту и завыл, как подлинный уже зверь из глубин леса. Тихо, но отчаянно. Как не сможет он никогда увидеть городов Надмирного Отца, в существование которых он верил и чьё сияние он видел, как ему мнилось, теперь, так никогда ему не обрести любви девочки, оставшейся в том времени, когда она и знать ещё не знала о демоне подземелья. Тогда она вполне могла полюбить и его, Чапоса, о чём ему говорили не столько её доверчивые, добрые, хотя и напуганные глаза, сколько нашёптывали собственное самомнение в сцепке с желанием. Многоопытный и неглупый, он, исходя из особенностей сердечного женского устройства, знатоком которого себя мнил, всегда считал Нэю своей добычей. Лишь отложенной до времени, в виду определённой сытости. Так люди хранят приобретённые редчайшие лакомства до дня близкого праздника, питаясь обычной повседневной едой. И вдруг он оказался бессилен против того, кого так и не смог для себя определить. Кем он был? Откуда? Мысль билась о толстые своды черепа, и череп гудел от тупой боли, но не давал ей пробиться наружу, не давал ей обрести крылья, чтобы она, мысль, могла подняться туда, где плавали и мерцали высшие города, в которых не было ему места.