Любовь как сладкий полусон

Олег Владимирович Фурашов
Любовь как сладкий полусон

Томительные секунды тянулись часами…Прелестные спелые губы пострадавшей, к коим не смел прикоснуться ни один смертный, нежданно-негаданно дрогнули в озорной милой улыбке, обнажая два изумительно ровных жемчужных ряда зубов, и девушка пушкинской царевной, очнувшейся от летаргического сна, блаженно и томно произнесла:

– Боже! Как хорошо!

– О-о-о! – в изнеможении выдохнул спасённый Юрий, обессиленно падая близ своей повелительницы.

Так они пребывали в недвижимости и забытьи, вне времени и пространства, переживая негу молодости, окутавшую их, и доступную исключительно им двоим. И взирая на них с вышины, ангелы полагали, что на пушистой перине Матушки-зимы возлежат наисчастливейшие во вселенной возлюбленные, приходящие в себя после неизъяснимых мгновений высшего наслаждения.

Первой очнулась Стелла. Она встрепенулась пташкой, запутавшейся в силках, и расслабленно попросила: «Юрочка, помоги мне…» Кондрашов без промедления захлопотал, засуетился вокруг девушки, озабоченно справляясь о её самочувствии. Но стоило ему, утопавшему по пояс в снежной целине, поднять Кораблёву, прикинувшуюся беспомощной Лисой Патрикеевной, на ноги, как она с лукавым смехом бросилась к избушке.

Пока облапошенный простофиля вставал на лыжи, разыскивал палки, студентка оказалась уже на полдороге к цели. Юрий настиг плутовку лишь у самого крыльца, и в домик они вбежали нога в ногу. Тогда как Виктор и Марина ковыляли где-то по равнине.

3

– Наша взяла! – ликовала Стелла в тесной прихожей, расстёгивая замок-молнию на одежде.

– Лихо мы их кинули, – по-мужски степенно солидаризировался с ней Кондрашов, принимая от неё курточку, шапочку и размещая

их на вешалке.

Стелла сняла верхнюю одежду и стояла перед Юрием в спортивных брючках и легкой кофточке. Светлые пряди её волос рассыпались в живописном беспорядке. Она принялась укладывать их посредством заколок на затылке, открывая тем самым нежно рдевшие ушки и изящную шею, отчего выражение лица и фигурка красавицы приобрели особенно хрупкий и доверчивый вид. Экспромтом созидая причёску, Кораблёва закинула руки назад и кверху, и невольно элегантно выгнула свой стан.

Юноша, находясь в шаге от неё, в сиянии солнечных лучей различил сквозь ажурную ткань кофточки силуэт упругой девичьей груди, всё ещё учащённо вздымавшейся после быстрого бега, темнеющие очертания сосков и отдельные детали лифчика. Фибры его мужского существа по-звериному обострились, и он ощутил, что тело Стеллы источает едва уловимый аромат пикантного, дразнящего и свежего, будто сок берёзы в апреле, женского пота. Кондрашов почувствовал, что в подложечной области у него что-то тревожно и сладостно заныло, опускаясь всё ниже и ниже; во рту пересохло, неуёмный жар ударил в голову и вскружил её, а конечности охватила мелкая дрожь, какая случается в приступе тропической лихорадки.

В данном месте повествования сама собой напрашивается назревшая ремарка, требующая пояснения о том, что Стелла была, что называется, во вкусе юноши во всех отношениях. В том числе, извиняемся за выражение, и в плотском.

Тело Стеллы…Вот тут Кондрашов незамедлительно гнал прочь вульгарные помыслы, возможно, уместные в иных случаях. По отношению к любимой, он не воспринимал её плоть как самоцель. Природная составляющая девушки являлась для него одним из желанных средств выражения её прекрасного светлого и чистого образа.

И, тем не менее…Обличье Стеллы тоже неудержимо влекло и покоряло юношу. В том числе и с точки зрения сугубо анатомической и телесной, понимаемой как наполненность женщины естеством. Кондрашов отнюдь не являлся поклонником западных топ-моделей типа Линды Евангелисты, Клаудии Шиффер или Синди Кроуфорд, астеническим телосложением напоминавших ему истощавших прожорливых акул. Вместе с тем, он далёк был от восторга при виде раздобревшей женской плоти. Та же Даная Рембрандта или кустодиевские толстушки рождали у него ощущение несварения в желудке. Стелла же воплощала собой, как выражаются тихопомешанные рыбаки, поймавшие жор на утренней зорьке, «самое то!»

Она была не полной, но и не худышкой, не дылдой, но и не миниатюрной. Всё в её фигуре, сложении, телесной «консистенции» оказалось гармоничным и соразмерным. Она являла собой идеальное воплощение «золотой меры». И вот в сей наполненный до краешков женской субстанцией божественный сосуд Господь, сверх того, добавил ещё капельку олимпийского нектара. И от этой благодати тело его посланницы приобрело совершенно потрясающую манкость и бесподобную упругость, кои возбуждали и будоражили чувства мужчин, трансформируя их в беспредельные желания полусумасшедших.

И двуногим самцам vulgāris11 не терпелось задеть, прикоснуться, потрогать, облапать, прижаться к реальному воплощению мужской мечты; привлечь её с неприкрытой животной страстью. И даже самодовольные и пресыщенные до приторности и циничные до крайности Дон Жуан и Казанова, лицезрея Стеллу, пали бы ниц и восхищённо простонали бы: «Богиня! Солнцеподобная! Несравненная!»

Вот и Юрий, при том, что он боготворил Стеллу и в самых смелых грёзах не заходил слишком далеко, оказался всего-навсего неопытным, бестолковым, молодым…шалопаем мужского пола. И стоило ему по воле обстоятельств погрузиться в стихийно возникшую провоцирующую обстановку, как вековые дремучие инстинкты начисто отключили его сознание, этическую выучку, социальную дрессировку. На него нашло кратковременное затмение. Он сошёл с ума, рехнулся, тронулся умом, сбрендил, свинтился, слетел с катушек, впал в состояние патологического охмурения, – назовите это как хотите сами…

И тогда загипнотизированный молодой мужчина рефлекторно

провёл неверной рукой по кофточке, по тому самому месту, где запретно стояли торчком, где табуировано бугрились сладкие холмики его заветной женщины…

От души смеявшаяся Кораблёва не сразу и осознала, что же всё-таки произошло между ними, настолько импульсивен был поступок Кондрашова. Медленно-медленно выражение веселья на её лице исказила гримаса гнева, щёки вспыхнули негодующим румянцем, и она уже занесла руку для того, чтобы нанести хлёсткую пощёчину сальному пакостнику…Но в решающий миг что-то остановило её. Стелла с маской отвращения на лице отшатнулась от Кондрашова, как от похотливого блудника, и брезгливо бросила ему: «И…этому…я…доверилась!»

Вот в данной фазе развития событий Юрий и сорвался. То ли оттого, что в нём прорвало гнойный пузырь сомнений и мучений последних недель…То ли от ужасающего проявления его низменной и гадкой похоти…То ли столь уродливо прорезалась его обывательская ревность…Да что там рассуждать? Важен итог. В этой точке падения Кондрашов превратил ситуацию в неисправимую.

Окончательно втаптывая себя в грязь, молодой тракторист заорал базарной бабой на торговой площади, взревел пьяным балаклавским биндюжником, брызгающим противной слюной, заверещал выжившей из ума сутяжной старухой из коммунальной квартиры, истерично запричитал замухрышкой-женой, застукавшей изменника-мужа с роскошной павой-любовницей:

– Ну да!…Конечно!…Ещё бы!…Кто мы такие?…Нищета! Дерёвня! Подошва человечества!…Скотина необразованная!… Трактори-ист!…Жук навозный!…

И не находя иных слов и вариантов поведения, Кондрашов опрометью кинулся наружу, едва не сбив на пороге Шутову, и столкнув с крыльца «рассупонившегося» от ласкового январского денька Кропотова.

4

Между Кондрашовым и Кораблёвой всё было кончено: счастливое прошлое безвозвратно миновало, в тоскливом настоящем не хотелось существовать, беспредметное пустое будущее не хотелось впускать. С той достопамятной прогулки Юрий перестал посещать репетиции, за три версты обходил избушку молодых специалистов, дальними улицами объезжал на тракторе совхозную контору. При встречах на недоумённые вопросы Кропотова и Лукина он давал маловразумительные ответы в виде невнятного мычания апоплексически приударенного, и поскорее удалялся.

Зато юноша преуспел в спортивной ипостаси, до изнеможения тренируясь вечерами и с юношеской, и с мужской футбольной командой райцентра. Наверстал упущенное он и по домашнему хозяйству, перелопатив всевозможные дела, скопившиеся за предшествующий месяц. Если же изредка выкраивался свободный часок, Кондрашов направлялся в Ильск, где бесцельно бродил по ярким, освещённым электрическими фонарями и рекламными огнями улицам, растворяясь в шумной толпе. И воображал, что он уже в Москве и возвращается с тренировки армейской команды.

К ночи Юрий настолько умышленно выматывал себя, что, едва припав к подушке, до утра проваливался в тягучую непроглядную тьму без видений и образов. Лишь в его предрассветные сны удавалось прорваться не до конца опознанной особе девичьего обличья, которую проснувшийся паренёк усилием воли изгонял вон.

Про Кораблёву Кондрашов вспоминал всё реже и реже. Не существовало такой надличностной воли, что заставила бы его вернуться к Стелле хотя бы и в забытьи. И в собственную решимость юноша уверовал безоговорочно и окончательно.

5

Говорят, что для женщины страшнее мышки зверя нет. Для неустрашимого, в общем и целом, мужчины, по макушку влюблённого в женщину, нет ничего страшнее…самой этой женщины. Точнее, угрозы получить от неё отказ. Он цепенеет от предположения об ошибочности шага, за которым последует: или дипломатичное «давайте останемся друзьями», или брезгливое «прошу вас, не надо об этом», или жалостливо-уклончивое «ну что

вы», – и расставание с мечтою навечно.

Разумеется, всё это верно, коли речь идёт о здоровом и полном сил субъекте, а не о мыслящей развалине, которую сама принципиальная возможность получить дамское согласие, в качестве реакции на неосмотрительно прозвучавшее предложение об интиме, способно довести до инсульта сочетанного с инфарктом и обильно разжиженным стулом.

 

Потому спешу успокоить тех молодых представителей сильного, но безобразного пола, коим образ Стеллы Кораблёвой наряду с симпатией внушил и опасение: она вовсе не представляла собой ни злобную фурию-душемотательницу, ни мужененавистницу, ни коварную бездушную ледышку, ни красивую засушенную воблу. Её надо попытаться понять. Вот что о ней рассказал автору этих строк осведомлённый врач.

«Девушка не была фригидной изначально. У неё отсутствовала врождённая фобия мужчин. Она не страдала соматической патологией. Её психике глубокую травму нанесла трагическая гибель родителей. Факт изуверского убийства мотивированно вызвал в пострадавшей синдром боязни чужого несанкционированного вторжения в её интимную сферу. Потому в плане личного общения она не подпускала чужих ближе «нейтральной полосы», которая у неё стала простираться за пределы обычной нормы.

На этой же почве у Кораблёвой развилась зацикленность на прекрасном прошлом. Если физиологически и интеллектуально она менялась, то в эмоционально-чувственном плане вновь и вновь возвращалась к той счастливой поре, когда она была окружена заботой родителей. Подобная двойственность случается как следствие фрустрации. Эта противоречивость благополучно преодолевается, если человек находит доброго и сильного лидера».

В свете сказанного отчасти становится объяснимым, что внутренний мир Кораблёвой оказался созвучным духовности семнадцатилетнего юноши Кондрашова. Помимо прочего, тот напоминал ей отца и характером, и мимикой, и жестами. Он был таким же смышлёным и обаятельным, и, вместе с тем, иногда отчаянным до безрассудности. Он держался тех же моральных устоев, что ценились в семье Кораблёвых. У него была мощная установка на обретение подлинной культуры, что идёт от здоровой мужицкой породы, нацеленной на самосовершенствование.

Перечисленное удачно дополнялось внешним сходством Кондрашова с Кораблёвым. Особенно на юношеских фотографиях последнего. Это так поразило Стеллу, что при случае она детально выяснила у тёти Полины родословную отца. Общей генеалогии не обнаружилось. Похожесть оказалась игрой случая.

Бог весть какими ещё качествами природа наделила Кондрашова, но общение с ним рождало в Стелле резонанс радости. Выражаясь высоким слогом, он был ей конгениален. Общение с ним рождало атмосферу оазиса. Так совпало. Такой от Фортуны им двоим выпал расклад. И подчас девушку пронзала постыдная догадка, что она не противилась бы сближению с Юрием не только мыслями, чувствами, переживаниями…И её бы, пожалуй, не мутило, как при качке на море…И она, вернее всего, пошла бы на полное взаимопроникновение, если бы…

…Если бы достоинства Кондрашова не имели своего продолжения уже в качестве недостатков. И однажды Стеллу глубоко испугала мысль о том, что она встретилась с тем же балансом «достоинств-недостатков», что не позволили даже её исполинскому по силе духа отцу уберечь семью Кораблёвых от злобных чар. А ведь Юрий если и не был уже мальчишкой, то зрелым мужем ещё точно не стал.

Существовало и второе обстоятельство, также сдерживавшее её. Кондрашов относился к ней как к сверхзадаче, как к цели и смыслу жизни. Слиться с ним, означало создать уравнение с известной величиной: всецело принадлежать ему. Ведь им нельзя было помыкать словно мартовским котом, шляющимся, как попало, по чердакам и крышам: сегодня впустил, завтра выпустил. Кондрашов был равнозначен малой ядерной бомбе с самопроизвольно взводящимся запалом. И это при той жизненной незрелости, при том юношеском инфантилизме, что ярко проявился не только в их размолвке, но и в последующем поведении Юрия.

«Значит, такова комбинация звёздного неба, – прошептала Стелла. – Значит, не судьба…»

И было так, и было бы так, если бы не…котята…

Глава третья

1

Под самый Новый год чёрная, как антрацит, кошка Ночка родила четверых котят. «К мытарствам, – предположила Кондрашова Лидия Николаевна. – Уж и не припомню такого, чтоб в разгар зимы кошка окотилась. В нашей местности это редко бывает».

Мало того, так ещё и сами новорождённые представляли нетривиальное зрелище: если три котёнка оказались приятной дымчато-серой масти, то четвёртый удался рыжим-прерыжим. Тем самым он опроверг бытующую примету, что котики наследуют исключительно окрас матери. Взглянув на него, Лидия Николаевна сходу напела строки из некогда популярной песни:

– Был он рыжим, как из рыжиков рагу, рыжим, словно апельсины на снегу…

– Ага! – согласился с ней Венька, гладивший котят. И засмеялся: – Рагу из рыжиков!

Три недели спустя одномастная троица милыми пушистыми комочками уже пыталась робко прогуляться близ печки на неуверенных лапках. Венька присвоил каждому из сереньких «колобков» ласковые клички соответственно полу и экстерьеру: Кеша, Барсик и Муся. Четвёртого же котёнка он окрестил, как тот того и заслуживал, наитипичнейшим для котов названием – Васькой.

Васька был некрасивым и нелюбимым уродцем: худющий, точно мини-велосипед, к которому вместо фар прикрутили агрессивные глазёнки, безостановочно рыскающими в поисках того, что плохо лежит. Шерсть у него торчала клочками, отчего создавалось впечатление, что он сначала подрался в ином из миров на помойке с собаками, а уж потом появился на свет божий. Васька даже у альтруиста Веньки не вызывал выраженного желания приласкать его, погладить, побаюкать на руках.

Несмотря на худобу, среди сородичей Васька оказался наиболее живучим и приспособленным к борьбе за существование. С наступлением часа кормления рыжий нагло расталкивал остальных братьев с сестрёнкой и первым припадал к животу Ночки. Он словно служил живым руководством сентенции Володи Попова про то, что опоздавшему поросёнку – титьку возле попки! Можно было подумать, что маленький нахалёнок навёрстывал то, что недобрал в утробе матери.

Кошка Кондрашовых, до того выпестовавшая не одно поколение котят, также не без удивлённой заторможенности следила за чрезвычайно шустрым и строптивым детёнышем. Своих собратьев рыжий бестия опережал по всем параметрам, кроме скромности. Когда те робко учились мяукать, Васька уже верещал благим матом; серые котятки удалялись от родительского логова на метр-полтора, а проныра с конопушками уже вовсю шнырял по дому; скромная троица начинала играть с хвостом матери, а лихой кошачий отпрыск из засады покушался на ноги Лидии Николаевны.

Исходя из научных данных о том, что на девяносто процентов базисный уровень развития индивида закладывается и формируется в младенческом и ясельном возрасте, разумно было презюмировать следующее: Муся повторит путь миллионов добросовестных кошечек; Кеша и Барсик, аналогично типичным российским мужикам, подавляющую часть жизни просибаритствуют на диване, оправдывая притчу о том, что «коты ни… черта мышей не ловят»; Васька, как махровый дуэлянт, задира и повеса, сыщет кончину в яростной схватке у безымянной речки.

И глубоко жаль, что роковой ход событий распорядился иначе: Ночка, как-то раз выскочившая из тепла на мороз по неведомым кошачьим нуждам, бесследно пропала. И не объявилась ни через час, ни поутру, ни через день.

Лидия Николаевна и Венька погоревали о пропаже, но забота о сирых детёнышах отодвинула безвестное исчезновение Ночки на второй план. Хозяйка дома и её младший сынишка споро приноровили малость подросших котят лакать из блюдечка коровье молоко, а на десерт – чуть подслащённую кипячёную водичку. Двое суток их четвероногие воспитанники бодро поглощали новый рацион, однако затем – как отрезало. Котята «забастовали», и ни к какой пище не притрагивались. Они только жалобно мяукали и водили опечаленными потухшими глазками вокруг себя.

Что явилось тому причиной, Кондрашовы достоверно объяснить не могли. Лидия Николаевна отказ котят списывала на младенческий стресс из-за пропажи кормилицы. Она допускала также, что коровье молоко оказалось не чета кошачьему. Впрочем, домыслы были вторичны, первичным явилось то, что детёныши стали таять с каждыми часом, как свежий снежок на весеннем солнцепёке. Последним от пищи отказался «непробиваемый» Васька.

– Ну, покушайте, маленькие мои! – со слезами на глазах, понапрасну уговаривал котят Венька.

– Непутёвая! – в сердцах бранилась Лидия Николаевна, поминая безвестно почившую где-то Ночку. – Нашла же время, когда рожать! Ума не приложу, как быть: не сезон, на Крещение окотившейся кошки днём с огнём не сыскать. Понапрасну всё село оббегала.

И началась агония жизнелюбивых пушистых комочков. Два дня спустя они ползали по полу исключительно при помощи передних лапок, а задние у них волочились, как плети. Ещё через сутки малыши были не в состоянии подать голос, и только беззвучно и беспомощно раскрывали рот. Некогда ясные глазки котят вновь подёрнулись мутной плёнкой, будто у новорождённых. Тельца их вытянулись, стали худыми и прохладными. Они начали мёрзнуть и постоянно содрогались от охватывавшей их мертвящей дрожи, вскоре переросшей в тягучие, болезненные судороги. Напрасно Венька пытался их согреть, заботливо укладывая на ночь с собой в постель и мурлыча взамен Ночки нежности кошачьи, а днём кутая их в одеяльце или прижимая к своему тёплому животу, – костлявая и беспощадная смерть уже протянула щупальца к обречённым крошечным жертвам.

Воскресным днём жизнь покинула тельце отмучавшегося Кешки. Венька, сидя подле него на полу, выл брошенным волчонком. Лидия Николаевна, присевшая к сынишке, чтобы его утешить, вместо этого поддалась общей скорби: вдруг некстати подумала про мужа, по глупости отбывающего срок в колонии, да и тоже пустила слезу. И только Юрий, ставший от захлестнувших его любовных мук черствей и эгоистичней по отношению к ближним, слонялся по дому и для виду покрикивал: «Ну, развели мокроту. Прекратите! Развесили нюни…Нашли из-за чего реветь…». Зато он сам, вопреки волевым потугам, нежданно-негаданно впустил в себя оттенки дум про Стеллу, забеспокоившись: а не случилось ли что и с ней за время разлуки.

Вечером того же выходного дня навсегда отдрожал и удалился в мир иной – для него быть может более счастливый и удачный – Барсик. А ранним утром в понедельник плачущий Венька и Лидия Николаевна понесли на улицу хоронить Муську, упокоившуюся в детском венькином одеяльце.

Юрий, обычно не сетовавший на отсутствие аппетита, нехотя поглощал завтрак. Тут ещё, как нарочно, из гостиной в кухню приплёлся ослабевший Васька. Кондрашов внимательно проследил за его передвижением. «Бронебойного» Ваську тоже начинало пошатывать. Появившись в кухне, котёнок хотел было, по прежней привычке, требовательно замяукать, но сегодня из его глотки невнятно вырвался слабенький и жалкий писк.

– Что, брат Васька, – спросил его Юрий, откладывая в тарелку вторую, некусаную им шанежку, на которую он уж, было, раскрыл рот, – сипишь? Что молоко не пьёшь?

В ответ тот снова жалостливо запищал. Диалог двух домашних обитателей прервал говор, проникший со двора, после чего по ступенькам крыльца дробно застучали две пары ног. Одну из поступей Кондрашов без труда «вычислил»: то поднимался Венька. Младший брат вечно топал по ступенькам косолапым медвежонком. Вторая пара ног ступала невесомо, эфемерно и почти игриво: цок-цок, цок-цок, – точно козочка перепрыгивала с камешка на камешек. На сей счёт незадачливый шерлок холмс не успел сделать индуктивное умозаключение, потому что входная дверь распахнулась, опережая процесс его мышления, и вместе с Венькой в дом вошла …Стелла.

– Не плачь, Веня, – участливо успокаивала она всхлипывающего мальчугана. – Так, где же наш горемыка Васька? – она осмотрелась из прихожей и заметила Кондрашова: – Здравствуй, Юрий, – добавила девушка.

– Здравствуйте, – вежливо проговорил тот.

– Вот же он, Васька! – выкрикнул младший брат.

Он схватил котёнка и принёс его с кухни гостье.

– Маленький мой! – певуче проговорила Кораблёва, гладя рыженького кроху. – Один остался, да? Бедненький ты наш! Я тоже испытала, до чего плохо оставаться одной-одинёшенькой…Веня, ты не опоздаешь в школу? – спохватилась она.

– Не-е, – пояснил тот. – У меня в запасе целых десять минут.

Стелла и Венька разделись, прошли в гостиную, унося с собой котёнка, и там стали о чём-то разговаривать. Юрия, прервавшего нехлебосольную трапезу, охватило просто нестерпимое желание присоединиться к ним. Но нельзя было поддаваться слабости, недостойной мужчины. И потому он, стиснув зубы, оделся и пошёл в гараж.

2

В обеденный полдень у входа в ограду дома Кондрашовых скопилась целая делегация: Лидия Николаевна подошла со стороны детсада, Венька – от школы, Юрий – от гаража, а из директорской легковушки, которой, естественно, «заруливал» Кропот – выпорхнула Стелла. И далее они вчетвером, делясь последней информацией, зашли в дом.

– Как только утром Веня мне показал Ваську, – раздеваясь, рассказывала девушка, – я тотчас вспомнила, что в контору ещё в декабре приходила молодая женщина – Ксения Рузавина. Она в ноябре родила девочку, а нам всё жаловалась, что грудного молока у неё в избытке и его приходится сцеживать. Так я и подумала: а если попробовать женское молоко Ваське дать? Оно же универсальное и самое богатое на микроэлементы. Сходила к ней, рассказала всё. Ксюша сказала: «Конечно, конечно! Лишь бы помогло». И нацедила мне молочка.

 

– Попытка не пытка, – с сомнением вздохнула Лидия Николаевна.

– Стелла! Надо, надо дать это молоко Ваське! – с загоревшимися от вспыхнувшей надежды глазами выкрикнул Венька. – А где оно?

– Вот, – достала та из сумочки небольшой пузырёк.

В стеклянной ёмкости слегка колыхалась жидкость мелового цвета. Женское молоко, по сравнению с коровьим, по крайней мере визуально, Кондрашова не впечатлило. Оно было жидковатым, с лёгкой просинью, и юноша про себя укрепился в типично мужском скепсисе относительно успешности эксперимента. В отличие от Веньки. Братишка был просто наполнен оптимизмом и отчаянной верой в светлый исход. Он мигом сбегал за Васькиным блюдцем и сейчас тянул руку к пузырьку:

– Стеллочка! Давай, давай я налью!

– Погоди, Венечка, – остановила его та. – Нам с Маришей Бурдин дал машину, и мы съездили в Ильск, в ветклинику. Поведали Васечкину историю. А там нам и говорят, что у кошек молоко обладает уникальными свойствами. А так как у Ночки котята были совсем маленькими, то от коровьего молока у них возникла закупорка и непроходимость кишечника. Потому Васе, прежде всего, надо поставить клизму. И нам одолжили специальную резиновую «грушку» и физиологический раствор.

С этими словами Стелла продемонстрировала микроскопическое «орудие производства». Она профессионально подогнула рукава кофточки и распорядилась в адрес Юрия и Веньки, по-братски одинаково таращивших глаза:

– Мы с Лидией Николаевной идём мыть руки, а вы найдите Васю, приготовьте нам полотенце, тёплую кипячёную воду и мыльце.

– Йес, – с готовностью откликнулся младший Кондрашов.

Ослабшего котёнка Венька обнаружил под русской печью, где тот спал. Девушка привела Ваську в чувство, ласково и бережно его потормошив. А затем Стелла, эта дивная и неподражаемая посланница небес Стелла, сама сделала отнюдь не аристократическую процедуру беспородному котёнку Василию!

В этот момент в памяти Кондрашова, исподволь смотревшего на медицинские манипуляции, всплыла картина, когда в сельской школе ученикам поголовно ставили профилактические инъекции в ягодицы. И Кропотов, тогда ещё девятиклассник, возмущённо орал на весь коридор: «Уколы?! Да ну их в задницу!»

Юрий же…Юрий бешено завидовал Ваське. Ах, если бы он хоть наполовину был столь же дорог для этого неземного создания! Ах, если бы она с ним была также нежна…Ну, разумеется, без этих глупых действий с «грушкой», унижающих мужчину.

Спустя четверть часа мурлыка маленький сходил по-большому. И Юрий впервые в жизни лицезрел, как две взрослые женщины умилялись над отнюдь не высокохудожественным процессом. А Венька? Так тот, чтобы не вспугнуть рыженького лохмача, вообще тихонько шептал: «Ура! Ура! Ура-а-а!» Впрочем, Кондрашов-старший тоже порадовался. Но по-мужски сдержанно. Не дав чувствам проявиться в эмоциях.

Потом Стелла с Венькой сделали Ваське санобработку и подтащили к блюдцу с животворящей влагой. Тот упирался и вовсе не проявлял энтузиазма. Он нехотя глянул на предлагаемое ему меню, и вяло и равнодушно пискнул.

– Пей, глупыш, пей, – настойчиво подталкивала молодая опекунша подопечного к блюдцу.

– Пей, Вася, пей, – уговаривал котёнка и Венька, помогая Стелле.

Настырный Васька, как и всё Кондрашовское племя, ни в какую не слушался, упирался лапками и, сверх того, недовольно шипел.

– Шипит ведь! – удивился Юрий. – Верный знак, что жить хочет. От горшка два вершка, тощее Кощея Бессмертного, а шипит.

– Попробуй, Васенька, – не отвлекаясь на комментарии, упорствовала девушка, и с третьей попытки окунула-таки мордочку котёнка в блюдце.

Васька опять зашипел по-гусиному, раздражённо отряхнулся и облизал язычком узенькую полоску губ. Самозваная мамаша, демонстрируя невесть откуда взявшиеся диктаторские замашки, продублировала силовые методы управления. Котёнок вторично облизнулся. Дальше дубли, как в кино, последовали один за другим. И где-то на «один/дубль-девять» Васька, совершенно непредсказуемо, сам проявил интерес к угощению. Он придвинулся к заманчивому блюду, принюхался, отведал его на язычок, и…, в конце концов, принялся лакать из блюдца.

– Вот так да! – вырвался возглас у Юрия.

– Победа! Победа! – потрясая кулачками, шептал Венька.

– Вашего брата мы завсегда обкрутим, – засмеялась Лидия Николаевна.

– Тс-с! – строго приложила Кораблёва указательный палец к губам, пресекая тем самым гам, который мог напугать котёнка.

Васька же всё хлебал и хлебал молоко, пока не вылакал его до донышка. Вылизав блюдце досуха, он…запищал, прося добавки!

– Ну, нет! – теперь облегчённо улыбнулась и спасительница

рода кошачьего. – Много тебе, малышок, нельзя – плохо станет.

– Да-да, – подтвердила и Лидия Николаевна. – После такой голодной диеты необходимо выдержку сделать.

Рыжий озорник, догадавшись, что от суровой благодетельницы пощады ждать не приходится, прилежно облизнул остренькую мордочку, потёрся о ноги девушки, протяжно зевнул, и прямо у блюдца завалился спать, выкатив набок своё чуточку округлившееся брюшко.

Венька преданно и влюблённо взирал на добрую волшебницу и готов был ползать перед ней и вообще выполнить любое указание королевы его сердца. Да и Кондрашов (стоявший чуть в стороне от всех) поражённый чудесным преображением, с немым восхищением взирал то на спасённого малыша, то на Стеллу, и восклицал про себя: «Живи, Васька! Живи, Детёныш Человеческий! Живи, да помни, кому ты обязан своим вторым рождением».

3

Вот на такой оптимистичной ноте завершалась спецоперация по спасению Васьки.

В последующие дни Стелла навещала Ваську и с «ассистентом» Венькой лечила котёнка. И так длилось до тех пор, пока у рыжего плутишки всё не наладилось, а процесс пищеварения не пошёл «самотёком».

Однако то было потом, прежде же, в день Васькиного «чудодейственного воскресения», Кондрашов проводил Кораблёву до хижины дяди Толи. В пути Юрий попросил у Стеллы прощения, они объяснились и помирились.

В небе вполнакала светил уже ночной полумесяц. Юрий в упоительном отдохновении вдыхал то ли морозный воздух, то ли аромат любимой женщины, а та, всерьёз войдя в образ лечащего врача, так же, как недавно Ваське, делала ему «воспитательную инъекцию».

– Юрочка, как бы ни сложились наши судьбы, – выговаривала ему Стелла, – мы должны бережно относиться друг к другу. Это сейчас такая редкость. Почти у всех на первом плане деньги, достижения, карьера и собственное «я». Люди не понимают, что сбережение души – главное. Недавно мне в журнале попалась статья про Ханнелоре Шмац…

– Кто это? – спросил юноша.

– Немецкая альпинистка. В 1979 году она вместе с мужем Герхардом, который был руководителем экспедиции, совершила восхождение на Эверест. На обратном пути ей стало плохо, и она не смогла идти дальше. Её оставили в пятистах метрах ниже вершины. У каменной стены Каншунг. Другие группы, совершавшие восхождения в два последующих дня, видели Ханнелору ещё живой. Потом она замёрзла. Никто ей не помог. Все альпинисты утверждают в один голос, что это невозможно в крайне суровых условиях высокогорья. Постепенно, за несколько лет, Ханнелору снесло ветром книзу и засыпало снегом. Теперь достоверно её местонахождение неизвестно.

– А этот…Герхард?

– Он благополучно спустился. В настоящее время живёт в Германии.

– Ни фига себе, муж!

– Кгм-кгм, – откашлялась Стелла. – …Я не собираюсь кого-либо винить: у каждого свой выбор. Но часто думаю о том, что Ханнелора, быть может, до сих пор находится в состоянии анабиоза. Значит, её возможно спасти. И где-то в самой глубине её мозга бьётся ма-а-аленькая, крохотная клеточка, которая посылает импульсы: «Герхард…Герхард, где же ты?»

11Vulgāris (лат.) – обычный, обыкновенный.
Рейтинг@Mail.ru