Мистер Селларс улыбнулся, но снова печально:
– Да, из-за этого тоже. Все очень просто, Кристабель. Кроме того, ты не можешь постоянно пробираться ко мне тайком. У тебя будут неприятности с родителями.
– Не будут! – Она рассердилась, хотя и знала, что мистер Селларс прав. Ей становилось вес труднее и труднее выдумывать предлоги, чтобы уехать в одиночку на велосипеде и привезти мальчишке и старику пакеты с хлебом, бутербродами и фруктами от своего школьного обеда. Но она боялась, что если перестанет приезжать, то мальчишка сделает что-то плохое – быть может, увезет куда-нибудь мистера Селларса или сделает ему больно. Ведь ее друг сейчас совсем худой и не очень сильный. А сегодня он выглядит по-настоящему больным. – И вообще, мне все равно, будут ли у меня неприятности.
– Так думать нехорошо, Кристабель, – мягко проговорил мистер Селларс. – Пожалуйста, я очень устал. Я вызову тебя, когда захочу увидеть, и запомни: ты и сейчас совершенно определенно мой друг. Теперь твоя работа – быть Кристабель и делать все, чтобы родители были тобой довольны. Тогда, если я попрошу тебя сделать нечто серьезное и важное, тебе будет легче это сделать.
Она уже слышала подобные речи. Когда ей захотелось сделать такую же прическу, как и у Пальмиры Янычар, певицы, которую она постоянно видела в Сети, мать сказала: «Мы не хотим, чтобы ты выглядела как Пальмира. Мы хотим, чтобы ты выглядела как Кристабель». Что означало: «Н-Е-Т» читается как «нет».
– Но…
– Извини, Кристабель, но я действительно должен отдохнуть. Я очень устал, работая в своем саду – там все так разрослось и перепуталось ветками, – и я должен… – Он на секунду закрыл глаза, и на его странном лице появилась отрешенность, какую она никогда прежде не видела, и это ее снова здорово перепугало. И еще она очень встревожилась – ведь у него больше нет сада с того дня, как он стал жить в этой дыре, ни единого растения. Тогда почему он так сказал?
– Пошли, дурочка, – сказал мальчишка, подойдя вплотную. – El viejo хочет спать. Оставь его в покое.
На какой-то миг Кристабель даже поверила, что он волнуется за мистера Селларса. Но потом вспомнила, как мальчишка лгал и крал, и поняла, что это не так. Она встала и впервые поняла, что означают попадавшиеся в разных историях слова «на ее сердце была тяжесть». Девочка ощутила, что внутри у нее словно появилось нечто тяжелое и весит это нечто миллион фунтов. Она прошла мимо мальчишки и даже не взглянула на него, хотя заметила краем глаза, как он отвесил ей на прощание дурацкий поклон – словно герой какого-нибудь фильма. Мистер Селларс не попрощался. Глаза у него уже были закрыты, а грудь поднималась и опускалась, поднималась и опускалась – быстро, но невысоко.
За обедом Кристабель почти не ела. Папа говорил о всяких плохих вещах на работе и под каким давлением он сейчас оказался – она всегда представляла это давление в образе крыши, которая опускается и давит людей, как в фильме «Убийство в квартире», который она однажды посмотрела у Офелии Вейнер, пока их родители устроили вечеринку на первом этаже, – поэтому он даже не заметил, что Кристабель просто перекладывала еду у себя на тарелке, сдвигая картофельное пюре в забавную на вид кучку, и поэтому со стороны казалось, что она немного съела.
Она попросила разрешения выйти из-за стола и ушла в свою комнату. Особые книгоочки, которые дал ей мистер Селларс, лежали на полу возле кровати. Она посмотрела на них и нахмурилась, потом взяла школьную тетрадку и попробовала решать задачки по арифметике, но в голове у нее вертелись лишь мысли о том, каким больным выглядел мистер Селларс. Он показался ей помятым, словно листок бумаги.
И Кристабель внезапно подумалось: а вдруг мальчишка его отравляет, как в сказке про Белоснежку? Может, он подсыпает что-то нехорошее в кастрюлю с кипятком, вроде того яда, которым плохая королева отравила яблоко? И мистеру Селларсу будет становиться все хуже и хуже.
Она подняла книгоочки, но потом положила их обратно. Он ведь сказал, что свяжется с ней. А если она сама его вызовет, то он рассердится, так ведь? Правда, он никогда по-настоящему на нее не сердился, но все же…
Но что, если мальчишка его действительно травит? А может, ему будет становиться вес хуже и хуже из-за чего-то другого? Разве она не должна принести ему какое-нибудь лекарство? Она не спросила его тогда про лекарство, потому что очень расстроилась, но теперь ей пришло в голову, что ему и в самом деле нужно лекарство. Мальчишка никогда не сможет его раздобыть, зато у мамы Кристабель есть целый шкафчик, набитый всякой всячиной – пластыри и бутылочки, болеутоляющие и многое другое.
Кристабель надела очки и уставилась в темноту перед глазами, все еще размышляя. А вдруг мистер Селларс так рассердится, что велит ей никогда больше с ним не разговаривать и не приходить к нему?
Да, но если он действительно болен? Или отравлен?
Она открыла рот, подумала обо всем этом еще немного и произнесла заветное слово «Румпельштицкин». Произнесла совсем тихо и уже как раз начала гадать, не следует ли сказать его снова, когда услышала голос. Но прозвучал он не из очков:
– Кристабель?
Она подпрыгнула и сорвала очки. В дверях стояла мама – хмурая и со странным выражением на лице.
– Кристабель, я только что говорила с Одрой Патрик.
Кристабель очень боялась, что мама узнает про то, как она вызывает мистера Селларса секретным словом, поэтому сперва даже не сообразила, о чем она говорит.
– С миссис Патрик, Кристабель. С мамой Данаи. – Мама еще больше нахмурилась. – И она сказала, что ты сегодня не приходила в «Синюю птичку». Где ты была после школы? Тебя не было дома почти до четырех. А я ведь тебя спрашивала, как там было в «Птичке», и ты сказала, что прекрасно.
Кристабель никак не могла придумать ответ. Она просто смотрела на мать, пытаясь выдумать очередную ложь вроде тех, которые изобретала прежде, но на сей раз не смогла придумать ничего. Совсем ничего.
– Кристабель, ты меня пугаешь. Где ты была?
«В туннеле, – только и вертелось у нее в голове. – Где были еще мальчишка без переднего зуба, облака ядовитого пара и совсем больной мистер Селларс». Но ничего из этого она не могла сказать вслух, а мать все смотрела на нее, и в воздухе стало нарастать предчувствие Очень Больших Неприятностей (совсем как заполнявший туннель пар), и тут в книгоочках, которые держала Кристабель, что-то неожиданно и негромко щелкнуло.
– Кристабель? – послышался из них голосок мистера Селларса. – Ты меня вызывала?
Совершенно растерявшись, Кристабель взглянула на очки. Потом перевела взгляд на мать. Та тоже смотрела на очки, но лицо ее стало непроницаемым.
– Кристабель? – повторил голосок – тихий, но показавшийся очень громким в наступившей тишине.
– Боже мой… Что тут происходит? – Мать вошла и выхватила очки из руки Кристабель. – Сиди здесь, юная леди, – строго добавила она, напуганная и сердитая одновременно. Потом вышла, хлопнув дверью. А через несколько секунд Кристабель услышала, как она громко разговаривает с папой.
Оставшись в комнате одна, Кристабель немного посидела, глядя куда-то перед собой. В ее ушах все еще раздавался грохот захлопнувшейся двери – громкий, как выстрел из пушки или взрыв бомбы. Потом она уставилась на свои опустевшие руки и зарыдала.
СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Бриллиантовая Дал скончалась
(изображение: Спайсер-Спенс встречается с Папой Иоанном XXIV)
ГОЛОС: Даллас Спайсер-Спенс, известная в прессе как «Бриллиантовая Дал» была обнаружена мертвой в своем швейцарском замке. Причина смерти – сердечный приступ. Ей было 107 лет. В своей яркой жизни Спайсер-Спенс несколько раз выигрывала и проигрывала целые состояния, выходила замуж и разводилась. Однако она стала широко известной личностью благодаря тяжбе в суде Танзании, когда она пыталась назначить шимпанзе Дабу управляющим своего имения, этим она хотела показать свою озабоченность правами живущих в стране приматов, которых продают сотнями для медицинских опытов.
(изображение: Даба сидит за столом и курит сигару)
Спайсер-Спенс выиграла дело, правда, Даба умер уже больше десяти лет тому назад. Дела ее имения сейчас находятся в руках нескольких адвокатов человеческого происхождения…
Рени едва могла двигаться. Все тело пронизывала боль, она очень устала, но страдания тела были ничем по сравнению с всепоглощающей безнадежностью, охватывающей ее. Сил идти дальше не было, не осталось веры, чтобы держаться. Весь мир превратился в твердый монолит, а сама Рени вдруг стала бестелесной, как та река, по которой она только что сбежала.
!Ксаббу успел разложить аккуратный костерок в центре лесной поляны. Эмили, беглянка из Нового Изумрудного Города, дрожала от холода и безразлично смотрела, как ловкие пальцы бабуина берут еще два куска дерева из кучи, приготовленной для костра. Бушмен-бабуин вставил тонкую палку в отверстие толстой, зажал толстую палку коленями и принялся катать тонкую между ладонями, словно хотел расширить отверстие.
Рени почувствовала угрызения совести, глядя, как друг делает всю работу, однако этого было недостаточно, чтобы вывести ее из депрессии.
– !Ксаббу, можно не утруждать себя высеканием огня первобытным способом, – сказала она. – У нас же есть зажигалка Азадора.
Рени протянула !Ксаббу зажигалку, которую так крепко сжимала в руке, пока плыла по реке, что на ней отпечатался рисунок кожи.
«Каковы виртуальные технологии Иноземья? – горько подумала она. – Впечатляет? Ура, ура».
!Ксаббу пристально посмотрел на зажигалку, серьезность, с которой он это делал, показалась Рени комичной – обезьяна пытается понять что-то сложное, доступное лишь человеку.
– Интересно, что означает буква «Я», — спросил он, разглядывая гравировку на корпусе зажигалки.
– Наверное, это имя того ублюдка – мы ведь не знаем полного имени Азадора. – Рени обняла руками колени – в листве зашелестел ветер, близился вечер.
!Ксаббу перевернул зажигалку и посмотрел на Рени.
– Он говорил, что его зовут Николай. Азадор – его фамилия.
– Что? Когда ты говорил с ним об этом?
– Когда ты спала. Он не много сказал, я спрашивал, какой страны это имя, он сказал, что испанское, но его народ – цыгане, а для кочевников Испания ничем не лучше любой другой страны. Он сказал, что его имя Николай – хорошее цыганское имя.
– Черт! – Несмотря на неприязнь к Азадору, Рени не понравилось, что тот сказал !Ксаббу за пять минут больше, чем ей за несколько дней. – Ну что ж, тогда мы никогда не узнаем, что значит эта «Я». Может, она принадлежала его отцу? А может, он ее украл. Я больше склоняюсь ко второму.
!Ксаббу удалось зажечь зажигалку своими не совсем человеческими руками, вспыхнуло крошечное пламя, оно не колебалось даже от усилившегося ветра. Когда дрова разгорелись, !Ксаббу передал зажигалку Рени, та забрала ее и сунула в карман своего потрепанного спортивного костюма.
– Что-то ты сегодня печальна, – сказал он ей.
– А что, есть повод для веселья? – К чему зря говорить об очевидном. – Настоящее имя Азадора меньше всего должно волновать нас сейчас. Мы застряли в середине этой идиотской симуляции без лодки, мы не знаем, что за кровожадные монстры бродят вокруг, а чтобы стало еще интереснее, вся Сеть начинает разваливаться.
– Да, странно и жутко было смотреть, как весь мир меняется, – ответил !Ксаббу. – Но ведь мы уже видели такое. Эмили, то, что произошло с нами на реке во дворце Пугала, такое случалось раньше?
Девушка подняла к нему печальный взгляд, в ее огромных глазах читалась безнадежность.
– Я не знаю.
– Ты ничего от нее не узнаешь, – сказала Рени, – Поверь мне, такое здесь уже случалось. И будет происходить. Что-то не в порядке со всей системой.
– Возможно, у них есть враги, – предположил !Ксаббу. – Люди Грааля навредили многим – возможно, те им мстят.
– Надеюсь. – Рени бросила в костер упавший стручок, он почернел и свернулся. – Я скажу тебе, что происходит. Они сделали себе огромную Сеть, потратили многие миллиарды на нее. Помнишь, Сингх говорил, что они наняли тысячи программистов? Так вот, получилось как при строительстве небоскреба. У них, видимо, проявился синдром больного здания.
– Синдром больного здания? – !Ксаббу повернулся спиной к костру и медленно водил хвостом из стороны в сторону от приятного тепла, словно дирижировал языками пламени.
– Когда кто-то создает сложную систему и запечатывает ее, мелочи начинают превращаться в проблемы из-за того, что система запечатана. Со временем небольшая трещина в вентиляции превращается в серьезную угрозу. Или скажем, человек заболел – система разрушена, – У нее не было сил подползти поближе к огню, но все равно пламя костра, живое, дающее тепло, чуть-чуть приободрило Рени. – Они что-то не учли, а может, кто-то из программистов сделал это нарочно. Система разваливается.
– Но ведь это хорошо, разве нет?
– Но только не сейчас, когда мы внутри системы. !Ксаббу, мы же пока не представляем, как отсюда выбраться. Кто знает, как отразится на нас развал системы. – Она вздохнула. – А что будет со всеми детьми, со Стивеном? А вдруг только система поддерживает их жизнь? Они тоже заперты здесь, как и мы.
Как только она это произнесла, ее прошибла дрожь, не имеющая ничего общего с речным ветром.
– О господи! – простонала она. – Господь всемогущий. Я идиотка! Почему я не подумала об этом раньше?
– В чем дело, Рени? – !Ксаббу смотрел на нее, – Ты чем-то сильно расстроена.
– Я всегда думала, что если станет совсем плохо, кто-нибудь откроет резервуары и вытащит нас из Сети. Возможно, это больно, как говорил Фредерикс, а может, и нет. Но я только сейчас поняла, что мы все будем как Стивен.
– Не понял.
– Мы находимся в коме, !Ксаббу! Ты и я! Даже если они нас вытащат из резервуаров, мы не проснемся, мы останемся там. Все равно что мертвые. Как мой брат. – Она вдруг расплакалась, хотя Рени казалось, что она давно выплакала все слезы.
– Ты уверена?
– Я ни в чем не уверена! – Она терла глаза, злясь на себя, – Но похоже на правду, разве нет? Что-то засасывает тебя и не выпускает назад в физическую оболочку разве не это произошло со Стивеном, с внучкой Кван Ли и всеми остальными?
!Ксаббу молчал.
– Если все так, – наконец заговорил он медленно, размышляя, – значит ли это, что Стивен здесь? Где-то в Сети Иноземья с телом, как у нас?
Рени поразила эта мысль.
– Я никогда об этом не думала. О господи. Я никогда не думала об этом.
Ее сны были пугающими и беспокойными. Последний был длинной бессвязной историей, начавшейся с того, что она бежала за Стивеном в доме, полном длинных разветвляющихся коридоров; его шаги всегда звучали впереди, но сам он был как тень, как движущееся пятно, исчезающее за поворотом, и всегда слишком далеко.
А сам дом, как она начала понимать, тоже был живым – лишь нечеткость сна помешала ей сразу разглядеть эластичность стен и округлость коридоров, напоминающих внутренность кишок. Рени чувствовала удивительно медленное дыхание: вдох, затем через несколько минут выдох, она знала, что должна догнать Стивена прежде, чем он углубится в это существо и останется там навсегда, усвоенный и переваренный, безвозвратно изменившийся.
Извивающиеся коридоры закончились перед бездонной темной пропастью, которая уходила вниз, постепенно сужаясь, словно огромная перевернутая черная гора воздуха. В глубине слышались голоса, жалобные крики, напоминающие птичий гомон. Стивен падал – она почему-то знала это, у нее было лишь несколько секунд, чтобы решить: прыгать вслед за ним или остаться. Сзади послышался голос !Ксаббу, он просил Рени не спешить, подождать его, но !Ксаббу ничего не понимал, а объяснять было уже некогда. Она подошла к самому краю бездны и приготовилась к прыжку, но тут кто-то схватил ее за руку.
– Вперед! – закричала она. – Он падает! Пусти меня!
– Рени, прекрати, – ее держали еще крепче, – Ты сейчас свалишься в реку. Прекрати.
Перед ней простиралась темнота, пропасть вдруг стала длиннее и уже, пока не превратилась в черный поток – Стикс, проносящийся мимо. Если она бросится в него, река принесет ее к брату…
– Рени, проснись!
Она открыла глаза. Настоящая река – хотя какой смысл употреблять слово «настоящий» в этом мире – журчала в нескольких метрах внизу, Рени различила ее лишь благодаря мерцанию воды и волнистому отражению луны. Она стояла на четвереньках у самого осыпающегося обрыва, а !Ксаббу тащил ее за руку, цепляясь ногами за корни дерева.
– Я… – Она потерла глаза. – Мне снился сон.
– Я догадался. – Он помог ей подняться на ноги и отпустил руку.
Рени поплелась назад к костру. Эмили лежала, свернувшись калачиком поближе к догорающему костру, она дышала ровно, ее лицо эльфа покоилось на согнутой руке, отчего немного искажалось.
– Разве теперь не моя очередь дежурить, !Ксаббу? – спросила Рени, продолжая тереть глаза. – Сколько времени я проспала?
– Не важно. Ты устала, а я нет.
Искушение снова провалиться в сон, пусть даже неприятный, было велико. Все лучше, чем эта мрачная явь.
– Нет, это нечестно.
– Мне нравится предвкушать сон. Так делают охотники, так учила меня семья отца. Во всяком случае, Рени, ты всем нужна, очень нужна, мы не сможем обойтись без тебя. Ты должна отдохнуть.
– Я нужна? Хорошо сказано, – Она опустилась на землю. Голова будто была сделана из бетона. А шея слишком слаба, чтобы держать ее поднятой больше нескольких секунд. Идти некуда, делать нечего, нечем даже отвлечься от своих страданий. Она вдруг поняла, почему отец вечно стремился к забвению. – От меня пользы как от… как от… Не знаю. Но все равно совсем мало.
– Ты ошибаешься. – !Ксаббу подложил дров в костер, потом повернулся к ней, его поза выглядела странно даже для бабуина. – Ты просто не знаешь.
– Не знаю чего?
– Как ты нужна.
Рени не хотела, чтобы ее пытались ободрить, даже !Ксаббу.
– Послушай, я тебе благодарна, но я сама знаю, что могу, а чего не могу. А сейчас я вышла за пределы своих возможностей, мы все вышли.
Она попыталась призвать всю оставшуюся энергию, чтобы объяснить ему – пусть поймет, насколько безнадежно их положение – но энергии больше не было.
– Разве ты не видишь? Мы боремся с чем-то намного большим, чем мы могли предположить, !Ксаббу. И мы ничего пока не сделали, ничего! Мы не только не нанесли ущерба Братству Грааля, они даже не знают, что мы здесь. И им будет все равно, если и узнают. Мы – шутка, стайка блох, решившая побить слона. – Ее голос подозрительно дрожал. Она закусила нижнюю губу, потому что решила больше не плакать. – Мы были так глупы. Как мы могли вообразить, что сможем что-то сделать с таким огромным и могущественным врагом?
!Ксаббу сидел на пятках и молчал, в руке он держал палку для костра. Он смотрел на пламя, словно читал чрезвычайно сложный абзац учебника.
– Но ты ведь возлюбленная Дикобраз, – наконец сказал он. От неожиданности Рени засмеялась.
– Я – что?
– Дикобраз. Она – невестка Дедушки Богомола и в некотором роде самая любимая для него из всех. Я как-то говорил, что расскажу тебе последнюю историю Богомола.
– !Ксаббу, вряд ли у меня хватит сил.
– Рени, я ни о чем не просил тебя. Сейчас прошу. Пожалуйста, послушай историю.
Она подняла глаза от костра, удивленная его настойчивостью. Упрашивающий бабуин с поднятыми в мольбе ручками выглядел уморительно, но она не засмеялась, не могла. !Ксаббу сказал правду. Он никогда ни о чем не просил ее.
– Хорошо, рассказывай.
!Ксаббу кивнул, потом опустил мордочку к земле, раздумывая.
– Это последняя история Богомола, – наконец начал он. – Не потому, что нет других историй, их очень много, ты их еще не знаешь, просто это последнее, что случилось с ним в этом мире.
– Это печальная история? Не знаю, могу ли воспринимать печальные истории сейчас.
– Все самые важные истории – печальные, – сказал он в ответ. – Либо то, что происходит в истории, либо то, что происходит потом. – Он протянул свою лапку и коснулся ее руки. – Пожалуйста, послушай, Рени.
Она устало кивнула.
– Случилось это в конце жизни Дедушки Богомола. Тогда уже черные люди, а может и белые тоже, пришли на земли моих предков. Мы знаем об этом потому, что там упоминаются овцы, которые появились в наших краях с приходом черных пастухов. Они пригоняли огромные отары на пастбища с нежной травой – ей раньше питались все животные, которых Дедушка Богомол и его охотники так любили, – антилопы канна, газели, бубалы.
Богомол увидел овец и понял, что это новые животные. Он охотился на них, и ему понравилось, что это так просто, но, с другой стороны, и тревожило – странно ведь видеть, что существа так безвольно встречают смерть. Но когда он подстрелил пару овец из своего лука, пришли черные люди, которым они принадлежали. Их было много, как муравьев, они побили его. Наконец ему удалось натянуть на себя накидку из бубалы, его колдовство ослепило врагов. И он смог убежать. Ему удалось унести тех двух овец, что он подстрелил, но его здорово избили. Когда он добрел до своего крааля, он совсем устал, тело опухло и кровоточило. Он почувствовал, что умирает.
Богомол сказал своей семье: «Мне нехорошо, они убили меня, те, что не принадлежат к Первым Людям». И он проклял пришельцев словами: «Проклинаю их. Они потеряют свой огонь, они потеряют своих овец, жить они будут, как клеши, питаясь сырой пищей». Но лучше ему не стало, он почувствовал, что мир вокруг темнеет. Он понял, что для Первых Людей нет в нем больше места.
Рени поняла, что это была первая параллель, которую !Ксаббу хотел провести между ее собственной беспомощностью и страданиями Дедушки Богомола. Она слегка рассердилась на такой примитивный психологический прием, но возвышенная серьезность голоса !Ксаббу смягчила впечатление. Он читал ей наставления из Ветхого Завета своего народа. Это что-то значило.
– Он призвал к себе всю свою семью, – продолжал !Ксаббу, – жену Крольчиху, сына Радугу и возлюбленную невестку Дикобраз, двух их сыновей, внуков Богомола, их звали Мангуст и Младшая Радуга. Дикобраз со своим большим сердцем и чутким взором первая поняла, что с отчимом что-то не так. Не понравились ей и овцы, такие странные на ее взгляд. «Посмотри, – сказала она мужу Радуге, – посмотри на этих животных, которых принес твой отец».
Но Богомол велел им всем молчать и заговорил: «Я ослаб от боли, горло мое опухло, я не могу говорить и есть этих овец. Дикобраз, пойди к своему отцу, тому, что зовется Всепоглощающим, попроси его прийти и помочь съесть этих овец».
Дикобраз испугалась и сказала: «Нет, Дедушка, если отец придет, никому ничего не достанется. После него ничего не остается».
Но Богомол настаивал. «Пойди туда к старику Всепожирающему и попроси прийти, чтобы он помог мне съесть этих овец. Сердце мое горюет, я хочу, чтобы старик пришел. Когда он придет, я снова смогу свободно говорить, сейчас у меня распухло горло и мне трудно говорить. Давайте приготовим овец и угостим твоего отца».
Дикобраз сказала: «Ты не хочешь, чтобы старик приходил. Позволь, я дам тебе мяса газели, чтобы ты насытил свой живот».
Богомол отрицательно покачал головой. «Это мясо побелело от старости. Я буду есть этих овец – свежее мясо, – но ты должна позвать своего отца, чтобы он мне помог».
Опечалилась Дикобраз, и переполнил ее страх, потому что Богомол никогда не был так болен и несчастен, что-то должно было произойти. «Я пойду за ним, завтра он будет здесь. Тогда ты увидишь его своими глазами, этого жуткого старика».
Богомол успокоился и уснул. Но даже во сне он вскрикивал от боли. Дикобраз велела своим сыновьям Младшей Радуге и Мангусту взять мясо газели и спрятать его, а еще взять копье Радуги и тоже спрятать. А потом она отправилась в путь.
На все, что ей попадалось в пути, она смотрела глазами своего сердца и говорила себе: «Завтра этого уже не будет. Завтра этого уже не будет», Но вот она добралась до жилища своего отца, она не могла подойти к нему, поэтому крикнула с расстояния: «Богомол, твой двоюродный брат просит тебя прийти и помочь съесть овец, потому что сердце его в печали». И она тут же заспешила к семье, в крааль Дедушки Богомола.
Богомол спросил ее: «Где же твой отец?»
Дикобраз ответила: «Он уже в пути. Посмотри на куст, что стоит перед нами, нет ли там тени падающей сверху?»
Богомол посмотрел, но ничего не увидел.
Дикобраз сказала: «Жди, когда куст упадет, Когда ты увидишь, что исчезли все кусты позади него, ищи тень. Его язык слижет все кусты в округе еще до того, как он покажется из-за холма. Потом ты увидишь его, и не станет кустов во всей округе, и у нас больше не будет защиты».
Богомол ответил: «Я ничего не вижу». Теперь и он испугался, но ведь он сам пригласил Всепожирающего, и Всепожирающий приближался.
Дикобраз сказала: «Ты увидишь огненный язык в темноте, все, что встретится на его пути, исчезнет – его рот поглотит все». И она ушла, вынула спрятанное мясо и дала его своим сыновьям, чтобы они подкрепились перед грядущими испытаниями.
На ожидающего Богомола упала огромная тень. Он позвал Дикобраз: «О дочь моя, почему стало так темно? Ведь на небе нет туч». Только сейчас он понял, что наделал, и испугался.
А Всепожирающий сказал глухим голосом: «Меня пригласили. Теперь ты должен меня покормить». И он расположился в краале Богомола и принялся поглощать все подряд, а в центре огромного рта, что находился в центре темной фигуры, был огненный язык. Сначала он съел овец и прожевал их кости, проглотил их шкуры. Покончив с ними, он принялся за остальное мясо, потом пошли в ход дыни, коренья, все зерно, мука и овощи. Затем он стал пожирать строения и палки для копания, деревья и даже камни. Когда он проглотил Радугу, сына Богомола, Дикобраз схватила своих сыновей и убежала. Тогда Всепожирающий схватил жену Богомола, Скального Кролика, и сожрал ее, а затем наступил черед и самого Богомола, исчезнувшего в растянувшемся от края до края желудке.
Дикобраз схватила копье, спрятанное ее сыновьями, раскалила его в огне, пока оно не засветилось, потом она устроила проверку своим сыновьям, смогут ли они выдержать то, что предстоит. Она принялась прикладывать раскаленное копье к их лбам, глазам, носам и ушам, чтобы убедиться, что они будут храбрыми и поймут, что надо делать. Глаза Мангуста наполнились слезами, и она сказала: «Ты слабый, будешь сидеть по левую руку моего отца». А глаза Младшей Радуги становились только суше, сколько она ни прижимала копье к его телу, тогда она сказала: «Ты – сильный, будешь сидеть по правую руку от моего отца». Потом она повела их в огонь, и они уселись по бокам Всепожирающего, который все еще не наелся, хотя съел почти все вокруг.
Вот-вот он съест и их тоже, но братья схватили его за руки и потянули назад, пытаясь завалить на землю. Они с трудом сдерживали его мощь, а огненный язык обжигал их. Тогда Младший радуга выхватил копье отца и по приказу матери Дикобраз распорол брюхо Всепожирающего. С помощью брата Мангуста он раскрыл брюхо, и все, что тот сожрал, хлынуло на них потоком: мясо, коренья, деревья и кусты, люди, Даже Дедушка Богомол вышел на свободу, он стал другим, молчаливым.
Дикобраз сказала: «Мне кажется, что все переменилось. Пришло время поискать новое место. Мы оставим здесь моего отца Всепоглощающего, пусть лежит в краале. Мы же уйдем подальше. Мы найдем новое место». И она повела своего свекра и всю семью прочь из этих мест, туда, где они живут и поныне.
Рени настолько потряс образ Богомола, скорчившегося от страха, когда небо потемнело и Всепожирающий навис над ним, что она не сразу поняла, что рассказ окончен. По недомыслию бог бушменов призвал самое жуткое чудовище – а она разве сделала не то же самое?
– Я… Я не уверена, что все поняла, – наконец заговорила она. История была не так ужасна, как она опасалась, но благополучный конец не уравновесил ужаса всего происшедшего с героями. – Что же это означает? Извини, !Ксаббу, я не нарочно. Очень впечатляющая история.
Бабуин явно устал, вид его был печален.
– Разве ты не узнала там себя, Рени? Что ты, как Дикобраз, нужна нам? Что ты, как возлюбленная невестка Богомола, действовала, когда все растерялись? Мы так надеемся, что ты сумеешь вывести нас отсюда.
– Не надо! – Ее охватила ярость. – Это нечестно – я не хочу, чтобы на меня надеялись! Всю жизнь я должна кого-то тащить на себе. А если я заблуждаюсь? А что, если у меня не хватит сил?
!Ксаббу не согласился с ней.
– Нам не нужно, чтобы ты нас тащила на себе, Рени. Нам нужно, чтобы ты вела нас. Нам нужно, чтобы ты смотрела глазами твоего сердца и направляла нас туда, куда они укажут.
– Но я не могу, !Ксаббу. У меня нет сил. Я больше не могу сражаться с чудовищами. – История про Всепожирающего смешалась в голове с ее собственными сновидениями и призрачными существами этих нереальных миров. – Я – не Дикобраз. Я не ласковая и не практичная. Нет в моем сердце никаких глаз.
– Зато у тебя такие же колючки, как у нее. – Губы бабуина растянулись в горькой улыбке. – Мне кажется, ты видишь куда больше, чем думаешь, Рени Сулавейо.
Проснулась Эмили, она лежала и молча смотрела на них, белки глаз отражали свет занимающейся зари. Рени стало стыдно, что она ее разбудила – все устали, всем нужен был отдых, – даже легкий укор совести вызвал новую волну раздражения.
– Ладно, хватит мистической чуши, !Ксаббу. Я этого не понимаю. Никогда не понимала. Я не хочу сказать, что ты не прав, просто этот язык мне непонятен. А что ты сам собираешься делать с этим – Братством Грааля, этой сетью, из которой нам не выбраться? У тебя есть план?
!Ксаббу застыл, словно пораженный ее горячностью. Ей стало стыдно за свое учащенное дыхание, за то, что не сдержалась. Но !Ксаббу не стал ни спорить, ни оправдываться. Он просто многозначительно кивнул.
– Я не хочу дразнить тебя, Рени, и говорить то, чего ты не понимаешь, но снова повторю, что ты сейчас смотрела глазами своего сердца. Ты говорила правду. – На него тоже нашло оцепенение. – Да, я действительно не знаю, что я должен делать. Я рассказываю тебе истории, а сам забыл свою собственную.
Она вдруг испугалась, что он от них уйдет – уйдет от нее – отправится в одиночку по этой реке-джунглям.
– Я не хотела.
Он поднял лапу.
– Ты права. Я забыл свое предназначение. Во сне я видел, что все Первые Люди должны собраться вместе. Именно поэтому я принял такую форму. – Он показал на свои мохнатые конечности. – Тогда я станцую.
Вот уж этого Рени никак не ожидала.
– Что ты сделаешь?
– Станцую, – Он повертелся, проверяя почву. – Я не буду шуметь. Можешь спать, если хочешь.
Рени смотрела во все глаза, не зная, что сказать. Эмили тоже смотрела настороженно, но в ее глазах появился блеск, словно история Богомола тронула ее. !Ксаббу прошел по кругу, чертя на земле линию, потом остановился и посмотрел на небо. На горизонте загоралась заря. Он медленно поворачивался к солнцу, и Рени вспомнила другую его историю. !Ксаббу рассказывал ей, что его народ верил, что алый свет зари – это охотник Утренняя Звезда, возвращающийся домой к своей невесте Рыси.