А если бы страха не было? Что-то, что есть внутри меня, мое собственное «я», уберегло бы меня? Что победило бы: разум или любопытство? Когда человек четко понимает смысл своей жизни, его ничто не свернет на кривую дорогу зла. «Мне дорога моя жизнь. Я не хочу ее терять. Свернуть легко, вернуться трудно. Глупо осложнять себе жизнь», – трезво рассуждала я во времена неблагоприятных периодов своей жизни, когда тянуло к сигарете, к рюмке… И теперь, иногда вспоминая случай в парке, я вздрагиваю от страшной мысли, что тогда, семнадцатилетней, глупой и слабой я могла бы выбрать другой путь. Мое незнание спасло меня от верной гибели.
– А те, что «лезут в дурь», почему не боятся лишить себя жизни? Я заставила себя бросить курить, потому что не хотела себе вредить. А те, которые ходят без шапок зимой, не чувствуют опасности своему здоровью? Считают это мелочью? А с них-то и начинаются большие беды. Как ты считаешь: есть генетическая тяга к определенному виду труднопреодолимых «отклонений»? – спросила Жанна.
– Может, и есть. Только ведь и голова на что-то дается человеку. Надо учить детей вовремя ее включать, – ответила Инна.
– Некоторые есть не могут прекратить. Силы воли не хватает, потому что это уже болезнь. Для них еда – наркотик. А кто-то за женщинами бегает… – усмехнулась Аня.
– Много причин у этих бед. Одна из них – уровень культуры, – сказала Жанна.
Дальнейшие рассуждения подруг Лена не слышала. О чем-то своем задумалась.
Хочется гордиться
– …Ты не была на встрече у Нины и ничего не слышала. Переключила я телевизионный канал. Показывали сериал о нашей доблестной милиции. Затеялся долгий разговор. Лиза жаловалась. Помню, Нина раздраженно воскликнула:
– И ни одного положительного случая не было за шестьдесят лет?
– Внучку в городе милиционер чуть не изнасиловал. Удалось ей убежать. Дочку с двумя малышами милицейская машина чуть не сбила на переходе при зеленом свете светофора. Пьяный шофер сидел за рулем, развернувшись на сто двадцать градусов, разговаривал с офицерами, которые сидели на заднем сидении автомобиля, и за дорогой не следил. Лица у всех были красные, веселые. Дочка вовремя оглянулась, детей в охапку и бегом назад с проезжей части. Успела. Сбили они только бабушку, легко, чуть только бампером задели. Скорость машины по счастью на повороте была небольшая. Прокатилась старушка по льду метров пятьдесят, кое-как встала, и захромала потихоньку дальше, не оглядываясь. Повезло ей.
…И в деревне не лучше. Одна видимость исполнения законов. Все ее действия – «часть одного и того же ландшафта». Первый раз я увидела Васю, когда ему было четыре года. Я шла с мамой на станцию к рабочему поезду. Навстречу нам мчался малыш и на бегу «косил» палкой все, что попадалось ему на пути: бурьян, цветы, мирно лежащих в пыли курей, цыплят, гусят. Красивая, качественная одежда на нем была грязная, светлые вихры на голове нестриженые, лицо в серых подтеках. Когда мы поравнялись с колонкой, он прыгнул в лужу, которая постоянно образовывалась рядом от течи, и с большим удовольствием окатил нас мутной жижей, а потом продолжил деловито и сильно хлопать палкой по грязи, внимательно наблюдая, куда и как летят ее ошмётки.
Моя мама была поражена поведением ребенка, и естественно, попыталась объяснить малышу, как надо вести себя, тем более со старшими. Малыш нагло, точнее сказать, победно взглянул на нас, скривил презрительную рожицу, показал нам язык и обозвал мою маму дурой. Она буквально ошалела от подобного отношения к ней, учительнице, даже покраснела от стыда. Я, поняв ее состояние, буркнула: «Глупый, потому что еще не школьник». Мама усмирила свои чувства и повернулась к малышу, чтобы еще раз попытаться поговорить с ним мягко, даже ласково. Я по ее лицу это поняла. А малыш спокойно развернулся и, не торопясь, пошел в другую сторону. Он не боялся нас и не желал слушать лекций. Но стоило нам отвернуться и пойти своей дорогой, он швырнул нам в спину грязную палку. Мать остолбенела. Я чувствовала, что она растерялась, не зная, что предпринять в столь непредвиденной ситуации. За тридцать лет педагогической работы она впервые столкнулась с подобным неуважением. Правда, дошколят она не воспитывала.
«Что делать? Бегать за мальчишкой, ловить, смешно выглядеть перед жителями улицы – свой авторитет понижать. А, поймав, тащить паршивца к родителям? Он же такой ор устроит, что все село сбежится. Поди докажи потом, что права. Да еще начнет утверждать, что его обижали. Случилось такое со мной в городе, на вокзале, с хулиганом, попытавшимся вырвать сумочку», – рассуждала мама молча. Она с тяжелым сердцем шла по улице, размышляя о судьбе малыша, анализировала его и свое поведение. Я разгадала ее мысли и сообщила:
– Васька – сын начальника милиции. Отец – деспот. Жену не слушает, детей балует, а напившись, на всю улицу кричит: «Всех пересажаю, все вы у меня под каблуком». Васька считает, что ему все позволено, потому что его батя – Бог и царь. Не ходите к нему домой, матом обложит и выгонит. Учителя его старшего сына уже за голову хватаются, не знают, как справиться с Ванькой.
– Все равно надо сходить, поговорить, может, этого не упустят. Жалко ребятишек, сгубит их отец.
Но со мной мама не решилась пойти к милиционеру. Наверное, постеснялась. А вдруг и правда, начнет слать ей матюги? На следующий день вернулась она со станции расстроенная, убитая. Все вздыхала и возмущалась: «Ум и хитрость разные вещи! Наглости в нем – хоть воз грузи, а соображения нет. Как можно не понимать, что калечит сыновей! Грозился привлечь меня, если буду лезть в его личную жизнь».
А в первом классе Васька уже открыто, даже демонстративно, курил в школе. В пятом классе украл у родителей крупную сумму денег. Отец подумал на родственников жены, а когда разобрался, то замял дело. Никто не хотел дружить с Васькой. Так он хитростью заманивал мальчишек, а когда они попадали ему в зависимость, начинал ими командовать. Мальчики не рассказывали об этом своим родителям, потому что боялись, что Васькин отец и до них доберется.
И вдруг люди в лесу нашли изуродованное тело Васькиного одноклассника. Гордый мальчик ни в чем не уступал хулигану, не реагировал на угрозы, учился отлично, был серьезным, самостоятельным, уверенным, чем портил общую картину страха, подчинения и унижения, творившуюся в классе. По селу ползли жуткие слухи об отрезанных ушах, о тушении папирос о тело еще живого школьника. Но все молчали. А через два года в селе появилась шайка пацанов, которые по утрам подскакивали к сонным колхозникам, приезжавшим из различных сел района и мирно дремавшим на лавочках в ожидании поезда, били их по головам и забирали сумки с деньгами, вещами и продуктами. И опять никому до этого не было дела.
В это же время серия пожаров пугала и удивляла селян: то магазин, то промкомбинат, то лесопилка сгорали, то швейная мастерская. И всегда виноват был стрелочник: то пьяный старикан-сторож, то несовершеннолетняя ученица утюг выключить забыла. Убытки списывали и закрывали дело. Но по селу пошли неподтвержденные слухи о том, что перед тем, как объекту сгореть, около него всю ночь грузовики бесшумно отъезжали. Судачили о сговоре милиции и прокурора.
Учителя не знали, как избавиться от трудного, неуправляемого ученика. И вот, наконец, выпускной вечер. Чудная ночь, шелковый рассвет, катанье на лодках по реке. А на утро поплыли зловещие слухи: «Васька приставал к однокласснице. Она отказала. Он сбросил девочку с лодки в воду и бил веслом, пока она не утонула на глазах у всего класса. Ребята сначала кинулись спасать девушку, но бандит пригрозил, что если кто вмешается, того он на месте убьет. А всякому, кто родителям «вякнет» про эту историю, его отец «пришьет» любое самое гадкое обвинение и больше того человека никто не увидит, потому что у бати все «схвачено», все начальство у него «на крючке и в кулаке».
– Надо было девочку спасти, а этого гада утопить. Проще и полезнее убить одну сволочь,– жестко сказала Инна.
– Ты бы смогла?
Инна заерзала на месте.
– И где же теперь это бандит? – удрученно спросила она вместо ответа.
– Говорят, пристроил отец его в институт, да руки коротки оказались на всю область. Это в деревне он царек. Слышала, что сгинул. Может, с такими же, как он бандитами не поладил или нашелся кто-то посильнее властью, только больше не появлялся Васька в родном селе. Может, в тюрьме сидит. Помалкивают все о нем. Молчание – золото. Вдруг всплывет ненароком? Я один раз разговорилась на вокзале со старушкой, а она вдруг в обморок свалилась. Еле отходили. А рассказала я ей про то, что в нашем селе банда шарит в посадках, которые ведут к заводу. Рабочие идут со смены и там их встречают. Мужчин грабят, женщин насилуют. Одна возьми да узнай одного парня по голосу. Сдуру брякнула: «Витек, что же ты делаешь!» А он ее ножичком, чтобы не выдала, да не до смерти. Рабочие нашли в кустах, домой отнесли, там она мужу все рассказала и скончалась. Деток двое осталось. Хоронить завтра будут… Оказалось, что та старушка из нашего района, а ее дочь тоже через посадки на работу ходит. Так-то вот трепать языком… – вздохнула Лиза.
– Но это совсем другое. Болтать лишнего не надо, а вот всем селом встать на защиту своих детей стоило. Сход собрали бы! – возмутилась Инна.
– Это возможно организовать только в маленькой деревне, а в большой кто в лес, кто по дрова.
– У кого же им заступничества искать с такой милицией? В городе, наверное, лучше в этом плане? – спросила Аня.
– Не знаю, – вступила в разговор Зина – Лучше бы вообще по жизни с милицией не встречаться. Я один раз с ней столкнулась, да и то неудачно. Столько перетерпела. Сын мой проводил девушку и возвращался домой. На остановке его огромный детина в лицо ударил. Сын так и свалился без сознания. Никто ему не помог. Сам кое-как очухался, домой добрался. Отец открыл ему дверь и ахнул. Лицо вспухшее, рот перекосило, глаз не видно. Меня будить не стал, промыл рану, переодел сына и спать уложил. А на утро я зашла в комнату и мне чуть дурно не сделалось. Выяснили мы, кто бил и в милицию пошли. Там с нами так разговаривали, будто мы виноваты в происшедшем. Допрашивали грубо, издевались, мол, ребята девку не поделили, а вы возникаете. Я им сказала, что они обязаны различать два понятия: «подрались» и «избил». Несколько раз в милиции «теряли» наше заявление, несколько раз закрывали дело, но мы настаивали на том, что безнаказанность ведет к следующим преступлениям, и требовали осуждения хулигана хотя бы условно, с оплатой больничного и операции, которую сделали нашему сыну в Москве. Слава Богу и врачам, что лечение закончилось благополучно. Только благодаря тому, что мы хорошо знакомы с прокурором, удалось осудить хулигана. Но денег он нам так и не выплатил, хотя было постановление суда. Да разве в них дело!
В этом старом районе города все друг другу кум, брат и сват, вот и покрывали «своих». А мы им чужаки. Меня до сих пор коробит, как вспомню беседу, нет, допрос в милиции. Женщина-милиционер нагло унижала и оскорбляла меня. Она – маленький человечек без каких-то особых полномочий, но на своем месте – начальница! Я долго терпела, а потом возмутилась и стала объяснять ей, что она пособница преступления, что ее поведение способствует растлению молодежи. Я встретила такую ненависть всех присутствующих в этой комнате сотрудников, что подумала: «Куда мы катимся?! Когда же у нас будет правовое общество, способное защитить доброго, честного, умного, от хама, хулигана и бандита?» Что было бы с нами без поддержки, если бы мы ее не дождались со стороны их высокого руководства? Они бы нас там, в милиции, с грязью смешали – это в лучшем случае, а то еще и «навесили» бы сыну или нам какое-нибудь преступление. С них станется.
А у моей родни грустно-комичная история вышла. Банда цыган прилипла к их сыну. Грозить ему по телефону стали, в болоте утопить обещали. Сын ничего маме не говорил, а с отцом поделился. Тот, конечно, в милицию пошел. Там хорошо встретили, диктофон дали, чтобы угрозы записали. И вдруг трое бандитов на самом деле в квартиру к ним ворвались. Сын добрый, доверчивый, сам дверь открыл. Глазка у них тогда еще не было. А бандиты в лицо парню из баллончика брызнули, оседлали и потребовали денег. Сын кричал: «Нет у нас денег. Гляньте на квартиру, мы бедные. Вас обманули». Его отец с другом в это время на кухне обедал, а так как телевизор был включен, они ничего не слышали. На счастье друг вышел покурить. Бандиты не ожидали увидеть взрослых мужчин и выскочили на улицу. Догнать их не удалось. И все-таки милиционеры разработали хитрую подставу и схватили шантажистов при передаче денег. Мы были счастливы: «Вот это работа! Какие молодцы!»
А позже узнали, что всю эту операцию они провернули, чтобы взять виновных и за большие деньги отпустить. Говорят, крепко они родителей этих юнцов «выпотрошили». Но мы все равно были рады. Нас бандиты больше не трогали.
– С моим знакомым еще почище случай произошел, – продолжила рассказ Лиза. – Перестройка только началась. Надо было как-то выживать. Организация, где мой знакомый работал, разорилась. Его жена гроши получала, а дети – студенты. Как жить? Занялся Гоша с сыном, чинить оргтехнику и телефоны. А где детали брать? Вот они то в магазине что-то купят, то на рынке вещевом. Кое-как перебивались, постепенно обрастая запчастями.
Кто-то раз им в дверь постучали. Сын открыл. На пороге стояли два мальчика и предлагали детали к множительному аппарату. Не понравились матери мальчики. Один сразу по квартире шарить стал, а второй глаза в сторону отводил при разговоре. Не посоветовала она сыну покупать эти детали. «Вдруг они ворованные», – сказала. Но когда ребята сообщили, что нашли их квартиру через общего знакомого, отец пошел за деньгами. А у матери вдруг слезы хлынули, истерика началась. Пожаловалась она, что сердце беду ей подсказывает. Утверждала, что один их мальчишек стопроцентно наемный милицейский подставной, мол, по поведению за версту видно. Отец и сын только отмахнулись от нее: «Надоели твои причуды. Сейчас на рынке любую деталь можно купить. Нет здесь криминала». Да еще снисходительно насмехались над ее интуицией.
А через два дня в их квартиру нагрянула милиция. И те самые мальчики при них. Оказывается, ограбили какие-то юнцы судебных приставов, разобрав заднюю стену здания, и вынесли всю аппаратуру. Сын отпираться не стал. Сразу выложил на стол десять маленьких деталей. Они все на ладони укладывались. Тем не менее, следователь стал грозить тюрьмой. Сын пытался объяснить, что на рынке тоже ни у кого нет документов на товар. Следователь усмехнулся: «В деканат телегу накатаю – вмиг из института вылетишь. Нельзя доказать, что детали краденые, но и нельзя доказать обратное. Значит, краденые». Потом он позвонил руководству и спросил, как быть техникой, имеющейся, в квартире, и получил разрешение все забрать. Георгий возмутился: «Воровство произошло три дня назад, а на нашем телевизоре и видеомагнитофоне слой нетронутой годовалой пыли». Милиционеры молча погрузили в фургон все копировальные аппараты, находившиеся в ремонте, всю личную бытовую технику, сложили в ящики и унесли детали, накопленные за три года работы.
«Осталось забрать обтрепанный диван и потрескавшийся от старости рабочий стол», – горько пошутил сын хозяина.
«Как же мы теперь рассчитаемся с организациями, которые отдали нам в ремонт свою технику? Мы ведь с ними официально работаем. У нас все по-честному. Вот документы», – пытался защититься Георгий.
«Разберемся. Если техника не краденая – вернем», – ответил следователь и сел в машину.
– Отдали? Или как всегда «накось выкуси»? – спросила Инна Лизу.
– Когда их знакомый из администрации города вмешался, то вернули технику, вытащив из нее все важные детали, по сути дела пустые корпуса отдали. А телевизор еще полгода у себя держали. Когда Гоша пришел его забирать, милиционеры шутили: «Жаль отдавать. Хорошо показывает».
– А ящики с деталями, которые они выгребли из шкафов? – поинтересовалась Аня.
– Господи, о чем ты говоришь? Обокрали вчистую. Два года семья, затянув пояса, рассчитывалась с организациями, для которых чинила аппаратуру. Ничего, с божьей помощью выкарабкались. Позже, через знакомых они выяснили, что мальчики на самом деле состояли на службе в милиции, устраивали подставы и грабили интеллигентные семьи, пытающиеся организовать легальный бизнес. Сколько подобных историй может рассказать каждая из нас! Хорошо, что они без смертоубийства.
– Самое обидное, когда человек не может защитить свое человеческое и гражданское достоинство, – грустно заметила Жанна. – Дядя моего мужа занимал достаточно высокий пост в администрации области, потом вышел на пенсию. Пока работал, его все знали и помнили, а на пенсии он уже никому не нужен был. Как-то возвращался он с дня рождения друга совсем чуть-чуть выпивши. Нельзя ему употреблять алкоголь, давление подскакивает. Не понравился милиционерам цвет его лица. Остановили, в машину предложили сесть. Дядя объяснил, что лицо красное у него из-за давления, а что немного пошатывает, так возраст, семьдесят два года – не шутка. Но в машину сел безропотно, воспитанный был человек.
Привезли его в милицию, но домой не разрешили позвонить. Он им стал объяснять, что по такому-то и такому пункту КЗоТа они обязаны предоставить ему право на один звонок. Что тут началось! Он еще и умный! Раздели, били, ногами пинали, издевались. Сначала предупредили, что на пятнадцать суток посадят, потом пригрозили убить и концов никто не найдет. Руки все порезали в кровь какими-то жесткими ремнями. Сын разыскал и вызволил отца, – хотя ему говорили, что нет его в отделении, – жизнь ему спас. Милиционеры все медицинские и гражданские нормы нарушили. Самое интересное, что был суд. Так судья сказала: «Раз сто граммов выпил – виноват». «У нас сухой закон?» – уточнил мой дядя. Только благодаря своим связям ему удалось завести уголовные дела на двух офицеров и методично записать все их нарушения. Но судья встала на защиту «чести мундира», а не пострадавшего. В сумме по всем пунктам обвинения милиционерам дали по два года условно и они продолжали работать на прежних местах. Это все, что дядя смог сделать. А что уж говорить о простых смертных.
У соседки дети колядовали под рождество, так всю их компанию забрали в милицию и двенадцать часов там продержали. Сотрудники милиции не только не позвонили родителям, что обязаны были сделать, но и обложили матом матерей, которые пришли спасать своих несовершеннолетних дочек. Протокол задержания не предъявляли, били детей. Боже мой, сколько было слез, страхов, истерик, больничных! Я до сих пор с дрожью вспоминаю эту душераздирающую историю, – сказала Жанна.
И Лена вспомнила:
– А я только раз за всю свою жизнь с милиционером столкнулась. Подвозил меня знакомый на своей машине. Останавливает нас гаишник, красивенький, молоденький такой, усики еще не пробились, совсем молочный. Знакомый мой долго выслушивал юнца с серьезным видом, а потом вытащил документ полковника запаса. Мальчишка, нимало не смутившись, заявил: «Ну, так сразу и сказали бы». Спросила я потом знакомого: «Мы что-то нарушили?». Тот ответил: «Я никогда не нарушаю. Гаишник взятку пытался стребовать».
– Послушайте, точно такую же фразу мне сказала продавщица, когда пыталась «наказать меня» на 300 грамм с каждого килограмма сыра и масла. Это сейчас наиболее дорогие продукты. Чтобы меня не обвешивали, я со своими никелированными гирьками теперь хожу, будто член какой-то инспекции, – рассмеялась Аня.
– Мне близки и понятны эти проблемы. И все же неудачную тему мы выбрали для ночного разговора. Хватит вспоминать плохое. Зачем сейчас нервы дергать? Были девяностые, был беспредел. Но все это безобразие уже закончилось, – сказала Лена, закрывая глаза.
*
Лена слышит голос Ани:
– …Моя подруга-психолог собирала реальный материал на эту тему. Книгу хотела написать о влиянии службы в армии на физическое и психическое здоровье мужчин. И меня просила помочь ей. Предлагала опрашивать служивших в армии бывших выпускников нашей школы, когда они приезжают на вечера встреч одноклассников, с обещанием не упоминать имен и не выдавать свои источники.
– И что выявил опрос? – встрепенулась Инна.
– У меня не получалось в праздничной обстановке говорить с ребятами о серьезных вещах. И только один парень-весельчак, выйдя со мной в пустой класс, закатал штанины своих брюк и показал ноги в страшных черных пятнах – результат беспрерывного трехдневного отмокания в болоте под лозунгом серьезной практической подготовки к защите родины. Мол, вы всё должны испытать.
«И многим эта «наука» даром не прошла? А на дыбу вас не вздергивали, не тренировали на случай, если попадете в плен? А если вдруг война, какие же из вас, покалеченных, солдаты получатся? У кого ноги, у кого почки застужены. Вы же ни на что теперь не годны. Не роптали?» – спросила я, не на шутку разволновавшись.
«Помалкивали. Кто бы позволил. Нам внушали, что мы обязаны, что мы герои. Со школы привыкли слушаться и подчиняться», – ответил мой бывший ученик.
«Исполнять чью-то злую волю я учила? Только добрую, и то в разумных пределах».
«В армии приказания начальника не подлежат обсуждению. Это теперь, на гражданке все обдумываешь, оцениваешь, а тогда, в восемнадцать лет мы все сопляки, салажата…»
«Что еще поучительного преподнесешь своей старой учительнице?» – спросила я.
«Много чего было… Не стоит рассказывать. И хорошее было».
«Например».
«Сразу так и не вспомнить… Думали, что мужаем, что во имя…»
– Издала твоя знакомая книгу? – шепотом спросила Аню Жанна.
– Болеет. Инсульт у нее был. Уже не надеется, что сможет окончательно выздороветь и осилить задуманное. Иногда она мне кое-что рассказывает о судьбах опрашиваемых ею солдат, но все такое страшное, что я отмахиваюсь от нее, не желая травмировать себе психику.
– Вспомни хоть один случай.
– Я тебе о своем знакомом поведаю. Давясь слезами, он рассказывал мне о товарище, которого сильно били.
– За что? – уточнила Инна.
– Ни за что. От скуки, от желания поиздеваться над более слабым. Им видно, не хватало острых ощущений. А пьяными его еще до потери пульса насиловали под злые яростные насмешки… Не сбежишь. Кругом море. Товарищ жаловался: «Кто бы знал, как мне плохо! Жизнь и так трудная, зачем ее усложнять и похабить?.. Как человек жесток и не разумен… Хуже животного».
– С тех пор как в армии стали служит зеки, все в ней повернулось в худшую сторону, – вздохнула Инна. – И никто не защитил того парня?
– Знакомый сказал, что не с руки было, мол, что я мог сделать, живя в этой дикой своре?.. Они же гуртом. Самому занять его место?.. Я вынужден был принимать условия их «игры». Такие вот «показательные выступления» и «вольная программа»…
– Какая дикость нравов! Я всех этих гадов порезала бы поодиночке и сама за борт… – в сердцах воскликнула Жанна. – Что с ними миндальничать? Отомстила бы за всех униженных и погубленных. Сколько матерей мне поклонилось бы в ноги!
– Одна деревенская мать мне сказала: «Сына местью не вернешь», – заметила Аня.
– Вот они и продолжают…
– Какая польза от твоей резни? Начальники наверх доложили бы, что псих завелся на корабле, а этих гадов в герои возвели бы. И все, – сказала Инна.
– А Божье возмездие?
– Спит твой Бог. Видно самоустранился, – криво усмехнулась Аня. – Не слышит. Уши ему заложило. Когда-то у Него из головы вылетела мысль о помощи сирым и несчастным, да назад больше не воротилась.
– Кто-нибудь из руководства мог защитить. Не все же они там… – затеребила Жанна Аню.
– Знакомый рассказывал, что их капитан тоже выбирал себе жертву и каждую ночь являлся. Скольких мальчишек изгадил… А когда вышел на гражданку, диссертацию на тему морального облика молодежи накропал. Чужие, высокие и умные слова в свою научную работу переписывал. Потом о нем местный краевед в своей книге хвалу до небес вознес, награды его перечислял. Мой знакомый читал и плевался. Говорил, что хотелось взять финку и в темном переулке… Но подумал: «Что уж теперь, задним числом…» Потом узнал, что зря не угробил. Тот гад, оказывается, еще девушками и девочками занялся… да еще со смертельным исходом. Корил себя мой знакомый, что не взял на себя грех эту сволочь изничтожить… Духу не хватило. Теперь уж поздно, старый, безвредный он.
– А как же органы? – спросила Жанна.
– Нашелся смелый человек. Но гад выкрутился. Доказательств не хватило. И как в нем уживалась жестокость к чужим ребятам и любовь к своим детям? Это я к вопросу о воспитании.
– А как у гитлеровцев? Видно считал, что имеет право издеваться, – зло заметила Инна. – Как сложилась судьба того… которого по кругу?..
– Повесился. Мужчины тоже не все духом Гераклы. Далеко не все железные. Люди ведь… Животные и те по характеру разные, если их ломать… Матери доложили, что за борт смыло, что сам виноват: не выполнял Т.Б.
– Никто не спорит: закрытые сообщества имеют свои негативные… особенности. Сам-то твой знакомый как уберегся?
– Говорил, что «представлял себя в немецком концлагере, считал, что обязан выжить, вернуться домой и возродиться. Отцу хотел рассказать, чтобы знал, куда он послал своего единственного сына для возмужания и выполнения гражданского долга. Он в молодости служил на корабле матросом… Но видно времена настали другие или мне не повезло. Письма любимой девушки поддерживали. Маму жалел. Она гордилась мной. Отличником был в институте по всем предметам, талантов куча. Меня же с четвертого курса забрали. Да только армия в талантах не нуждалась. Те, кто поумнее, по совету опытных товарищей шлангом прикидывались или валенком деревенским, мол, «моя твоя не понимай». А я идейным, дураком был». Самое страшное – погибать в мирное время… да еще и от рук своих соотечественников.
– И куда же смотрел наш всесильный идеолог партии? – возмутилась Жанна.
– До высокого начальства система не позволяла жалобам доходить. С обиженным человеком на местах «разбирались».
– Что мы все о негативе?.. – затрясла головой Жанна, словно пытаясь избавиться от наваждения.
– Подруга для книги собирала только плохие случаи, чтобы бороться с их проявлениями,– объяснила Аня.
– А что выгадывали те ребята, которые прикидывались? – спросила Инна.
– Дураков офицеры не эксплуатировали. Один мой коллега весь срок в армии обучал математике недорослей командира и решал контрольные офицеров-заочников. Делал он это в свое личное время, когда другие солдаты отдыхами. И это ярмо не спасало его от подспудных издевательств старшины и недоверия коллектива. Он был в полной изоляции. Сослуживцы предполагали, что он получает какие-то тайные льготы или подарки. Его постоянно терроризировали, требуя делиться. Другой – у него были золотые руки – занимался ремонтом квартир офицеров. Был на положении раба.
– Насколько я знаю, это было в порядке вещей, когда солдаты вместо службы работали на дачах комсостава. Я помню, одна моя знакомая – ее муж даже не офицер, прапорщик – говорила с надменным вызовом: «Я на огороде, с тяпкой? Да мне только слово стоит мужу сказать и всё будет вскопано и посажено. Я отдыхать в сад езжу, а не работать».
А я ей ответила: «У тебя дочь, а был бы сын, его тоже какая-нибудь сволочь припахивала». Поссорились. До сих пор не общаемся. Теперь запретили использовать солдат не по назначению, но русский человек всегда найдет лазейку, – рассказала Инна.
– Так это еще до перестройки было? А свежее нет материала? – спросила Жанна.
– Есть, только я не хочу больше на эту тему… Я рассказала тебе про моряка, потому что лично знала этого мальчика и сейчас отслеживаю его судьбу. До сих пор муку в его глазах вижу. Может, он за всю оставшуюся жизнь ни разу не столкнется с жестокостью, но тот армейский «урок» всю жизнь будет жечь ему сердце.
– И ты думаешь, он отпустит своего сына служить?
– Костьми ляжет, но не допустит, – ответила Аня.
– А говорят, матери нежат.
– Он сына качаться заставил, но не для армии. Там, если захотят, и боксера уроют. Сынок одной нашей сотрудницы уж какой был качок, так недавно с разбитой головой его отец домой привез. Мальчишку с перепугу сразу комиссовали. Поняли, что с его отцом – бывшим крупным чиновником – лучше не связываться. Отец в больнице говорил сыну: «В армию пойдешь, когда, не дай Бог, придется родину защищать от внешнего врага. Тогда мы все пойдем».
– Как же он в армию попал, почему призвали? – удивилась Инна.
– Это сын его второй жены. Не послушался упрямец отчима, хотя тот его с трех лет растил. Утверждал, что готов к армии и морально и физически, что поедет в любую горячую точку. Хотел сделать блестящую военную карьеру. А тут свои подонки, предательски… Обрубили ему концы, не стал он офицером. А ты думала, у него было предубеждение против армии? – спросила Аня.
– Одних с психическими и физическими отклонениями в армию забирают, других, бывших здоровых, после службы с дефектами возвращают домой, – вздохнула Жанна. – Моя знакомая еле отбила своего хромого от рождения сына. Буквально из вагона, следующего к месту назначения, вытащила. Не подвело ее материнское чутье, когда сына обманом отправили служить. Военком сказал ей, что работать на кухне и калека сможет. Но она пригрозила со всем присущим ей пылом написать министру обороны о том, как позорят великую армию, и тот отступился от мальчишки. Я думаю, лет этак через двадцать, когда армия будет полностью профессиональная…
– Случится невероятное: справедливость восторжествует? – усмехнулась Инна. – В мужских общежитиях такие же безобразия творятся. Уже не в первый раз убеждаюсь, что в полностью мужском коллективе некоторые особи проявляют свою звериную сущность. Взять хотя бы мальчишники и другие, чисто мужские праздники.
– Мой знакомый не ходит на подобные тусовки. Говорит, нет времяпровождения омерзительней и паскудней. Пьют, дерутся, мирятся… и оправдывают себя тем, что, мол, вы не знаете, как нам т а м было… – сказала Аня.
– Сами же эти безобразия и устраивают, – заметила Инна.
– С подачи и потворства нижних офицерских чинов много чего в армии происходит, – заметила Аня.
– То, что парню голову пробили, вина не офицеров, а солдат, призванных после тюрем. Похоже, сын твоего сослуживца не захотел подчиниться их бандитскому «уставу». Вот они и устроили ему «темную», – сказала Инна.
– Бандиты служат в стройбатах. Вот где полное бесправие, – вздохнула Жанна.
– Там же нет строевой муштры.
– И что? Один парнишка мне рассказывал: «Выживу ли вообще… доживу ли до завтра… Шестерил, унижался… Какие там на гражданке обиды! Я в армии всех простил, кто меня раньше обижал. То все было так мелко… Допустим, не понимал я, как дети могут бить детей, издеваться… Дурак был, гонор свой показал, вот комиссар и загнал меня туда, где Макар телят не пас… в самое горнило ада человеческой подлости и звериной ненависти. Знал куда… А мама верила, что я в стройбате по специальности работал». – Жанна опять вздохнула. – А мой зять – здоровенный мужик, спортсмен – об армии подробно не распространялся, только сказал: «Нигде больше не видел такой степени пренебрежения к личности человека, как в армии. Там для них человек – ничто. В учебке определенный процент смертности считалось нормой. После нее Афганистан раем показался. Я думал, что высечен из скалы. Но камень тоже разрушается в адовом огне. Вернулся домой другим человеком. Но теперь «иду по своей лыжне». Великое счастье, что у меня дочки».