– …А Кир отвернулся с кривой гримасой, глядит себе под ноги и молчит, будто это позволяет ему минимально участвовать в происходящем. Так я вела себя в детстве, когда выслушивала часовые мамины нотации на тему моего несдержанного поведения в присутствии взрослых. И вдруг на самом пике моего вдохновенного монолога он взорвался и вспыхнул нервным агрессивным факелом, нагло вперив в меня глаза:
«Размечталась. Какой полет фантазии! Ты вызвала в моем сердце горячий отклик!.. Думаешь мне этого «гарнира» не хватает? Проецируешь на меня свои проблемы? А у меня их нет. А ключевое слово твоих речей – «я». За болвана меня держишь? Мы так не договаривались. Из тебя и раньше общественная энергетика так и перла и носила ярко выраженный показушный характер, будто ты выполняла социальный заказ. Может, так и было, но ты никогда не задумывалась и не представляла, как твое слово отзовется. Не лезь в мои дела, не навязывай мне спор, не ущемляй бесцеремонно мое достоинство».
«Гордость взыграла? Мне бы его разглядеть… под микроскопом».
«Хватить базарить. Упрекать легко. Давно могла бы понять, что я терпеть не могу, когда мне в глаза говорят правду. Зачем она мне? Не кривя душой, скажи: ты совершенно исключаешь вариант того, что я тоже слишком заносчив? Вопрос ведь не праздный. Только запомни, каких бы ты собак на меня не вешала, не сможешь задеть меня всерьез. Тебе я все прощаю. Мне уже не страшно поступаться моралью, у меня теперь есть своя, персональная, для внутреннего пользования. У каждого, знаешь ли, есть свой коридорчик… Любишь ты все усложнять. А жизнь проста: выпил – закусил. Шучу, шучу. Не взрывайся, итак тошно. Я чувствую себя выжатым лимоном. Зачем я тебе понадобился, чего ты от меня хочешь? Тебе своих проблем мало? Худой мир лучше доброй ссоры. Давай расстанемся по-хорошему. Для тебя важнее торжество справедливость или мое здоровье и моя спокойная жизнь?
Ты сегодня неуемно говорлива, словно с цепи сорвалась, можешь любого заговорить до умоисступления. Ты, доложу я тебе, еще тот фрукт. Лучше бы всерьез посоветовала, как зацепиться на скользкой поверхности действительности, чтобы не сорваться на самое дно пропасти, а ты словоблудием занимаешься, лозунги сочиняешь. Ох, погоди, дождешься ты у меня! Поквитаюсь я, расплачусь с тобой той же монетой. И впрямь досадное с моей стороны упущение… Иногда я проклинаю тот день, когда встретил тебя».
«Так давай вместе работать. Есть у меня маленький бизнес по нашей специальности. Не так чтобы прибыльный, но на поддержку штанов хватает. Приличная прибавка к пенсии. Я на дому работаю. Это очень удобно».
И тут, словно от жуткой боли, Кирилл схватился за голову, опустился на землю, обнял свои колени, уткнулся в них лицом и забормотал:
«Хватит стращать. Хватит предлагать. Ищешь более интересные и сложные решения моих проблем? Напрасно бьешь по моим издерганным нервам. Я теперь из последних сил несу двойное бремя: неудовлетворенности и нездоровья. Зазвала бы к себе, поговорила бы со мной по душам с тем сладким придыханием, что так льстит стареющим. Я не слышал его с тех пор как ошивался в общаге…. Не могу я видеть твой пронизывающий, без ножа режущий взгляд. Считаешь, я потерпел полное фиаско? То Тина меня корит – ее молитвы – пустой торг с небесами, – то ты кровь мою пьешь, подталкиваешь падающего в глубокую расщелину. Думаешь, пригодится, зачтется это вам там, на том свете? Уймись, уйди, не добивай бед. Твое печальное лицо может сокрушить кого угодно, только не меня. Я на самом деле пропащий… Я – одна видимость. И ничего лучшего у меня не предвидится. Я сам себе мерзок. Не выводи меня из роли, к которой я привык.
Сейчас скажешь, что есть выражение: «Я знаю всё, только не себя». Может, по большому счету, ты и права, в наблюдательности тебе не откажешь. Ну, давай, сливай информацию, ругай, отводи душу сколько тебе угодно, клейми, ломай меня через колено, если это подбрасывает тебе хоть крохотную надежду… Только все твои слова давно уж не из души, а от ума. И вот тут-то, видно, и зарыта та самая пресловутая собака…»
Кир вскочил на ноги, яростно замотал головой, словно отгоняя темных демонов, потом уставился на меня совершенно сухими злыми глазами:
«Зачем мне эти нравственные потрясения? Я всю жизнь бился башкой об лед. Хватит, закругляйся. Работу она мне предлагает! Всего-то… Это просто, как девчонке предлагает крутнуться на каблучках и взметнуть коротенькой юбчонкой: Знаешь, как говорят про наш возраст? Жениться поздно, сдохнуть рано… Я давно укрепился в мысли, что мой завтрашний день обеспечен скудной пенсией, а ты, опять ищешь приключений на мою седую голову, подталкиваешь к активным действиям вовсе мне ненужным.
– Меняй свое мнение. Или, когда дом построен леса убирают? Ремонт невозможен?
– А не выйдет ли часом так, что сделаешь мне во вред? Если дело не оправдает своих расходов, то вместо пользы оно ляжет тяжелым бременем на чьи-то плечи. А я стану калифом на час, после чего совсем упаду духом и уж точно налакаюсь в стельку и с меня взятки гладки. Тебе это надо? Уволь меня от подобных экспериментов, не доверяю я теперь делу своих рук, да и головы тоже. Теперь нельзя как выйдет, так выйдет, капитализм…
– Декартовская ясность мыслей и точность изложения! – пренебрежительно проехалась я.
– Смешная. И с чего это тебе в голову взбрело меня пригласить? А ну как все мы возьмемся да и начнем вкалывать из последних сил! Ха! Общество склеротиков и калек. Обхохочешься. Давно я растратил, затушил, растоптал ту частицу волшебного пламени, которую получил с рождения. С уверенностью могу сказать, что нечего уж холить, лелеять и развивать. Я уже не исхожу самой черной завистью, коей была буквально посвящена молодость, меня давно не волнует возвышенность суждений и мечтаний. Маленькой осторожной мышкой выползает наружу моя истинная, но усохшая душа. Меня устраивает мой плащ, хоть он весь в проплешинах и дырах – естественная вентиляция, меня, знаешь ли, не волнуют мои немодные ботинки. Чтобы выбирать, надо быть злым и сильным, а я всегда плыл по течению. И за деньгой не гонюсь, я чужд врожденной алчности. Чтобы работать, должен быть запрос души. Не проймешь меня своей критикой… И тебя я не стану делать пиар. Не понравилась конструкция моей реальности? Мне в жизни требовалась только любовь одного человека, в которого я с юности безнадежно влюблен. И зачем я тебе все это говорю? Ведь все равно, что в пустоту… В конце концов, со всем можно смириться».
Кирилл замолчал, словно испугавшись внезапно возникшего волнения. Мне казалось, что он пытался не позволить себе вернуться какому-то давно забытому чувству.
«Дай пожить спокойно, в свое удовольствие, пока не придет мой черед», – добавил он тихо.
«Опять скрипишь и стонешь как столетняя сосна. Тебе легче, когда другие страдают? – вспыхнула я.
«Это ты-то страдаешь?» – Кирилл подавленно вздохнул и безнадежно махнул рукой.
А я опять заершилась. Как я еще могла отнестись к его нытью и тем более к последней фразе?
«Пожить в удовольствие? Слишком смелое заявление. Как всегда за счет Тины? У нее же неограниченный финансовый ресурс, а у тебя особый астральный генезис, «отвага», наглость, плутовство, пустые карманы и дурная слава? Человек редкой касты, неприкасаемый! Ты превзошел самого себя и, насколько я знаю, всю жизнь жил в свое удовольствие. Ты всегда легко предавался порокам, не переставая говорить о добродетели. Так у тебя заведено? Боже ты мой, какая пустая неоправданная жизнь! Ох, воздастся тебе когда-нибудь сполна за твои «художества». Тина до сих пор смотрит тебе в рот? – прервала я его надменно. – А стала бы это делать та женщина, по которой ты до сих пор вздыхаешь?»
«Распознала Инка в Кирилле обольстителя и мошенника?» – все еще никак не может смириться с такой характеристикой сокурсника Жанна.
– А Кирка свое канючит:
«Это как посмотреть… Это совсем другая история. Как мне хочется лишить тебя яда злословия! Не превращай нашу встречу в день скорби. Конечно, я не со звездой во лбу, но обо мне не беспокойся, не пропаду. У меня такое чувство, что ты неверно меня поняла в той части, что имело отношение к науке. Твои претензии к моей творческой несостоятельности надуманы, неубедительны и вообще… Я могу вмиг опровергнуть все твои аргументы и совершенно точно доказать обратное, и тебе станет неловко за себя. Но ты же у нас истина в последней инстанции…»
«Страдает, мучается, старается сохранить ноту откровения, значит, сколько-нибудь сознает свое незавидное положение. Потерплю, послушаю его», – решила я, пытаясь усмирить полы своего плаща и подола юбки, вздыбленных ветром, принесенным из узкой подворотни дома, рядом с которым мы с Киром препирались.
Кир произносил слова так твердо, словно сам хотел поверить в то, что утверждал. Но потом сорвался на крик:
«Нет, ты встань, встань на мое место! Мне что, лбом биться надо было об эту богом проклятую стену неудач или отравиться? Все равно мое дело – труба. Ну не прижился на заводе, потому что там я не понадобился, но ведь выбирать не приходилось – по распределению там оказался. Причем заметь – не уйдешь без скандала, не положено!.. Уровень их умных разговоров мог только унизить меня, с моей-то эрудицией. Я никогда не был дилетантом. Ну, и ушел… Душа к ним уже не лежала. Но у меня тогда уже были другие задумки и намерения. Но без денег – никуда. Заранее вижу упрек в твоих глазах. Ну и что, резать меня теперь за это, терзать, унижать?
«Не торопись признавать себя униженным. Сначала убедись, что это так на самом деле. Посчитай хотя бы до десяти, – сказала я. – Ну а потом, после тех двух лет?»
«Поверь, так всегда было, везде меня не принимали всерьез, не давали развернуться».
«Ты сам-то веришь хоть одному своему слову? Кому ты «заливаешь»? Для большого дела надо долго разгоняться, опыт накапливать на малых задачах, а ты пренебрегал ими. Хотел все и сразу получить. Но так не бывает. Воля к победе нужна. Это когда после десяти неудач прешь дальше и добиваешься своего. Потому что веришь в силу своей мечты и в свои возможности. В себе ищи причины неудач».
«Феерическое выступление! Рискну предположить, что и теперь предлагаешь мне дать себя оседлать. В ход пустила последний козырь? Оговорим условия контракта, вместе осуществим проект? Она видите ли обнаружила развилку в моей судьбе и решила замолвить словечко в мою пользу! Нет во мне такой жилки, такого качества, чтобы чего-то добиваться. Не хочу попадать под раздачу батогов. Я – особое явление, друг ты мой неоцененный. К тому же я никогда не верил в добрые дела за просто так даже в благословенные шестидесятые, когда у людей была удивительная внутренняя свобода, лучше которой невозможно себе представить! Я просто иду по дороге, а на ней что-то случается…»
«И терпения, и дисциплины, и трудолюбия у тебя тоже нет! Я всегда ставила себе большие цели, чем на тот момент могла достигнуть, потому то намечала себе, допустим, третье место, зная, что обстоятельства могут сложиться таким образом, что я попаду на десятое. Поэтому я всегда рвалась на первое! Мне важно было, чтобы ставя цель, или берясь за какое-то техническое задание, я выполнила его так, как сама задумала. Случалось, и глупости совершала. Характер-то взрывной, темпераментный… Я реалист, стремясь к лучшему, я всегда готовилась к худшему. Но счастливых дней у меня было предостаточно. А ты ни на что не претендовал! – заявила я, пристально взглянув ему в глаза. – Я хочу, чтобы в тебе проснулся хороший человек, чтобы ты почувствовал радость жизни. Сейчас важно не то, что было, а то, что будет. Пришло время быть, а не казаться, делать, а не обещать».
«Не наседай, убеждай спокойно. Считаешь, что чернила Кирилла-ученого или предпринимателя, священнее крови Кирилла-мученика? Вы с Тиной единодушно меня осуждаете?.. Друг называется! Думала, восхищусь, клюну на твою конфетку и взлечу? И наступит благоденствие? Мне броситься тебе в ноги? Ощущение власти нравится? Человек растет на главных ролях. А ты была и осталась авантюристкой с невозмутимым, непроницаемым лицом. Бедовая! Может, сойдемся на волне… бутылки? Рассчитывала заарканить меня своим рентгеновским взглядом, хотела, чтобы подчинился? Какая искренняя алчная кровожадность! Я вправе ожидать от себя большего? Устроила мне душевную пытку… Да ни за что на свете! Да ни в жизнь! Я не я буду, если соглашусь. Дудки! Мне каяться и просить прощения? Ха! Неслыханно. Я верен себе! – сказал и гордо поднял свой острый подбородок. – Подожду суда Божьего. Сечешь? Я скорее представляю Тину – и не побоюсь сказать это – со смиренной миной у церкви с пачкой бронебойных ветхозаветных бредней за пазухой, чем себя у чьих-то ног, – ехидно закончил Кирилл и с удовольствием ткнул в мою сторону свернутыми в кукиш пальцами. – И кто бы мог подумать, что именно ты предложишь мне такое? Где твоя мудрость? Осталось только остроумие? Сознайся, ты ведь не всерьез, просто закидывала удочку? Я до слез посмеюсь. Ломала комедию? Ты же знаешь, быть добрым человеком опасно. Тебе необходимо видеть страдания других?.. В моем возрасте пускаться в авантюру? Хитра! Вроде бы простушка, а сама ничего не упускаешь, из того что может тебе пригодиться. Что, твой проект далек от завершения? Оповещаешь всех, кто может помочь? Но ты же понимаешь, что я погоды тебе не сделаю? Зачем я тебе нужен?»
«В момент возбуждения Кирилл, как Инна, говорит короткими отрывистыми фразами или такова ее интерпретация их разговора?» – подумала Лена.
– Кир совершенно распоясался. Лысоватая голова его при этом побагровела, а выражение горечи на лице взорвалось злой улыбкой, на мгновение осветившей каждую его черточку. И этим он спровоцировал мою следующую вспышку раздражения:
«Шизоид! Паршивец, для тебя старалась! Ты до сих пор хочешь жить как в детстве: ни за что не отвечая, чтобы за тебя все решали другие? Ты окончательно подорвал моё мнение о тебе! – заорала я, подавляя в себе желание ударить. В запале я почти не осознавала, что этот крик принадлежал мне. – Насмешка способна превратить самые высокие чувства в пыль. Ты же пример того, как не надо поступать. Ты в этом смысле – наглядное пособие. В этом состоит «историческая миссия» твоей «функции жизни»? Твою любимую фразу повторяю. Как ты можешь называть себя моим другом, им не являясь! Эх ты, жизнь прожил, но так ничего в ней не понял. Даже в азах не разобрался. Ах да! Ты же принадлежишь к категории людей, которые, не учась, хотят занимать посты, не работая, получать блага. Только для этого надо было родиться в другой семье и в другом государстве. Может, ты к нам катапультировался из другой эпохи?»
«Начудила. Не можешь без амикошонства… Есть масса имен безумных, но гениальных людей. Художники Ван Гог, Врубель… Продолжить? – рассмеялся Кирилл. – Талант и гениальность не имеют единиц измерения. Они не осязаемы и с умом не связаны. Это дано и всё».
«В чем твоя гениальность? В какой области науки ты умудрился свои возможности довести до максимума? Фигляр! У Тины талант бескорыстной любви. Она по-хорошему не такая как все. А твой талант произрастает из шутовства или из глупости?» – спросила я презрительно.
«Может, еще в студенчестве, открыв в себе неспособность к осуществлению своих идей, Кирилл взял за обыкновение, шутки ради, всегда говорить противоположное тому, что думает на самом деле? Иначе оттуда эта его странная улыбка, всегда означающая готовность к надругательству над общепринятыми нормами, над добрыми и порядочными людьми? – Жанна попыталась оправдать немыслимое пренебрежение Кирилла по отношению к жене и вообще ко всему человечеству. – Но разве можно жестоко шутить на такую чувствительную тему? Я бы не рискнула».
Кирилл стал в позу и принялся возмущаться и все отрицать.
«Я сам искорежил себе душу? Свое отслеживай. Я не внял голосу разума? Я алкаш? – спросил он мягко и даже как-то горестно – Я не из породы переносной клади, в том смысле, что не напиваюсь в стельку и под заборами не валяюсь. Не воодушевляет меня горизонтальное положение. Я после отрезвления себя последней дрянью чувствую. Ну, разве что иногда, когда в охотку… На пенсию не разгуляешься. Я совсем чуть-чуть употребляю. Мне теперь много не требуется, чтобы унестись мечтой подальше от… этого подлого мира. Не под силу он мне, как тяжкий крест. Вот и позволяю себе… Надо же чем-то заглушать тоску и властный голос своего недовольства…
Инна, ты не в духе? Рассорилась с кем-то?.. Я не выдрючиваюсь. Подсчитываешь мои прегрешения? Зачем ты из раза в раз напоминаешь мне о моей слабости? Просто я не умею совмещать иллюзии и реалии жизни, не дано мне. Для этого надо быть достаточно приземленным, как Тина. Мне всегда не хватало какой-нибудь простенькой философской системы, на которую я мог бы опереться в трудную минуту, и водка стала этой моей философией, моей религией. Вон Женька откопал себе какую-то подходящую сектантскую теорийку и счастлив в своем несчастье… Тебе этого не понять. Ты же прямолинейна как кол… как стрела. Не суди да не судима будешь. Закроем эту тему, а то ты сейчас начнешь выяснять, зачем я пришел в этот мир; напоминать мне слова знаменитой балерины Плисецкой: «Хочешь светить – гори». Примешься в мою жизнь вносить коррективы. С тебя станется. Можно подумать, я сам хотел всего того, что со мной произошло… Вот стою я и задаю себе сакраментальный вопрос: «Какого черта я сейчас здесь с тобой делаю, зачем трачу на тебя время? Вот блин», – выругался он совсем уж по-ребячески.
«И какие же великие дела ждут тебя у порога?» – искренне удивилась я.
Кир на вопрос не ответил. Но его речь вдруг полилась тихо и скорбно. Я заслушалась, но мало что запомнила. «Одно дело погружаться в мир мертвых в фантазиях, а другое – в реальности… Я ожидал любого приговора, но только не этого. Надеюсь, судьба отсрочит мой уход. Выбирая между жизнью и смертью, я бы…» Но надолго его не хватило, и он опять взбрыкнул:
«Я нахожу твои слова оскорбительными. Потрудись выбирать выражения. Я ни на минуту не сомневаюсь, что взятый тобой тон неверный. Настроилась решительно? Ты стала слишком много о себе понимать. Фокусируйся на своих проблемах. Воображаешь, что тебе все позволительно? Разумеется, хочешь присвоить себе лавры великого учителя? Надеешься перебороть мое гипертрофированное самолюбие? Нет, вы посмотрите на нее: какое количество умных ходов! То справа пробует зайти, то слева. Не убеждает, но потрясает. Не все еще пороли и явки выдала? Что еще припасла на закуску? Не расслабляй меня своими мечтами. Задайся вопросом: зачем мне это, если близок эндшпиль? Чем ты серьезней, тем смешней. И запомни: с голов настоящих королев и королей короны не падают».
«Черт возьми, на какие такие мои ошибки намекаешь? Да, ошибалась, но не ныла, поднималась и шла вперед! Поражения меня мобилизуют, – разозлилась я. – Чего впился своими глазищами как василиск какой?»
«В пустом трепе они стоят друг друга. Это невыносимо!» – подумала Жанна.
«Похоже, все знают, что нужно для моего перевоспитания, но никто не представляет, как этого добиться… как и со всей страной… – взвился Кирилл. – Что ты тут потеряла? Кто тебя ко мне подослал? Тина? За что ты на меня взъелась? Да еще с каким упоением! Сарафанное радио – твой основной источник. Похоже, у тебя в этом плане все хорошо отлажено: первая всегда обо всем узнаешь, а потом хвалишься разумом, помноженным на какое-то там внутреннее, глубинное чутье. Неправдоподобная… настолько женская история! Ты темная, но с удивительной интуицией великого прорицателя? Медаль тебе за это». – Кирилл сорвал с чахлого, пыльного придорожного лопуха малиновый цветок и попытался его вручить мне.
«Отклоняю эту честь, пусть у меня не будет завистников», – отшутилась я.
А он опять за свое:
– Помниться, еще в студенческие годы все звали тебя всезнайкой. Я допускаю, что и сейчас ты раздобыла, наскребла чего-нибудь новенького. Но не стою я твоего изысканного внимания. Я же тебе до лампочки. Притворяешься возмущенной. Все это неспроста? Я твой очередной смелый эксперимент? Как всегда, норовишь навязать свое осмысление чужих бед, а сама ничего по-настоящему не понимаешь в людях, с которыми живешь рядом, и о том, как им больно. Уж я-то прекрасно знаю, каким именно образом ты склонна толковать печальные события моей жизни».
«На что намекает Кирилл? Чего не знает Инна? Может, и правда у него была несчастная любовь, которая бросила его в объятья Тины? Надеюсь, я здесь не при чем, – заволновалась Жанна. – А вдруг проведению было угодно…»
«Не наезжай, и не провоцируй. Не тычь мне в лицо прошлым. Все что ты мне инкриминируешь, лишь зыбкие догадки озлобившейся глубоко несчастной женщины с больными нервами. Подожди, ты что, всерьез думаешь, что задеваешь меня своими словами? С какого бодуна? – Последовал хриплый издевательский смешок Кирилла. Он выразительно поднял на мгновение зло сверкнувшие глаза. – Не туда ты направляешь захлестывающие тебя эмоции. Не погружайся в мою жизненную ситуацию, разгребай свои мусорные завалы».
– Ну, в общем, слово за слово… Ты, Жанна, меня понимаешь.
«Что разоряешься? Не у жены под боком. Ишь, разошелся», – почему-то рассмеялась я.
А он мне вдруг выдал:
«Ох, и посчитаюсь я с тобой! Я тоже умею. Ты меня трогаешь, и я тебя трону. Долго терпел. Как и следует ожидать, о своих делишках ты не упоминаешь даже мельком. Раззадорила ты меня. Слышал я тут о тебе всякие были-небыли, близкие к тебе люди стукнули мне на тебя. Злые языки слушок о тебе пустили невнятный. Эти былины не заслонят тебя от меня. Хочу услышать правду из первых рук о причинах твоих разводов. Может, исповедуешься? Тебя не волнует, что в связи с этим могут всплыть некоторые пикантные подробности. Ха! Что скушала!? Не понравилось? Вот и мне не нравится, когда в душу лезут грязными ногами».
Я тут же ощутила комок в горле… Чуть не задохнулась. В глазах потемнело. Он будто между глаз мне врезал. О первой моей любви напомнил, паскудник. В грязной луже звезды не отражаются.
Видно не смог он отказать себе в удовольствии нагадить мне в душу. Стоял в полуоборота ко мне и с нарастающим злорадством следил за моей реакцией. Чувствую, белею и стекленею. Отвечаю ему сквозь зубы, мол, пробавляешься досужими толками?
И тут он отреагировал странным образом, будто на попятный пошел:
«Сорвался я, дурак, на неуклюжие обвинения как торговка базарная. Скочевряжилась моя душа, испоганилась. Надо было просто послать тебя в самых сильных выражениях и все… И все же не смей указывать мне, как жить, а то схлопочешь… чумовая баба!..»
От неожиданности я вобрала голову в плечи, словно и впрямь ожидала удара, – не удалось мне мгновенно принять обычный настороженно неприступный или безразличный вид – и взвизгнула удивленно:
«Я – чумовая?! Ни фига себе заявленьеце! Попридержи язык! Ишь, что затеял, куда тропочку повел, за живое решил зацепить? Чувствую изысканное издевательство. Положение алкаша сделало тебя недосягаемым для добра. Ловко орудуешь в пространстве собственного… тупого бесчеловечного сознания. Разочаровал ты меня, хотя я всегда подозревала тебя в чем-то подобном. Раньше втайне гадил, стыдясь, чтобы жизнь мне не казалась слишком пресной, а теперь в открытую? Ну-ну.
Я не святая, но очень брезгливая. Не разрушала я чужие семьи – не могла переступить через себя, – пони мала, что когда что-то разбиваешь, готовься за это заплатить. Ругала мужей за иждивенчество, но не винила их, за то, что мы расходились. Они хотели детей. Тебе не понять горя бездетной женщины. Не дрогнуло у тебя сердце отхлестать меня. Прямо спасу нет, какой добрый и чуткий. Наш пострел везде поспел… Напакостил в душу и пытаешься дать задний ход?
Тебе дети до лампочки, себя только любишь, – неожиданно для себя брякнула я видно с обиды. – Не вернуться тебе к себе прежнему, а, наверное, в далекие юные годы птицы пели, розы цвели в твоей душе. Я никогда не затрагивала твои беды от тебя не зависящие, щадила тебя, а ты…на мелочи не размениваешься, по самому больному бьешь… Тебе это, видно, что плюнуть. Держишь равнение на дружков? Я не отвечу тебе «взаимностью», промолчу для твоего же блага. И ты замолчи… от греха подальше, не привязывайся больше. Сегодня ты превзошел себя, хватит демонстрировать свои неограниченные возможности… в подлости.
Говорить с тобой что-то расхотелось. И вообще знаться с тобой больше не желаю. Завалил ты экзамен на порядочность. И прости-прощай мое к тебе благодушие, я умываю руки. Вот тебе мой ультиматум – предпочту обегать тебя за три километра с гаком, с большим гаком. Слышала от тебя, что ты не дурак, чтобы брать на себя ответственность за семью. А я взяла бы, да некого… Грозит он мне, гаденыш! Совсем крыша поехала! Сделай милость, уйди с моей дороги! Изыди!» – истерично заорала я. Нервная потому что.
Кирилл сразу стер с лица расслабленную, извиняющуюся улыбочку. А я смешалась и не договорила… Потом опять разошлась.
Жанна, ты же знаешь, чтобы успокоить нервы, надо или разозлиться или расплакаться. Взаимная тяжелая враждебность давила нас обоих, но он не уходил, а слушал молча и очень напряженно. Меня это удивило, я остановила поток слов, не понимая, отчего он застыл. Это несколько позже мне дошло, что у него прихватило сердце. Человеку со здоровым сердцем не понять больного.
Когда молчание мне стало совсем невмоготу, я снова подала голос. Мне надо было разрядиться. Я долго возмущалась, изливая свою злость и обиду, придирчиво следя за реакцией Кирилла. Думала, он быстро капитулирует под натиском моих слов. Он, правда, сначала опешил, но потом завелся:
«Ты… ты… – выпалил он, зажмурившись. И будто стон вырвался из его груди, – Я тебя когда-нибудь трогал? Я болтал, стращал, но никогда не приводил свои угрозы в исполнение, – словно через силу крикнул Кир в свою защиту и снова накинулся на меня потоком слов, вылетающих как из брандспойта или садового поливального шланга. – Брось услащать свою речь примитивными, шаблонными цитатами. Катаешь пустые незначительные фразы, как морской прибой гладкие камешки. На кой ляд мне твои философские пассажи? На советских долбанных речах сдвинутая? Сколько «красноречивых» слов напрасно извергаешь! Ну, никак ты не можешь обойтись без них. Я устал от помпезности еще тридцать лет назад. Всю обедню испортила… Я не расположен выслушивать твои нравоучения и не горю желанием плясать под твою дудку. Если хочешь, чтобы мы остались друзьями, больше никогда не говори на эту тему. Она, видите ли, снизошла до беседы со мной! А я не готов к тому, чтобы меня подминали… Учись у меня презрению к мелочам и частностям и тебе легче будет жить».
«Это Тина для тебя – мелочь?! По иронии судьбы она твоя жена, – ужаснулась я. – Я понимаю, по какому-то вдохновению, в состоянии духовной приподнятости, в измененном состоянии, когда все воспринимается совсем иначе: ярче, прекраснее… человек может совершить отдельный героический нелогичный поступок даже для такого… как ты, у которого нет чувства благодарности. Но тут… ежедневный подвиг… Я знаю, любовь – это высшее, что дано человеку. Она не цель, не средство, а путь по которому идет человек. Эти слова – моё искреннее приношение Тине, её таланту любить. Она как цветок доброты и радости в мире твоего зла и лжи. Ее суть – зашифрованная тайна и потому она – редкое явление. Тебя в ней что-то смущает?»
«Обрыдалась? Ты мне еще прочти лекцию о взаимообусловленности и взаимопроникновении добра и зла! Предъяви свои полномочия! Подожди, дай мне договорить, не делай вид, что не хочешь меня слушать. С каких это пор я впал в немилость? Ты на чьей стороне? Мы же всегда с тобой ладили, ты меня защищала, я доверял тебе, считался с твоим мнением. И хотя у тебя чересчур прямой взгляд слишком опытной женщины, ты, как мне казалось, всегда являлась той, с кем можно было поделиться тяжелой ношей невысказанных обид, рассказать о самом потаенном. С тобой можно было быть самим собой. Мы были на равных. До сегодняшнего дня я считал тебя вменяемой, непостижимая моя. А теперь не пойму, куда ты клонишь».
Я не стала уходить от ответа. Но фыркнула:
«Поиграем в «угадайку»? Вернулся ко времени предшествующему началу твоего падения? А ты перейди сразу к развязке.
«Что на тебя нашло? С чего вдруг стала такой черствой? Напролом идешь. Раньше ты ко мне была более расположенной, относилась с должным вниманием. Я с тобой как с самим собой разговаривал. Решила на меня излить свою досаду? Я попался тебе в одну из таких минут, когда тебе самой потребовалась жилетка? У меня голова от тебя идет кругом. Наносишь удары по моему самолюбию, вымещаешь свою неудовлетворенность жизнью? Ты думаешь, что я настолько глуп, что не заметил этого? Что, манипулировать человеческими чувствами – ни с чем несравнимое удовольствие? Посильнее секса будет? Недостойно ведешь. Не выступай, это моя жизнь, а не твоя вотчина. Не переходи мне дорогу. Каждый – я так думаю – должен сам ломать и строить свою жизнь».
Напросился на свою голову. Оно, конечно, дурак и в Африке дурак… Нет, чтобы пройти мимо, не заметить, раз не в духе. Думал, встретил тебя как нельзя кстати. Даже не имел ничего против, чтобы с удовольствием поболтать. Решил, ты вполне приемлемый вариант для общения. Вроде бы даже соскучился по твоей иронии и эрудиции. Как и ты, впрочем, да? Я даже присвистнул от радости, увидев тебя».
«Говорун еще тот», – усмехнулась Жанна.
«Ты опять только о себе. Я из-за Тины вас мирила. Тогда я еще мало знала твой истинный характер, не желала рыться в хламе твоих чувств и, хотя недолюбливала, хотела – что совершенно естественно – помочь подруге. Я сама тогда в нашей с ней дружбе искала лекарство от собственного одинокого существования. Говоря это, я ни словом не грешу против истины.
Тина любит тебя. Ее любовь по силе и безрассудству похожа разве что на молодой вулкан, способный разнести в клочья все твои беды. В тихом, сдержанном голосе, в спокойной стойкости ее подлинная сила. Ты же ничего не желал знать, понимать, ничего не умел оценить по достоинству, ничего не делал для того, чтобы чего-то добиться в жизни, а она, наверное, втайне мечтала помочь развить те неплохие данные, что достались тебе в наследство от предков. Силилась тебя понять. Ее стараниями ты мог бы достичь многого. Тина хотела, чтобы твоя фамилия прозвучала хотя бы в пределах области. Достойная фамилия – самое высокое звание. Только не всегда талант совпадает с честью и достоинством. Твои интересы сосредоточились на попойках и низменных прихотях. Растерял ты свое достоинство и вконец запутался. Отсюда все напасти. Считал, что куралесить не зазорно? На что ты надеялся? На русский авось? Теперь уж не искоренить… Жизнь, знаешь ли, не Божий дар, а послушание: терпение, труд великий, а ты налегке галопировал. Вот и вынесла тебе Судьба свой приговор».