– Я заплачу в таком раскладе.
– Мне потом отдашь, все равно идти извиняться. Жанна Бальзамова, хех!
– Ненавижу ханжество! – буркнул Эндерс. – У них шаг в сторону – кощунство. Веселое слово – святотатство.
– Старая нация держится за свои фетиши, как дряхлая бабка за платье из юности. У немцев не так?
– Пес их знает этих немцев! Я жил в Германии в русской среде. И то! При первых признаках совершеннолетия вернулся. Родители, конечно, в шок.
– А почему вернулся? Ты так и не рассказывал.
– Так до дому, батьку, до дому! – усмехнулся Сергей. – Есть такая легенда, что мамелюкскому султану Египта, бывшему рабу-кыпчкаку, который находился на пике богатства и могущества, принесли пучок сухого ковыля, и султан бросил царство, войско, гарем и рванул до дому в Половецкую степь. Вот и я… пока, правда, не доехал. Сейчас бабла поднакоплю, да на родину. Дом поставлю, женюсь на хохлушке.
– Никуда ты не поедешь.
– Я хотя бы об этом мечтаю! – возразил Сергей. – Степь сниться. А тут…
– Здесь далеко не степь. Здесь арктическая пустыня. Ничего, – сказал Боб, тряхнув головой. – Ничего, разберемся. Тебя куда подвезти?
– В Тургород. Не по пути? Тогда я сам. Пока.
– Пока, – они обменялись рукопожатием, Эндерс вышел, а Боб еще некоторое время смотрел через лобовое стекло на краешек неба, синеющего между серыми высотными домами.
Боб долго открывал входную дверь домой, проходя по гостиной…
…………….
… изучал в интернете славную биографию генерала Шустрова, когда на первом этаже раздался дробный звон, который бывает, когда лупят ложкой по кастрюле. И голос Артура, вопивший «сюда, сюда!».
Боб выскочил в коридорчик. С мансарды по винтовой лесенке скатилась испуганная Лора в розовой пижаме. Они устремились на первый этаж.
Посреди обеденной зоны стоял Артур, производивший дикий грохот, подкрепляемый собственным криком.
– Добрый вечер, мама с папой, – поприветствовал он ошеломленных родителей. – Сразу попрошу: без ругани!
– Арти, что случилось?! – озабоченная до нельзя выдохнула Лора.
– Присаживайтесь, – он сделал приглашающий жест к столу.
Посредине ярко освещенного стола развалилось большое блюдо, в котором, пересыпаясь и дымя, поблескивал морковно-слезящийся рис, рядом – три пиалы для чая.
– Я решил, что у нас сегодня семейный ужин. Это плов, – объяснил Артур вытянувшимся лицам с округлившимися глазами. – Пап, садись.
– Ну что ж, – Боб неловко занял место за столом. – А зачем такая… воздушная тревога?
Артур развел руками:
– Как иначе вас от компьютеров оторвать? Мам, – Лора присела с краю, готовая в любой миг вскочить.
– Ты снимать будешь? Я тогда бы переоделась и накрасилась. Некрасиво получится.
Артур поправил блюдо с пловом, стал разливать по пиалам чай.
– Не буду я ничего снимать. Просто предлагаю поесть. Данное кушанье приготовлено лично мной. Да как! По классическому узбекскому рецепту. Мало того! Приготовлено на живом огне в настоящем казане. Сюда я, правда, уже в пластике дотащил. Но…. Даже дымком тянет. Вы понюхайте!
– Похоже, – согласился Боб. – Тянет.
– А! Это конкурс какой-то, – высказала догадку Лора. – Конкурс, да?
Артур сел приподнял высоко пиалу, отхлебнул, поставил.
– Вы попробуйте, – попросил.
Лора все озиралась в поисках съемочной группы или иного подвоха. Боб тоже имел замороченный вид.
– Это вкусно, – уговаривал Артур.
– Я такое жирное вообще-то… – нерешительно сказала Лора. – Если только ложечку.
– В идеале плов едят руками. Но для дам можно сделать исключение, – Артур передал матери ложку.
Она черпнула несколько рисинок, отправила в рот, пожевала передними зубами.
– Очень вкусно. – согласилась. – Что дальше?
– Ничего. Посидим.
– А-а, – протянула Лора, многозначительно улыбнулась, якобы распознав всю фишку, и откинулась на спинку, скрестив руки на груди.
– Руками говоришь, – Боб с сомнением смотрел на гору риса. – Можно и руками. Ничего сложного. Руками.
– Смотри, пап. Вот так, – Артур показал. Боб неуклюже повторил, отправив в рот щепоть плова. – Как?
Боб, работая челюстями, мимикой показал, что ничего.
– Самое главное, что на огне, – отметил Артур. – Есть тут неподалеку одно безлюдное местечко, я вас туда обязательно свожу. Там можно огонь разводить, и никто ничего не скажет. Там на костре и приготовлен этот шедевр. Ну, для меня – шедевр. При том, что казан…. Это такой большой котелок, – объяснил в сторону матери.
– А его мыли? Котелок.
– Обязательно. А поскольку я профан в кулинарии, был у меня шеф-повар узбек Саша, но он не Саша понятно. Там имя – не выговоришь.
– С узбеком переписываешься? Это же в Азии, да?
– Ты, Ларис, отстала от жизни, – сказал Боб. – Тайный узбек всюду, он не только в Азии. – Он потянул еще одну горсть плова, рука сбилась с курса, жирный рис просыпался на грудь.
– Тут практика нужна.
– Практика чего? – раздраженно произнес Боб. – Практика есть руками?
Артур пожал плечами.
– Традиция такая.
Боб закипел необъяснимой злостью.
– А почему я должен следовать таким традициям?! Современные люди, и вдруг есть руками. Зачем? – Боб закатил глаза. – Есть прогресс нормальный, необратимый, а находятся кадры, которые хотят этот прогресс куда-то обратить. Навязать традиции, обряды. Для чего люди вообще с деревьев слезли? Ешь бананы – традиция. Но ведь слезли! И начали развиваться, в том числе в методах пожрать. Сначала плоскими камнями или ракушками черпали, потом догадались до деревянных ложек. Это же кто-то сидел! Он изобретал!! Чтобы взять это чертово полено, разрубить на четыре части, взять одну часть и вытесывать из нее ложку. Ночами сидел человек и вытесывал каменным скребком ложку. Годами ее доводили до оптимальной формы. Веками! Это подвижники были, они жизнь положили за ложки! Их жгли на кострах, они не бросили ложки! Все на алтарь будущих поколений, – Боб шлепал ладонью по столу. – А дальше искусство изобретателя дошло и до металлических ложек – алюминиевых и серебряных. И все для того, чтобы в двадцать первом веке образованный человек, кандидат наук ел руками. Так решил узбек Саша! Саша – авторитет, а отец им – фраер с косичками. Отец у них агрессор, милитарист, он желает в пепел обратить планету. А мирный узбек варит плов, и он, конечно, нам милее! Он нам ближе! По духу, по образу жизни, а где образ жизни немного отличается, так мы подстроимся! Мы возьмем те традиции и выбросим ложку. Нашу русскую деревянную ложку, расписанную под хохлому, мы бросим. А нам не надо! Зачем? Можно и руками. Зачем нам этот борщ, если есть плов? Плов всему голова! – Боб резко поднялся, двинув стол от себя. – Плов всему голова! А мы – нет, мы не нужны. Идите в жопу, поколение! У нас свои теперь забавы. А что? Была и Римская империя без римлян. Две! Две империи было без римлян, опыт есть! Россия без русских тоже неплохо. Только придется есть руками!!!
– Глуши уже истерику, – крикнул Артур.
– Арти, – позвала Лора, она беспокойно растирала руки от локтей до плеч.
– Артур Борисович я! Какие арти, – огрызнулся сын.
– О-о! – Боб вскинул руки. – Вспомнил, что Борисович! И на том спасибо сынок. От всей гнилой души спасибо, – Боб поклонился, стукнув лбом о стол. – А то все чурался. Все ему было неприятно. Куда вы мир ведете, плевался он. Сволочи вы! А мы нет. Я хороший. Я, мол, к этому всему отношения не имею, а деньги отцовы я возьму не побрезгую. Если ему платят за мерзкие дела, то меня это не касается. Нормально! Очень все правильно! А ты! Ты, сынок, выбрал себе стезю? Как ты будешь в этом мире пробиваться, расскажи. Кем ты станешь?
– Ветеринаром, – спокойно сказал Артур.
Спокойно сказал, как о само собой разумеющимся. И как-то сразу всем стало понятно, что это не оговорка «на отвали», а действительность, такой жизненный план у этого красивого юноши из лакированной семьи.
Лора продолжала растирать предплечья, а выдохшийся Боб присел, придвинул к себе стол и обессилено сложил на него руки.
– Арт… Артур, – жалко прошептала Лора. – Ты же еще подумаешь? – не дождавшись ответа, она вдруг схватила в кулачек риса со стола и размазала по губам.
Артур хладнокровно молчал.
– Понятно, – Боб врезался ногтями себе в щеку. – Это, действительно, стоящая профессия. Давно такое решение? – Артур покрутил кистью руки, что означало не так давно, но и не вчера. – Что ж. Ясно. А я дурак разные знакомства поддерживаю среди профессуры. Но раз не надо – проще, – Боб покашлял. – С другой стороны, ну а что? Это же благородно – лечить животных. Благородных животных можно лечить, – Боб обращался теперь к жене. – Это же тигры, львы, орлы…. Это и любопытно! А в мире людей что интересного? Гнилуха одна. А тут и перспективы могут быть блестящие. Я слышал, есть европейского уровня ветеринары, они только и переезжают из Лондона в Париж через Рим. Консультации дают за приличные деньги. Лекции читают в престижных университетах.
– Я тоже слышала, – расцвела Лора. – Это целая наука. И спокойней, чем эта биржевая суета: там купить, здесь продать, а клиент все равно не доволен…. Зверь и не предаст никогда, не то, что люди. Животные они надежные, искать их не надо, они тебе не будут сбрасывать – «я за рулем не могу говорить». Фауна – прекрасна, что говорить? Если этим глубоко заниматься, то это и не ветеринар….
– Зоология, да, – подсказал Боб. – Важнейшая часть биологии. А биология – дело престижное. Видел я в гостинице биологический симпозиум, так там и пресса, и журналисты, и телевидение. Ярко. Так что молодец, Артур. Куда будем поступать? Давай уже заранее прикидывать, биологический? Я справки наведу, найдем нужных людей. Какой ВУЗ?
Артур отпил остывшего чая, повозил пиалу по поверхности стола.
– Дело в том, что я поступать не слишком тороплюсь. После школы планирую поработать, жизнь посмотреть. А там, возможно, армия.
Боб ударил лбом в столешницу, потом судорожно хихикая начал биться в нее. Окончив представление, сказал сдавленным голосом:
– Ты меня сегодня доконать хочешь? До инфаркта довести?! Лор, поговори сама, я больше не могу, – встал, ушел, тотчас вернулся. – Какая армия, Артур. Да даже в мирное время это дело люмпенов, а сейчас тревожно.
– Не без твоих скромных заслуг, не так ли? – прищурился Артур.
– А я что? Я не военачальник. Ну, хорошо! Да в определенных настроениях я отчасти виноват. Но дело-то не в этом, – он положил Артуру руку на плечо. – Ты талантливый ребенок. То есть, талантливый человек. С твоей памятью, с твоей логикой можешь много достичь. Понимаешь, время такое, что нужно цепляться за каждую возможность, нужно карабкаться, опрокидывая всех, кто мешает. Надо грызть и выгрызать! Иначе никак. Жизнь такова, что не может человек себе позволить жить, как ему хочется!
– А почему, собственно?
– Потому. Это очевидно ясно. Каждый должен…
– Слово «должен» неразрывно со словом «обещал», в противном случае оно не имеет смысла, – Артур аккуратно снял с себя руку отца, поднялся. – Спасибо за теплый семейный ужин. Я к себе, – у лестницы он обернулся. – Плов не выбрасывайте. Он кому-нибудь будет нужнее.
Гора риса, пустые чашки – они не понадобились, растерянные родители. Боб с красным лицом ладошкой трет левый глаз, на щеке его следы ногтей. Это были настоящие эмоции, которых он не испытывал в постановочных скандалах на телешоу, и эти эмоции его опустошили. Лора в розовой пижаме смята и валяется в углу, как старый глянцевый журнал.
Боб берет ложку, садится на место Артура и ест плов, он ест как машина – не меняя позы, однотипными движениями. Рисинки раскатываются по столу, падают на пол, морковные лепестки отлетают в стену, прилипают к щекам. Боб запускает ложку в самую середину, разрывая, разрушая первозданное блюдо, обсасывает с наслаждением кусочки мяса, закидывает рис в рот, не донося ложки, а каждый четвертый черпачок он с шумом втягивает губами, и жует, жует, жует. Кадык гуляет как поршень, взгляд перед собой, раз – ложка ко рту, два – ложка в плов, оборот, и снова раз. Попадающиеся кости он складывает перед собой, мелкие косточки сплевывает, жир загустевает в уголках рта, а он все жует, жует.
5.
На следующий день оскалилась осень. Небо повернулось хмурой стороной, заросшей водянистой оболочкой, скользким студнем нависающей над землей, в которую влипли уже мертвые павшие листья. Серая сеть, казалось, наброшена на поселок, где по линиям электропередач постукивал неторопливый ветер.
В такую погоду выходить из дома не хочется, а надо ехать взятку давать.
Боб неохотно собирался. Позвонил жене.
«Доброе утро», – «Привет», – «Как дела», – «Нормально», – «А ты не знаешь где зонтик мой?», – «Нет».
Она имеет право на обиду, вчера он ей сказал о том, что негодная мать прозевала сына, иди, занимайся своими сделками-фьючерсами. Там, в виртуальном мире ты – бизнесвумен, а по жизни – курица курицей.
Боб спустился вниз, спугнув домохозяйку – курносую тетку поразительно широкобедрую, – главным условием сотрудничества с которой было не попадаться хозяевам на глаза.
– Извините, Борис Олегович, я уже ухожу.
– А вам не попадался черный зонтик, Олеся…м….
– Викторовна. Здесь в шкафу.
– Спасибо.
По всем жестам Боба, по всем позам видно, что ему ничего не хочется, и он оттягивает момент выхода из дома.
В столовой не осталось и следа от вчерашнего плова. Боб налил уже вторую с утра чашку кофе. Любимая кружка осталась стоять перед ноутбуком, куда один за другим летят сообщения. Боб их не видит.
Наверное, в это время на город Тургород надвигается энергичный вихрь в виде бригады Сереги Эндерса. Пройдет незначительный отрезок времени, и мысли тургородцев счастливо потекут в правильную сторону.
Может быть, сейчас генерал Шустров готовится к приему подношений, а капитан Петенев приник щекой к генеральскому лампасу в надежде, что ему под стол тоже перепадет случайная долька. Президент Америки, как следует, навредив России, пишет в твиттер по-английски, готовясь ко сну.
Криштиану Роналду зашнуровывает бутсы перед тренировкой и думает на португальском о том, какая сволочь этот Месси.
Вождь мирового пролетариата сквозь сомкнутые веки наблюдает из мавзолея развитие капитализма в России. Сверяет сегодняшний день со своей знаменитой книгой – сходится. Впору второй том сочинять.
Карл Маркс записал в дневнике: «Главный недостаток всего предшествующего материализма заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно». Гениальный человек! Кто еще столь изощренно выразит простую мысль, что Феербах – чмо.
А Пушкин Александр Сергеевич получил очередную анонимку об измене жены. «Пишут, пишут», – ворчит Пушкин, сжигая письмо над канделябром – Изменяет и изменяет. От нее не убудет, как говорится. А мне надо «Онегин 2» срочно писать. Шутка ли, строчка по рублю». Покормил мопсов и давай пером скрипеть.
Лермонтов написал «На смерть поэта», думает: «Ну, щас как прославлюсь». А Пушкин-то жив-живёхонек. Лермонтов обиделся страшно и уехал на Кавказ, где вскоре виртуозно спился. Каждый понедельник приходит к сослуживцу:
«– Мартынов, братан. Грохни меня что ли.
–Ага, разбежался, – вежливо отвечает Мартынов.
– Дай тогда рупь на опохмел…»
А молодому графу Толстому пришла повестка из военкомата, явиться на оборону Севастополя. А оно мне надо? подумал Лев Николаевич. Я, думает, гений, я предвижу, что «Крымшаш». И свалил в Ясную поляну от армии косить.
Тютчев написал свое самое известное стихотворение: «Умом Россию понял я
своим аршином всё измерил Та-та тата, тата свинья, А я так ждал, надеялся и верил». Его привлекли за оскорбление чувств верующих и реальный срок впаяли. Поехал на каторгу вместо Достоевского.
Достоевский обрадовался: неужели попёрло? пойду в рулетку сыграю. Сыграл- выиграл.
Девятнадцатый век… В стране готовятся отмечать семидесятипятилетие Великой Победы. Со всех деревень собирают полумертвых ветеранов Бородино и свозят в столицу. В скором времени каждый из них будет обеспечен личной коровой. Это закреплено в майских указах Государя-императора Александра Второго. Его, кстати, не убили. А дело было так.
Собрались народовольцы на хате у Верки Засулич и давай решать кто бомбу в царя кидать будет: «Давай ты», – «Нет, давай ты», – «А чё я?», – «А я чё?». Решили нанять киллера. А денег-то нет! Хотели у Достоевского занять, ему как раз попёрло, а тот только бородой отмахнулся. Отстаньте, говорит, со своей Россией. Бесы вы, говорит. Я про вас роман напишу на тыщу страниц, во век не отмоетесь, щас вот только разок на красное поставлю. Сыграл-выиграл.
Русско-турецкой войны так и не случилось. Турки на Балканах режут греков свирепо, а наш Горчаков взял, да и выразил обеспокоенность. Турки стали сербов резать, Горчаков выразил озабоченность. Турки уже сербов дорезали, за болгар принялись, тогда Горчаков хитро так прищурился, пальцами похрустел и на им! Ноту протеста! Пусть знают. Еще и экипаж свой развернул под Царским Селом. Самолетов тогда не было, как еще премьер-министрам разворачиваться?
А вот Александр третий так и был алкаш-алкашом (тут ничего не изменилось). Бывало, бродит пьяный по дворцу и гундосит: – Дорогие россияне, понимаешь. Россияне, понимаешь. А Победоносцев ходит за ним, ходит и всё записывает. Царь говорит: «Ты что тут ходишь, записываешь, козья морда!». А Победоносцев мудро так ему: «Пригодится, Ваше Величество. Чует мое сердце, пригодится».
Графу Толстому Льву Николаичу было в ту пору уже двести пятьдесят лет, а он всё от армии косил в Ясной поляне, всех девок крепостных перепортил (крепостное право так и не отменили, потому что это есть наши исконные традиционные ценности. Сами крестьяне по всей стране митинговали в поддержку крепостного права). В общем, насчет девок граф был тот еще… Ему даже известный гламурный венеролог Чехов так и писал: «Вы, граф, не Лев. Вы конь какой-то». А поскольку Толстой – зеркало русской революции, то и революция не случилась. А началось всё с того, что приехал в Ясную поляну некий барон Эрнст. «Ваше сиятельство, -говорит, – тема есть. Бабло нормальное».
А они что придумали.
Сгоняют в поле крепостных, рассаживают их на лавки, так полукругом, а в центре всего безобразия стоит Толстой. И приглашают известного противника режима Плеханова и какого-нибудь сторонника, неважно какого, Витте например. Толстой говорит Плеханову, типа, ну рассказывайте. Тот, допустим, говорит: «Наша партия выступает за предоставление всем политических и гражданских свобод, избирательного права…». Тут Толстой делает знак, и все крепостные как заорут: «У-у-у! Фу-у!! Предатели!!! Пятая колонна». Потом Витте выступает: «Россия – Великая держава». Толстой опять знак делает, и зрители аплодируют и кричат: «Мо-ло-дец, мо-ло-дец!!». Поорут минут десять, только успокоятся, а Витте опять: «Россия – великая держава», и опять десять минут аплодисменты. Сергей Юльевич как котяра жмурится, в овациях купается, а Плеханов сидит оплеванный, приходится ему деньги платить за участие в дебатах, а то пошел бы он? Потом встает на трибуне Даниил Хармс говорит: «У меня вопрос к уважаемому эксперту».
–Да, пожалуйста, – говорит Боб.
– А может, хватит залипать? Пора на пробежку, погода прояснилась.
Боб трет глаза, оглядывается. Он сидит перед чашкой остывшего кофе.
Бодро вскочил, быстро переоделся, проворно двинул на пробежку.
Он шел скандинавской ходьбой, палые листья липли на палки, палки оставляли на земле следы в виде маленьких разрезов, которые на глазах медленно затягивались. Подходя к территории дурдома,..
………………………
… Лора сидит перед огромным монитором, на котором извиваются зеленые графики. Она поворачивается к Бобу, тот в один прыжок падает перед ней на одно колено, протягивает цветы.
– Лор, я вчера был груб, – целует ей руку. – Прости.
Поднимается, обнимает ее за талию, проводит губами по светлым волосам, целует в шею. Лора упирается ладонями в грудь Боба, но потом ее руки падают.
– Борис… – она приоткрывает рот. – Борь, подожди.
Он продолжает ее целовать, кулак с зажатыми цветами гуляет по ее спине. Целует в губы, астры падают на пол.
Ждем убойную эротику, запасаемся попкорном. Люди! В столь интимные моменты выключайте технику, закрывайте окна, прячьтесь под одеяло, и то не будет гарантии, что за вашими любовными играми не наблюдают скучающие у компа ребята, находящиеся в любой точке мира. Всегда есть вероятность, что ваш романтический секс зафиксирован, смонтирован в ролик, который под броским названием висит в Интернете. Оглашены альковные тайны, нет никаких секретов! Подлая прелесть современности.
Комната Лоры – ни намека на уют. Не комната – пространство. Пусто, запущено, скошенные мансардные потолки, полумрак. Лишь рабочее место – стол уголком, два монитора – представляет собой нечто живое.
Боб, переступая, влечет Ларису к низкой двуспальной кровати, закинутой бордовым ворсистым пледом.
– Подожди, Бо-ря, – она освобождается. – Я сейчас.
Лора скрывается за дверью туалета, Боб стоит посреди обширного помещения, которое более всего похоже на офис убыточной торговой фирмы. Он подбирает с пола цветы, кладет на стол, потом переложил их на подоконник.
У окна стоит раскладная сушилка, на которой развешены шмотки. Боб потрогал, рассмотрел одну кофточку, еще что-то, многие вещи он видит впервые. Уперся рукой в стену, голову склонил.
– Ларис, ты извини, пожалуйста! Срочно надо уехать. Только что позвонили, – врет Боб жене, когда та вернулась. – Очень срочно! Извини еще раз за вчера и за сегодня.
Боб сбегает, осторожно закрыв дверь за собой. Лора садится за стол, окольцовывает голову тяжелыми наушниками. Астры лежат у окна.
Наблюдаем. Гаражные ворота бесшумно поднялись. Боб сидит за рулем, читает в телефоне сообщение с анонимного номера. «Генерал сегодня будет арестован, ехать к нему нельзя».
Мое сообщение, это я так играю с объектом. Что он сделает?
А ведь, пожалуй, верит. Может и сомневается, но выезжать, явно не спешит. Размышляет. Вчера доброжелатель уведомил о слежке, сегодня опять предупреждает, есть о чем подумать. Тем более, сегодня аресты генералов – дело заурядное. У них проводят обыски, их судят, все это публика видит. Им выносят приговоры, публика рада. Но никто не видел приговоренных за решеткой. Коррупционеры отбывают срок, освобождаются отдохнувшие, загорелые. С новыми зубами, пересаженными волосами и никто не похудел. Ни разу не подозрительно.
Боб не двигается с места. Это понятно. Если генерал под колпаком, есть возможность загреметь вместе с ним – дача взятки тоже наказуема.
Поможем развеять сомнения. Лови сообщение с номера сына: «Я после школы сейчас в зоопарке».
Что ты будешь делать? Вернешься к жене? Пойдешь в зоопарк мириться с сыном или помчишься в город по делам?
Боб прочитал, вылез из машины. Молодец. Глядишь, и сохраним это подобие семьи.
Есть в поселке неухоженный парк – крошка дорожек между скрипучими деревьями, остов карусели, россыпь окурков у разбитых скамеек, пустой постамент. Жилая зона методично выедает территорию парка, границы сужаются, дома вырастают со всех сторон. Но как бы ни хотелось местной администрации распродать землю, зеленая зона в населенном пункте обязана присутствовать, хоть и в усеченном размере.
Несколько лет назад один не связанный с криминальным миром предприниматель арендовал часть парка для убыточной затеи – зоопарка. И получилось на первых порах. За небольшую с сущности плату посетители могли посмотреть на разных животных от морских свинок до амурского тигра. Зоопарк стал излюбленным развлечением для детей поселка, посетителей хватало. Следом расшевелился и весь парк: обновились лавочки, окультурились газоны, появились продавцы мороженого и сладкой ваты.
Владелец зоопарка смотрел и радовался, говорил, что скоро привезет слона. Его посадили, конечно. Не слона – бизнесмена. Нельзя же было допустить, чтобы несвязанный с криминальным миром бизнесмен спустил часть своих денег на мартышек и волков.
Теперь зоопарк захирел, из персонала остался один сторож, он же уборщик, он же И. О. директора. Редких дорогих животных разобрали другие зоопарки, но остались не столь замечательные, неприметные зверьки, оказавшиеся никому не нужными. По ночам в парке слышалось жалобное кряхтение и глухое грустное уханье, создающие вкупе с лунным светом достоверную атмосферу дикого леса.
Боб перешагнул трос, на котором болталась грязная табличка с надписью «закрыто», сморщил нос от характерного запаха, пошел по дорожке среди полураздетых тополей и елей в строгих мундирах. Целый ряд пустых клеток, только в последней шевелит ушами седой кролик. Далее вольер, в котором жмутся друг к другу обычные кучерявые овцы. Чуть поодаль давят решетку каторжные плечи бурого медведя, рядом снаружи в траве свернулась змеей стая свободных собак, не обративших на Боба внимания. И опять пустые клетки.
Боб повернул к поляне, на которой сразу заметил стоящего Артура в его яркой красно-синей одежде. Кроме него здесь сидел на раскладном брезентовом стуле парень в камуфляже лет двадцати пяти, пересыпающий длинной палкой холодную золу в глубоком костровище. Еще пожилой потрёпанный азиат, сидевший на чурбачке. Артур что-то говорил, азиат с ним не соглашался, крутил головой. Парень первым увидел приближающегося Боба, сделал знак рукой.
– Добрый день, – поздоровался Боб.
Артур насторожился, азиат кивнул, парень бросил равнодушное «здрась».
Тут Боб выбрал, наверное, единственно верную линию поведения.
– Саша, правильно? – обратился он к азиату. – Пришел поблагодарить за вчерашний плов. Артур угощал. Это, честно говорю, фантастика. Спасибо! Счел своим долгом выразить признательность.
Саша заулыбался, поднялся с чурки.
– Та он сам, все сам, – протянул Бобу руку. – Так чуть подсхказал, чуть помогх.
– Папа мой, Борис Олегович, – представил Артур. – А это Егор.
Парень бросил Бобу свою руку по широкой амплитуде, сказав: «Егор».
– Пап, ты как здесь?
– Ну-у… я же говорю, поблагодарить. Познакомиться.
Егор протянул Бобу свой раскладной стул, и тому ничего не оставалось, как присесть. Если кого и напрягало присутствие Боб, то только Артура, а другие двое ничуть не впечатлились, не просили автографы или совместного фото и пустили к своему очагу, как пустили бы любого другого. Егор с пыльным лицом своими бесшумными кошачьими повадками производил впечатление лихого охотника на отдыхе, Саша напоминал спившегося Будду.
– Смотрю, у вас тут и медведь есть, – сказал Боб глупую формальность. – И даже баран смотрю есть. Наверное, непросто их прокормить теперь? – обратился он к Саше.
– А мы им говорим, что они великие, – сыронизировал Артур.
Егор хмыкнул, Саша укоризненно почмокал и ответил, обращаясь к Бобу.
– Когда хозяина закрыли – совсем беда. Если б не ребята, не знаю, чтоб я делал. Однако открыл клетки, отпустил бы зверей.
– Давай еще по закону жанра скажи, что нельзя выпускать, их воля убьет, – сказал Артур.
– А пойдем, Артурка, за водой сходим, – позвал Егор. – Чайку подмутим.
– Если для меня, то спасибо, я уже ухожу, – заворочался Боб.
– Посиди, пап. Я тебе свою кружку дам.
Они ушли, шурша листвой, Боб остался наедине с узбеком.
– Тихо у вас, – опять сказал банальность Боб. – Хорошо. Парк. Осень.
– Если не хочешь говорить – молчи, – предложил Саша. – Хочешь спросить про сына – спроси.
– Ну, хочу. Чем вы тут занимаетесь? Ухаживаете за оставшимися животными, я так понимаю. И Артур с вами.
Узбек помолчал с минуту, а когда заговорил, он тщательно подбирал слова.
– Артур пришел, предложил помочь. Зачем? В его возрасте своя мудрость. Через него еще несколько ребят, как раньше говорили, шефство взяли. Но Артур – он другой. Мы – обычные, как в пустыне эгоизма. Мы зверей жалеем, но не так, а ему – совсем. Фауна, да? Правильно. Артур может пойти в Африке ходить, в океан с акулами нырять, фауна его не обидит. Я не знаю, как это получается. Сова. Был у нас. Чтобы с человеком дружил сова, я такого не видел. Мы немного суетимся здесь, как раньше говорили, на общественных началах. А кто? Несколько школьников – дети, я приезжий, чурка, как раньше говорили. Егор – приезжий, еще вчера тайга. Но мы не так, все равно на расстоянии. Артуру – важнее всех. Позиция, да? Это надо быть отбитым бунтарем, чтобы в наше время птичку пожалеть.
Узбек, кряхтя, пересел к косторовищу и принялся сооружать в нем из щепок маленький шалаш. Старый камуфляж, смуглое лицо, из-под шапочки струится седина. Чистые руки. Он работает в зверинце – это грязная работа, а руки, как у пианиста. Боб тоже подошел к очагу, одёрнув брюки, присел на корточки, подбросил в золу несколько веточек.
– А сам ты, Саша, тоже любишь зверей, правда?
Узбек чиркнул спичкой, осторожно дунул на угли, подняв чешуйчатый туман золы, затрепыхался огневеющий колосок.
– Сейчас. Сейчас – да. Раньше -нет. У меня там история. Своя. – Саша подкладывал огоньку новые щепки. – Я тогда еще гражданство не получил, «гастером» был. Строили. Отделка. Бригадой работали у Дерюгина, которого убили. Нас что-то там больше десяти человек и собака Тапка. Откуда взялась? Прибилась. Все бегала по между ногами. Так и кто бывает, пнет. Я тоже бывает. Но и едой делились с Тапкой. Какая там у нас таких еда? Ты бы не стал. Спали мы там же в доме, а Тапка снаружи. Охраняет. Что-то два месяца уже работали. Там надо дом и еще дом здесь же. Для гостей. От Дерюгина человек приезжает – матерится. С деньгами тоже непонятно. Работаем себе. Деваться некуда. Стоял на участке ЗИЛ, груженный гравием. Этот от Дерюгина орет – разгружай. Напугал! Это же самосвал. Рычаг, шшых. Разгрузил. Куда ты, ругается он, к самой стене. Какая разница? Потом этот гравий тачкой возили. Иногда ведрами. А когда кучу разобрали… – Саша вздохнул. – Там и лежала наша Тапка. Вот так на боку и к животу четыре щенка. Черненьких. Еще пятый щенок в стороне, его не сразу убило, он еще ползал, видно, под гравием. Пока не задохнулся. И тут мне сделалось так хуево, так хуево…
Огонь в костре уж окреп, и Саша пересел подальше, достал из мятой пачки кривую сигарету.
В это время вернулись Артур и Егор. Ловко наладили над огнем треногу, подвесили на нее котелок.
Егор со словами: «Ну, в ожидании чая» вручил Бобу белый пластиковый стакан, вынул из-за пазухи плоскую бутылку с дешевым коньяком.
Одному богу ведомо, каких усилий стоило Бобу согласиться на этот фуршет. Он! Политолог из телевизора, запросто общающийся с влиятельными сильными фигурами, должностными лицами и хозяевами должностных лиц! А тут какие-то невнятные бродяги, убирающие дерьмо за медведем. Но… сын его с ними. Вот какая штука.
Они с Егором выпили, заели шоколадкой. Потом еще.