Сковорода находился дома. Радостно встретились старые сослуживцы. Хозяин сейчас же распорядился о закуске, так как справедливо полагал, что бывший командир и его спутник уже успели основательно проголодаться.
В ожидании завтрака Борис прежде всего попытался выяснить, действительно ли медсанбат собирается передислоцироваться. И, получив утвердительный ответ, сообщил, что его госпиталь тоже должен передислоцироваться вперёд и что после поисков подходящего места он решил посмотреть, нельзя ли будет использовать участок, оставляемый батальоном.
Сковорода и Скуратов, присутствовавший при этом разговоре, сообщили, что они в своё время, получив распоряжение о передислокации в конце сентября, обследовали весь этот район, и более подходящего места найти не смогли. Большой недостаток – дорога. Другого пути, чтобы выйти на основное шоссе, ведущее с передовой в тыл, они не нашли, а этот требовал серьёзного ремонта. Первое время дорога находилась в относительном порядке, но после дождей, прошедших в октябре, вода в болоте так поднялась, что скрыла лежнёвку, теперь без ремонта пользоваться ею было невозможно.
Сразу же после завтрака Борис, Захаров, Сковорода и Скуратов отправились осматривать территорию медсанбата. Обходя её, Алёшкин на каждом шагу встречал знакомых врачей, медсестёр, санитаров, шофёров. Каждый из них, поздоровавшись, считал своим долгом побеседовать с бывшим командиром. От таких бесед Борис не мог уклониться, во-первых, потому, что почти со всеми прежними сослуживцами он искренне дружил, а во-вторых, потому, что в этих беседах выяснились подробности об этом месте, каковы его достоинства и недостатки. Продвижение их происходило медленно.
Потратив на рекогносцировку около двух часов, Алёшкин с Захаровым, наконец, смогли составить некоторый план этой местности. Рельеф её представлял собой кольцо невысоких песчаных бугров, как бы соединённых песчаным валом. В центре кольца находился самый высокий и самый большой холм размером примерно 25–50 метров. От внешнего кольца его отделяла болотистая низина, шириною от пяти до десяти метров, большая часть её была заполнена водой. Центр с наружными краями соединялся несколькими пешеходными мостиками, идущими в различных направлениях. На центральном холме медсанбата разместился операционно-перевязочный блок, часть наружных бугров занимали госпитальные и эвакуационные палатки, а в десятке метрах от шлагбаума стояла палатка сортировки.
На противоположной стороне этого вала, назовём его так, размещались хозяйственные службы и автопарк. Там же находились и жилые помещения врачей, медсестёр, санитаров. Все эти помещения состояли из палаток ППМ и небольших землянок. Из деревянных конструкций, кроме домика командира, использовалась только одна малая операционная, щиты остальных были сложены невдалеке от въезда в медсанбат.
Весь этот участок на карте обозначался непроходимым болотом, поэтому, очевидно, он и уцелел. На самом же деле болото чередовалось с сухими песчаными холмами, которые и удавалось использовать. Эти песчаные холмики поросли невысоким, но достаточно густым сосняком, а в низинах прямо в воде росли многочисленные ели, берёзки и осинки. Маскировка палаток и землянок здесь особого труда не составляла. Самый существенный недостаток этого места заключался в единственной дороге, по которой Борис с Захаровым пробрались сюда, связывавшей его с основным фронтовым шоссе.
За время путешествия Сковорода рассказал прибывшим, что медсанбат не позднее 5–7 ноября должен развернуться на новом месте, примерно в том же районе и на тех же холмах у Синявинских болот, где когда-то находился полковой медпункт, в котором служил Сковорода. Он сказал, что, хотя ему приказано перевезти всё имущество, развернуться Пронин посоветовал только наполовину. По всей вероятности, вскоре после боёв придётся следовать за частями, которые будут преследовать отступающего противника.
– Не получилось бы только с этим наступлением, как в августе прошлого года! – невесело пошутил Сковорода.
– Не получится! По всему видно, что фрицы теперь уже не те, да и у наших командиров умения и техники прибавилось. Кстати, ты не слыхал, когда начнётся эта баталия? – спросил Борис у Сковороды.
– Да кто его знает… Ведь ты знаешь, нам, да, наверно, и вам, ничего определённого не говорят. «Солдатская почта» доносит, что, по-видимому, скоро. В коридоре скапливается всё больше войск, наши ребята (шофёры, они по ночам ездят) видели, как в коридор подтягиваются всё новые и новые воинские части, есть даже танки. Где они там только успевают прятаться? Днём-то их и незаметно. Говорят, что там скоро целая армия соберётся. Да и вокруг нас все лесочки техникой, артиллерией, «Катюшами» забиты. На той стороне вон, даже орудия резерва Главного командования стоят. Они иногда о себе знать дают…
– Хорошо. Давай-ка, друг, ближе к нашему делу вернёмся, – остановил его Алёшкин. Он знал способность Сковороды после небольшого возлияния, а оно за завтраком состоялось, вести рассуждения и о предстоящих боях, и даже о международном положении, долго.
– Вот что. Когда вы начнёте перебираться отсюда? Мы, – он переглянулся с Захаровым, – наверно, займём это место.
– Да надо хоть завтра начинать, да вот дорога… По ней еле полуторка проходит, да и то не у всех шофёров. Некоторые, приезжая с передовой, останавливают машину у лежнёвки, а там ходячих мы вброд переводим, а носилочных переносим. Если мы машины будем имуществом грузить, так они сразу же застрянут, а «эмки» (так медики называли медицинские санитарные машины) и вовсе не пройдут. Ждать, пока вода сойдёт или замерзнет, нельзя, ведь в нашем распоряжении всего каких-нибудь 12 дней. Будем гатить дорогу, настилать сверху новую лежнёвку. Только людей у меня уж очень мало. После твоего ухода, Борис Яковлевич, почти всех санитаров в полки забрали, прислали дружинниц-ленинградок. Девчата хорошие, старательные, да силёнок у них мало. Выздоравливающих, которые могли бы поработать, тоже почти нет, еле хватает на караульную службу. Хорошо, что сейчас раненых почти не поступает. Вот, коли вы это место для себя подготовить хотите, давайте кооперироваться. Помогите нам с дорогой, мы вам место быстрей освободим.
– Да ты, брат, за эти два месяца настоящим хозяйственником стал! Норовишь при каждом удобном случае с соседа что-нибудь содрать, молодец! – насмешливо заметил Алёшкин. – Да ты не обижайся, я шучу. Мы посоветуемся с товарищем Захаровым, с замполитом, доложим начсанарму. Если нам это место утвердят, тогда, может быть, и поможем. Ну а ты пока время не теряй, дорогу-то делай, а то, не дай Бог, Николай Васильевич Скляров захочет посмотреть твой медсанбат. Увидев такую дорогу, он тебя в пух и прах разнесёт! В общем, так: дня через два-три товарищ Захаров приедет, сообщит тебе наше решение и, если оно будет положительным, то он с собой привезёт немного людей, работоспособных, разумеется, и они помогут с дорогой. А ты пока с Прониным посоветуйся, может быть, что из имущества, из деревянных сборных помещений вывозить не будете, нам оставите. Подумайте.
После этой беседы Борис и его спутник вернулись к своей машине, не забыв захватить кое-что из съестных припасов, остававшихся от их обильного завтрака, для Лагунцова. Его они застали спящим в кустах около замаскированного ветками «козлика». Борис даже рассердился:
– Вот, товарищ Лагунцов, сразу видно, что ты к тыловым условиям привык! Ведь до передовой-то всего около четырёх километров! А ну, как немецкие разведчики тебя найдут, а они, конечно, сейчас здесь бродят, как и наши у них. Забрали бы тебя, как курёнка, а ты и автомат в машине оставил.
Лагунцов пытался доказать, что он заснул всего каких-нибудь 15 минут тому назад, но было видно, что возможной близости вражеских разведчиков он испугался. Вскочив, он схватил свой автомат и теперь держал его в руках. Алёшкин и Захаров засмеялись.
– Ладно, ладно, теперь уж нечего после драки кулаками махать, – сказал Захаров. – Садись-ка вот на бугорок, подкрепись немного, да давай покумекаем, как мы через это болотце будем своё имущество перевозить, а потом и раненых доставлять.
Взяв бутерброды, Лагунцов только было собрался откусить от одного из них, да так и застыл с открытым ртом, затем опомнился и торопливо заговорил:
– Да вы что, товарищ капитан? Вы что, нашего транспорта не знаете? Видели ведь его!
А транспорт в госпитале был следующий: две полуторки, три ЗИС-5, две «санитарки» («эмки»), один автобус ЗИС-8 и один автобус ЗИС-16. Ну, ещё «козлик», на котором они сюда приехали. Все эти машины получили при формировании госпиталя от различных автохозяйств Ленинграда, все они были уже основательно потрёпаны, хотя и не испытали той бешеной гонки, которая пришлась на долю автомашин медсанбата в период отступления на Карельском перешейке, а затем во время боёв под Невской Дубровкой. Здесь, на внешнем кольце блокады, они были загружены значительно меньше: госпиталь стоял на месте, а медсанбат за это время сменил не менее десяти мест. Но всё-таки для такой дороги, какая была перед глазами Лагунцова, машины явно не годились, особенно городские автобусы и «эмки», рассчитанные на ровные асфальтированные дороги.
– Да из всех наших машин тут, может быть, только на полуторках проехать можно и ЗИСах, да и то на полупустых, а остальные все завязнут, – доказывал Лагунцов.
– Да, – задумчиво произнёс Алёшкин, – а другого, лучшего места для размещения нашего госпиталя нет. Придётся дорогу строить… Впрочем, можно посмотреть ещё одно, правда, оно уже будет не в этом районе, как нам указывал начсанарм, а километра на два южнее и километров на пять дальше от передовой… Заедем всё-таки туда!
И Борис решил побывать в районе рабочего посёлка № 6, где тоже когда-то стоял их медсанбат. Но стоило им свернуть на дорогу, ведущую к тому месту, как они встретили санитарную машину. Из неё вылез Кучинский и его начхоз. Поздоровавшись, они сообщили, что едут из района рабочего посёлка № 6, где собираются развернуть свой госпиталь для легкораненых, что уже оставили там своих санитаров, которым поручили ремонтировать дороги и подготавливать места для палаток. На это ни Алёшкин, ни Захаров ничего не сказали, а только, вежливо попрощавшись, проехали по этой дороге ещё метров двести, а затем развернулись и направились домой.
На следующий день, после долгого обсуждения с Захаровым и Павловским вопроса о возможности использования для размещения госпиталя стоянки медсанбата, и составления плана размещения строений госпиталя, Борис поехал в санотдел армии, доложил о своих соображениях начсанарму и показал на карте точку предполагаемого расположения.
Замначсанарма по оргвопросам, подполковник Богуславский, присутствовавший при докладе Алёшкина, посмотрев на карту, воскликнул:
– Да здесь же сплошное болото! Вы что, карту читать не умеете?!
– Вот-вот, немцы тоже так считали, поэтому и оставили этот лесок нетронутым. Ну, а карты наши действительно читать нужно уметь, они составлялись лет десять тому назад, а за это время кое-что изменилось, – довольно ехидно возразил Борис. – Действительно, дорога к выбранному нами месту ведёт через болото, и метров двести надо основательно отремонтировать, но я думаю, что мы вместе с этим делом недели за две справимся.
– С кем вместе? – спросил Скляров.
– С 24 медсанбатом.
– А он с какой стати вместе с вами будет работать? Уж не по старой ли дружбе?
– Да нет, дружба дружбой, а денежки врозь, – засмеялся Алёшкин. – Видите ли, товарищ начсанарм, на этом пятачке стоит сейчас медсанбат, ему нужно подвинуться ближе к своей дивизии, которая передислоцировалась на левый фланг армии. Так вот, ему надо выехать, а нам въехать. Когда они в сентябре занимали это место, болото, отделяющее пятачок от шоссе, было почти сухим, а после октябрьских дождей вода в нём поднялась и лежнёвку размыло. Мы с командиром медсанбата, товарищем Сковородой, предварительно договорились, что с обеих сторон выделим людей и приведём эту дорогу в порядок. А там не за горами и холода – болота замёрзнут, а мы, может быть, и другую дорогу соорудим. Все же остальные участки этого района заняты артиллерией. Становиться рядом с их позициями, даже если они и пустят, нельзя, я уже это под Невской Дубровкой раз попробовал. На открытом месте госпиталь тоже не поставишь. Я очень прошу, товарищ начсанарм, утвердите наш план!
– А к какому числу вы думаете развернуться на новом месте при необходимости такой трудоемкой работы?
– Думаю, что к 20 ноября мы будем готовы к приёму раненых.
Услышав этот ответ, Богуславский только руками всплеснул, а начсанарм наморщил лоб и стал потирать левой рукой свой гладко выбритый подбородок, это всегда было знаком его неудовольствия и затруднения. После длительного молчания он произнёс:
– Нет, дорогой, это не годится! Я могу вам дать максимальный срок до 15 ноября, то есть прибавлю вам семь дней к тому, что давал раньше. Извольте уложиться, спрашивать буду строго.
Для вида Алёшкин несколько минут подумал, затем ответил:
– Уложимся!
Пока Скляров размышлял над ответом, в голове Бориса созрел один план, о котором он пока решил ничего не говорить, но который мог бы значительно ускорить передислокацию.
– Ну, раз уложитесь, то и хорошо! Переговоры с генералом Зубовым я беру на себя, а вот материально ничем помочь не могу. Посчитали все ресурсы, что нам даёт начальник тыла армии: ни одного человека, ни одной машины выделить невозможно, придётся вам рассчитывать только на себя. Единственное, чего мне удалось добиться, чтобы выздоравливающих у вас до конца передислокации не забирали.
Алёшкин облегчённо вздохнул, он очень боялся того, что его команду выздоравливающих отберут, а она, как-никак, составляла примерно сорок человек мужчин, причём больше половины из них можно было использовать и на физических работах. Ну, а остальная часть вполне годилась для несения караульной службы, работы на кухне, уходу за лежачими, благодаря чему освобождался работоспособный младший персонал госпиталя.
Прошла неделя. Госпиталь продолжал работать по-прежнему. В день поступало 10–12 человек, примерно столько же и эвакуировалось, и с виду в работе госпиталя пока ничто не указывало на подготовку к передислокации. Зато внешне госпиталь менялся: ежедневно происходило уменьшение числа развёрнутых палаток. После совещания с Чистовичем и Минаевой Алёшкин решил перевести раненых, временно осевших в госпитале, в те палатки, которые из-за изношенности не могли быть сняты с места. Правда, они местами протекали, но так как заполнялись всегда не более чем на треть своей вместимости, то размещать раненых пока удавалось. Тем временем те палатки, которые подлежали перевозке, свёртывались, сушились и упаковывались в тюки, готовые для транспортировки.
За счёт уплотнения в рубленых бараках освободили все палатки, кроме штабной и аптеки, их тоже свернули и упаковали. Всё, или почти всё, медицинское и вещевое имущество, большую часть запасов продовольствия, хранившихся на складах госпиталя, упаковали в ящики и мешки и, сложив в большие кучи, укрыли брезентами.
Шофёры под руководством Лагунцова тщательно обследовали и произвели ремонт всех имевшихся в госпитале автомашин. Надо заметить, что Лагунцов был отличным шофёром-механиком, в совершенстве знающим своё дело, и, кроме того, он умел хорошо организовать труд подчинённых. Поэтому, несмотря на трудные условия эксплуатации, транспорт госпиталя находился в весьма неплохом состоянии.
Для работ по подготовке строительства дороги сформировали группу из 25 человек под командой старшины Николаева, старшего писаря из канцелярии госпиталя, выделили и одну полуторку. Дело в том, что заготавливать вблизи предполагаемого госпиталя, как это хотел сделать Сковорода, строительный материал – брёвна для лежневой дороги и мелкий лес для фашин – было нельзя. Медсанбат уходил, и нарушение целостности этого лесного массива его командира не беспокоило, а госпиталю следовало беречь каждое деревце, как предмет естественной маскировки.
Решили заготавливать и перевозить необходимый лесоматериал из мест, разбитых бомбами, находившихся в четырёх-пяти километрах от участка работы. Конечно, для перевозки леса нужен был транспорт.
Питание выделенной группы людей производилось в медсанбате, для чего Захаров доставил на пищеблок медсанбата необходимые продукты. Жила вся эта группа вместе с санитарами медсанбата.
В первые дни Алёшкин и Захаров по очереди проверяли, как идёт работа по строительству дороги, и были ею довольны. Один из выздоравливающих, взявший на себя техническое руководство процессом, сержант сапёрной роты Михайлов, разработал методику строительства, и при помощи того самого столяра-плотника Павлова, который в своё время был главным при изготовлении щитов для домиков, приступил к работе. Ознакомившись с планом, Борис его одобрил. Заключался он в следующем. Из мелких тонких осинок и берёз вязались пучки фашин толщиною 30–40 сантиметров (для такой вязки в распоряжении медсанбата имелся значительный запас проволоки от бывших телеграфных и высоковольтных проводов, подобранных ещё в период командования батальоном Алёшкиным). Эти фашины укладывались в три ряда вдоль на старую лежнёвку, и такой же проволокой прикреплялись к её брёвнам, уцелевшим при наводнении. Сверху на фашины, поперёк их укладывались брёвна новой лежнёвки, с двух сторон скрепляемые проволочной петлёй. Через каждые 15–20 штук этих брёвен в глубину болота забивалась длинная жердь – кол, достигавший плотного дна болота, поперечное бревно, также проволокой, приматывалось к нему. Работа была трудоёмкая, но зато дорога получалась, как считал Захаров, достаточно прочной.
По тому, как продвигалось дело, можно было надеяться, что к 5–6 ноября 1943 года дорога позволит медсанбату выехать, а госпиталю – начать занимать его территорию. Конечно, одновременно с восстановлением дороги Сковорода должен был подготавливать место своего нового расположения. Для этого ему пришлось выделить основные свои силы, поэтому на строительство дороги он направил всего около десяти человек.
Иногда, если бывала свободной от дежурства в операционной, с Борисом ездила Катя и, как правило, Джек. Оба они с удовольствием посещали медсанбат, где у них имелось много друзей и знакомых.
Шуйская, показав опытность и сноровку операционной сестры, очень быстро сдружилась в госпитале с медсёстрами и приобрела признание всех врачей, с которыми ей довелось работать. Сразу же её полюбила и старшая операционная сестра Антонина Кузьминична Журкина. Через две-три недели после прибытия Шуйской в госпиталь к ней стал очень хорошо относиться и замполит В. К. Павловский. Катя сразу же включилась и в комсомольскую работу, активно выполняя задания, поручаемые ей секретарём ячейки ВЛКСМ Ниной Куц. Шуйская умела неплохо петь и танцевать и сразу же включилась в художественную самодеятельность госпиталя, которой Павловский очень гордился, и не без основания – она считалась одной из лучших в армии.
Несмотря на большую и сложную работу, связанную с подготовкой к передислокации, Павловский решил празднование 26 годовщины Октябрьской революции отметить большим концертом. Кроме желания по-особенному отметить эту дату у капитана были и чисто практические соображения: «Вряд ли на новом месте сразу удастся построить такую большую и хорошо оборудованную столовую-клуб, как здесь, праздновать будем при всех обстоятельствах на старом месте».
Начальник госпиталя тоже выразил желание принять участие в концерте и сказал об этом Павловскому. Тот вначале удивился, ведь он не помнил, чтобы когда-нибудь удавалось привлечь к подобным мероприятиям Кучинского, а этот Алёшкин сам напрашивается! А затем и обрадовался: это придавало концерту особую значимость. Вместе с Борисом они разработали программу концерта, но пока решили держать в секрете его участие.
Начался ноябрь. Сроки передислокации приближались, заканчивалось и строительство дороги. Захаров уже получил с армейского склада обещанные палатки, вот тогда Борис и решился осуществить свой план, о котором он ещё никому ничего не говорил.
Как-то вечером, когда к нему зашёл Павловский, они сидели за шахматами (замполит оказался таким же любителем этой игры, как и Алёшкин), Игнатьич, как обычно, гостил у своих приятелей на кухне, а Шуйская дежурила в операционно-перевязочном блоке, Борис изложил свой план. Вадим Константинович даже присвистнул от удивления, а затем сказал:
– Ну, Борис Яковлевич, у тебя шарики в голове работают! Если твой план удастся, так ведь мы сэкономим на передислокации не меньше недели, а то и больше! А Сковорода согласится?
– Вот завтра и узнаем. Поеду к нему утром, потолкую. А вы-то, товарищ замполит, согласны? Ведь, если рассматривать дело с точки зрения формально-бюрократической, так то, что я предлагаю, не совсем законно…
– А, брось ты, Борис Яковлевич! За время войны, да, откровенно говоря, я и перед ней, насмотрелся на этих «законников». Они во исполнение буквы закона таких дров наломали, что вот до сих пор расхлебать не могут. Поменьше бы у нас таких было, так, может, и война по-другому бы пошла… Ну да это я так, к слову. Считай, что в предложенном тобою плане мы заодно и, если придётся, отвечать будем вместе.
Утром следующего дня Алёшкин приехал в медсанбат и, осмотрев все его помещения, которые были пока ещё не свёрнуты, он обратил внимание, как и в первый день своего приезда, что батальон не перевёз на новое место ни одного из деревянных домиков, которые, как мы знаем, на этом месте и не развёртывались. Он прошёл к Сковороде и затеял с ним разговор, при котором кстати сказать, присутствовал и замполит медсанбата, капитан Фёдоров.
– Вот, что я тебе скажу, Саша (Сковороду звали Александр Павлович), зачем мы будем лишнюю работу делать? Твой операционный блок, состоящий из одной палатки ДПМ, двух ППМ и деревянной малой операционной, будет вполне достаточен для моего госпиталя. Обе госпитальные палатки, как я знаю, тоже почти новые. Щитовые дома – офицерскую палатку, госпитальную и санпропускник ты ещё не развёртывал. Договоримся так: я тебе отдам свой операционно-перевязочный блок, он почти новый, дам две новые палатки ДПМ за твои госпитальные, две новых же ДПМ за операционную и за деревянные дома, которые у тебя лежат несобранные. Санпропускник ты мне в придачу дашь: всё равно, если наступление начнётся, ты их перевезти и поставить не успеешь. Домик мой тоже мне оставишь, ну, а старые палатки – сортировку, эвакуационную, аптеки и хозяйственные – увози. Ну как, ты согласен?
Комбат задумался. Фёдоров радостно воскликнул:
– Сашка, соглашайся, ведь мы новые палатки получим! А сколько лишней работы снимется, подумай только!
Наконец, Сковорода ответил:
– Предложение как будто заманчивое, я понимаю. И тебе, Борис Яковлевич, выгода от него немалая будет, ведь сколько лишней работы по перевозке и установке снимется! Но как же быть с деревянными щитовыми домами? Ведь они оприходованы. Палатки-то так на так поменять просто, а эти?
– Чудак-человек, – снова не выдержал Фёдоров, – так тебе за них новые палатки ДПМ дают. Подумай только, новые!
– Нет, как хотите, а я должен с товарищем Кирьяновым посоветоваться. Сегодня же к нему съезжу и, если он возражать не будет, то и я соглашусь.
– Да, – добавил Алёшкин, – учти, что поскольку мне всё равно, куда мой операционный блок везти, так я его тебе на своих машинах прямо на новое место доставлю, только развёртывайся.
– Это, конечно, совсем здорово, но пока я не получу согласия начальника тыла дивизии, полковника Кирьянова, решить вопроса не могу. Если всё будет в порядке, я завтра к тебе приеду, осмотрю твой операционный блок, твои новые палатки, и тогда решим.
Борис, услышав этот ответ, обрадовался, и не столько потому, что был уверен в успехе своего плана (он знал, что Кирьянов согласится, потому что прежде, чем ехать к Сковороде, они уже с ним по телефону договорились), сколько потому, что его молодой преемник оказался таким осторожным и толковым хозяйственником. Расстались они очень дружелюбно.
6 ноября 1943 года в клубе столовой 27 передвижного полевого госпиталя проходило торжественное собрание, посвящённое 26 годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции. Доклад делал член Военного совета армии генерал-майор Зубов. Он был очень хорошим оратором, и его умело построенная речь неоднократно прерывалась аплодисментами. Особенно бурные овации и крики «ура» последовали, когда он в самом конце доклада сообщил, что только что по радио получено известие об освобождении столицы Украины города Киева. Завершил генерал свой доклад здравицей в честь советского народа, Красной армии, ВКП(б), вождя и учителя, Главнокомандующего, товарища Сталина.
После Зубова с кратким приветственным словом выступил присутствовавший на собрании начсанарм. Закончил торжественную часть замполит капитан Павловский. В своём заключительном слове от лица всех военнослужащих госпиталя он дал обязательство беззаветно исполнять свой долг в последующих боевых операциях, обеспечить медицинское обслуживание всех раненых на самом высоком уровне.
После небольшого перерыва состоялся концерт художественной самодеятельности. Номеров было много и, хотя, конечно, у «артистов» не всё всегда проходило гладко, но выступавших обязательно награждали дружными аплодисментами. Очень умело и оживлённо вела концерт секретарь ячейки ВКП(б) Тамара Логинова. Своими остроумными репликами она оживляла каждый номер и спасала те, которые почему-либо не удались.
Но были выступления, которые удивили зрителей и особенно им понравились. Это, во-первых, частушки, исполнявшиеся под баян медсёстрами Тоней Мертенцевой и Катей Шуйской, их голоса очень гармонировали друг с другом, и тексты были весёлыми. Кроме известных всем сатирических куплетов про Гитлера и его вояк, а также всевозможных Саратовских страданий и других частушек из репертуара Руслановой, они спели несколько сочинённых в госпитале, в которых высмеивались недостатки отдельных работников, их даже пришлось повторять на бис. Нужно сказать, что в сочинении их принимал участие и Борис.
Но, пожалуй, самым удивительным и неожиданным был номер начальника госпиталя. Когда Тамара Логинова объявила, что сейчас будет выступать самый известный артист самодеятельности – артист, которого все немного боятся и которому все беспрекословно подчиняются, зрители изумились. Среди них, и в особенности среди начальства, сидевшего в первом ряду, прошёл некоторый шумок. Выдержав небольшую паузу, Тамара внушительно сказала:
– Встречайте аплодисментами начальника нашего госпиталя Бориса Яковлевича Алёшкина!
Послышался гул голосов, кое-кто был недоволен: зрители решили, что начальник сейчас выступит с каким-нибудь распоряжением, касающимся передислокации, о которой все уже знали. Но их предположения не оправдались, Борис объявил:
– Товарищи, делать доклад я не собираюсь! Мой любимый писатель – Михаил Зощенко, с некоторыми его произведениями я и хочу вас познакомить. Первый рассказ называется «Операция».
И Алёшкин, который, как мы знаем, в пересказе юмористических историй был не новичок, со всеми подробностями изложил это произведение, затем «Аристократку» и несколько рассказов, написанных Зощенко в военное время. Его выступление сопровождалось оглушительным хохотом и бурными аплодисментами, а генерал Зубов даже пожалел, что в армейской самодеятельности нет такого талантливого рассказчика.