Севастополь долгое время был закрытым военным городом. В тот год он впервые открылся и не был подготовлен для туристов. Конечно, все достопримечательности были связаны с войной. Мы прошли по местам боев, побывали на Малаховом кургане. Все вокруг было не ухожено, не причесано, натурально. Как в дни сражений, вся земля перемешана с осколками. Трава не росла даже через пятнадцать лет после войны! Помню, тогда это меня сильно потрясло. И я подумала: «А сколько же не заживают раны людские?»
Глубокое впечатление на всех ребят произвело поле битвы. Ад сражений представили, вообразили людей, героически погибавших на этом малом участке нашей Родины. Потом долго не могли уснуть, вспоминали увиденное, переживали.
Обратный путь осуществляли по морю, на корабле вдоль всего побережья Крыма: Алушта, Алупка, Мисхор. Целый месяц путешествовали! Тогда для туристов было мало удобств. К тому же нам приходилось экономить. Готовили в основном сами, иногда в столовую ходили. Все у нас происходило стихийно, поэтому случалось питаться «подножным кормом». Шелковицу, алычу, абрикосы ели. Они там повсеместно росли вдоль дорог.
За маленькими городками, за цепочками домов по побережью высились горы. Они нависали над дорогой, манили, звали, будили воображение. Единогласно было принято решение залезть на самую высокую гору – Айпетри. Местный житель показал нам дорогу к ее вершине. Пошли, всматриваясь в почти невидимую тропу. А она вилась, иногда даже назад вела. Это не понравилось нам, доморощенным туристам. Мы попытались сократить путь, пошли к вершине, как нам казалось, кратчайшим путем, напрямую, по крутому склону и заблудились».
– Видно, это главная ошибка всех, кто впервые знакомится с горами. Всё всем кажется близким и простым, – со своим выводом из рассказа Ани подоспела Инна.
Аня продолжила рассказ о путешествии Леры.
«Идем, ползем из последних сил, цепляясь за деревья и кусты. Вымотались, но достигли скалистой части горы, где уже не рос лес. Сделали привал на маленькой площадке, сняли рюкзаки, кеды. И вот тут нам повезло. Провидение сжалилось над неопытными школьниками и дало подсказку. Один мальчишка случайно задел свой рюкзак и он, переваливаясь с боку на бок, на глазах изумленных ребят покатился с горы, быстро набрал скорость оборотов и исчез из виду! С нескрываемым ужасом мы смотрели на бешено вращающийся рюкзак, не пытаясь перехватить его. Каждый в этот момент представлял в этом мчащемся в бездну клубке себя.
Это событие ошарашило и отрезвило нас. Что делать? В рюкзаке провиант, ценные вещи. Подумали, что далеко не укатился, зацепился где-нибудь. Найдем и вернемся к месту привала, а там двинемся дальше к конечной цели вылазки – прекрасной вершине! Стали спускаться. Чувствуем, тяжело. А рюкзака все нет и нет. Только на полпути обнаружили. Подниматься уже не было сил. Нашли более-менее ровную площадку. Расположились лагерем. Разбили палатки. Заночевали в лесу, так и не найдя туристической тропы.
Отсутствие знаний и опыта создавало ложное чувство уверенности, провоцировало на дерзкие, порой отчаянно-авантюрные поступки. Нам не приходило в голову, что подниматься в гору легче, чем спускаться, что без проводника мы рисковали не только здоровьем, но и жизнью. В горах могли быть осыпи, ливни, камнепады, опасные заморозки и много еще чего непредвиденного. Если бы не рюкзак, неизвестно еще чем мог закончиться наш поход. Могли бы насмерть замерзнуть. Случай спас нас от возможной трагедии. Позже узнали, что на эту гору напрямую не ходят. Нам было жаль, что «не зная броду, полезли в воду», что не добрались до смотровой площадки, но никто не скулил, все равно назад шли с азартом. Ведь все было в диковинку!
Потом на море в шторм купались. Море гневалось, волны бесновались, а мы были счастливы! Поражала невероятная силища морской стихии! Местные жители боялись, что нас может разбить о скалы. Учителя тоже не понимали опасности. Страху ни у кого не было. Повезло, без потерь и ран обошлось. Один старик пошутил: «Кто-то в вашей компании больно счастливый. Его ангел-хранитель всех вас оберегает».
Так вот и отдыхали. Исключительно все были довольны поездкой. Ведь каждый день приносил что-нибудь новое, яркое, интересное. Поход на всю жизнь запомнился. Теперь вот палатки и рюкзаки остались в прошлом. Годы…»
Аня вздохнула. В ее детстве не было походов и приключений. А Инна, глядя на нее, подумала: «Внешне Анька какая-то невыразительная, беспомощная, но какая в ней присутствует сила духа! Намного старше нас, а до сих пор справляется со своими подопечными детдомовцами».
Обо всем понемногу
…«Марго и Кира ценят в себе разные качества, – но обе, безусловно, женщины неординарные», – подумала Лена и тихо спросила у Инны:
– О Веронике слышала что-нибудь? Она завтра приедет на встречу сокурсников?
Та так же тихо рассказала все, что знала о ней:
– Пошла по стопам матери: стала любовницей крупного начальника. Не претендовала на то, чтобы он со старой женой развелся. Ездила с ним в командировки в качестве секретаря, в основном за границу. Сразу получила двухкомнатную квартиру. Нищету не разводила, копя на кооператив. Вырастила двоих прекрасных детей. Говорила, что была очень счастлива с ним. Ее мужчина был удивительно чутким человеком. Такие редко встречаются, один на миллион. Утверждала, что в качестве любовницы получала больше тепла и внимания, чем любая из нас, замужних. Он всегда был нежен, ласков, заботлив. Рассказывала, что много лет подряд, не считая командировок, у нее два раза в неделю был праздник, а будней не знала. Дети отлично пристроены, их до сих пор «ведут» по жизни.
– А я-то все терялась в догадках: как они сумели так быстро подняться на такую высоту? И перестройка им не помешала, – прошептала Лена.
– Не знаю, почему Вероника вдруг раскрылась передо мной? Наверное, потому что этот мужчина уже умер, – предположила Инна.
Тихий голос Ани донес до Лены:
– Валя Науменко? Она через год после окончания университета вышла замуж. Я сама была свидетелем их романтичной истории. Муж у нее летчик. Без неба свою жизнь не представлял. Встречала я подобных деревенских ребят. Такие любят раз и на всю жизнь. Уехала Валя с ним в какой-то маленький городишко на Дальнем Востоке. На прощание я спросила: «Не боишься раскаяться в своем выборе?» И она мне поведала, что много кавалеров крутилось около нее, но все они были или «материально озабоченные», или богатенькие, ленивые даже в проявлениях внимания – хлысты. Только о себе болели их тощие душонки. «Мой муж любит меня какой-то первозданной еще от Адама и Евы любовью. В нем столько нежности и ласки. Он из какой-то другой жизни. Что я видела и слышала раньше в своей семье? Деньги, борьбу за власть, встречи с нужными людьми, шмотки. Родители погрязли в этой борьбе за достойное с их точки зрение существование. А я мечтала, чтобы меня любили, и я любила. На край света за мужем пойду».
Помню, я очень была удивлена, что девочка, выросшая в условиях достатка и внимания близких, так нуждалась в настоящей любви, и так глубоко понимала ее ценность.
– Вот завтра, на общем сборе однокурсников и выяснится, какое счастье у нее получилось, – неопределенно пожала плечами Инна.
«Подвергает сомнению любое доброе дело, любые самые прекрасные отношения. В ней появилась совсем не свойственная в прежние времена болезненная недоверчивость?» – подумала о подруге Лена.
…«Кира себя хвалить не позволяет, чтобы кого-нибудь не задеть, не ущемить ненароком. Щадит неудачниц. Беспокоится, не будет ли она рядом с нами выглядеть обидно счастливой. Боится, не станут ли наши души корчиться от боли и зависти? Скромна, тактична. Риск сводит к минимуму: все больше рассказывает о хорошем в других семьях, о тех, кто далеко и счастье которых не так цепляет. Несчастливому человеку тонко посочувствует, воздаст его горестям должное… Она умеет. Спокойная непринужденность ее речи успокаивает. Конечно, в сострадание удачливых и счастливых не очень-то верится, оно всегда сомнительно. Хотя есть же такие, что сочувствуют и поломанному цветку, как например наша Тина. Но не у каждого сердца жалости бездонная яма. Нет, все-таки Кира хоть и своеобразная, но хорошая, – про себя рассуждает Инна. – А Марго?..»
Аня рассказывает.
– …Моя подруга под впечатлением от пушкинского письма Татьяны, написала признание молодому человеку, который ей нравился. А он стал хвалиться им перед всеми знакомыми девчатами и ребятами. Носил этот листок с собой до тех пор, пока до дыр не истер. Подруга стала случайным свидетелем демонстрации своих чувств… Возненавидела его. И была права.
И потом, будучи женатым, он предлагал ей: «Измени хоть раз, а то в старости нечего вспомнить будет».
А она ответила:
«Не понимаю я тебя. Разве может принести радость память о падении, о подлости, которую ты совершаешь по отношении к своей жене? Какие вы с женой разные! Я сочувствую ей».
«А я тебе», – нагло заявил он.
«И что я должна была подумать? Он натравливает меня на мужа, ссорит? А я не поведусь», – решила моя подруга.
Пакостливый мужик. Горбатого могила исправит».
«И на самом деле может оболгать и рассорить. Не раз встречала подобных гадов. Откажешь такому, а он в отместку… Если бы информация всегда доходила до людей в правдивом, достойном освещении…» – Сказано было Жанной резким раздражительным тоном.
– …И почему мужчины в женщине только красоту замечают? Коллега рассказывал: «Глаза изумрудные, руки удивительные, с прекрасной формой ногтей, какую я люблю. И ноги соответственно… Этого было достаточно, чтобы я влюбился и женился». Мне бы хотелось, чтобы любимый мужчина ценил во мне ум, характер, домовитость – качества, которые всегда со мной. А если я подурнею, то уже не буду нужна?
– …В обед сильный дождь прошел. И вот иду я с работы привычным маршрутом в своем любимом белом брючном костюме, лужи старательно обхожу. А у самого перехода, ведущего к остановке моего автобуса, есть неудобный отрезок дороги: низина, газон почти у самой зебры и грязная, скользкая узенькая пешеходная дорожка метра три длиной. Ну думаю, пережду поток машин, и пока светофор не позволит остальному транспорту двигаться, я успею проскочить неприятное место и спрятаться от брызг, летящих из-под колес, в недосягаемой глубине продуваемого всеми ветрами пластикового павильона остановки. Оглянулась, сзади меня только одна машина. Бегу трусцой. Остается два шага. На табло еще пять секунд. Слышу, срывается машина… и понимаю, что сейчас она окатит меня с ног до головы. Водитель мог бы не задеть колесами лужи, – две полосы проезжей части дороги были пусты, – но он, вильнув рулем, проехал у самого бордюра, где лужа наиболее глубокая, «изобразив, в воздухе высокий и широкий веер черной воды, оставив кривой грязный след на асфальте… и меня на остановке в костюме клоуна: наполовину черном, наполовину белом в крапинку. Но этого молодому человеку показалось мало, ему надо было наиболее полно насладиться результатом своей пакости и моей растерянностью. Он притормозил в трех шагах от меня, высунул в окно кабины счастливейшую физиономию, помахал мне рукой и, очень довольный собой, поехал дальше. Мужичонка такой неказистый: маленький, тощий, страшненький… Богом обиженный?
– Вымывай из своей памяти негатив, храни только позитив, – посоветовала Жанна Инне.
– Если бы это можно было делать по заказу, легче решались бы многие проблемы, – вздохнула Инна.
– …В больнице это было. Лежала я на сохранении. Сельские непривычные нагрузки… Состояние выкидыша… Была среди нас в палате странная особа. Чуть что – орать на всю больницу. Появился под окнами ее благоверный. И на него понесла! Хоть уши затыкай. Как только ни обзывала!.. Захлебывалась от удовольствия, что при всех костерит. Когда ее муж ушел, я спросила, сколько лет они женаты. Потом предложила предсказать ей судьбу. Она с интересом согласилась. И я сказала: «Если будешь продолжать неуважительно относиться к мужу, он на самом деле станет импотентом. Калекой его сделаешь. Возненавидит он тебя. Это называется «ни себе, ни людям». А может, случиться так, что только на тебя он не будет реагировать. Тогда найдется другая, опытная и умная. И поймет он, что есть на свете женщины более добрые и ласковые. Сначала бегать налево начнет, потом совсем тебя оставит. Тебе это надо? Вам только по двадцать. Вся жизнь впереди. И о ребенке подумай». Притихла.
– Надолго ли?
– Думаю, осознала.
– …Ой, да все мы из одного теста слеплены – и мужчины и женщины – и у каждого из нас в течение жизни бывало несколько периодов влюбленности. У одних они наступали через три года, у других через пять лет, а у некоторых, как у меня, например, этот интервал составлял десять лет. Так видно природой устроено, может даже по необходимости, для поднятия стимула рождаемости. И нечего мужчинам хвалиться своим охотничьим инстинктом и будто бы только им присущим стремлением к разнообразию.
Но наличие этих периодов совсем не означает, что надо бросать одну семью и бегом заводить другую. Влюбленности проходят, а семья остается. Я, например, всегда умела обращать их на пользу себе и своей семье. У меня, когда я тайно симпатизировала кому-то другому, появлялось желание больше нравиться своему мужу. Я становилась энергичней, привлекательней, веселей. Чувство влюбленности возникало не по моей воле, спонтанно, но я не позволяла ему выходить из берегов, направляла его, корректировала…. – Это Жанна тихонько шептала Ане свои секреты «бытия». – А может, биология тут не причем? Все мы не идеальны, вот и ищем в ком-то другом то, чего не хватает в любимом человеке. Естественно, что найдя схожего, симпатизируем ему, может быть, даже немного влюбляемся, но любовь тут не причем. И мчаться сломя голову на диван к этому человеку по первому его зову или разбивать его и свою семью, считаю великой глупостью.
Я, лично, в таких случаях воображаю, что, обожая кого-то, читаю интересный роман, где я главная героиня и не более того. Я страдаю, переживаю, мучаюсь, но никогда не действую. Иногда довольно долго болею этой странной болезнью, но побеждаю ее. Это безобидно и полезно.
– А главное – детей от этого не бывает. – Вездесущая Инна и тут сумела услышать и вставить свое словцо. – После нескольких неудачных браков я презираю мужчин в основной их массе. Все зло от их похоти, распущенности и лени: проституция, педофилия, наркотики, алкоголь, несчастные судьбы наивных девушек, слезы брошенных детей. Если бы у меня была дочь или внучка, я бы ей сказала: «Не верь мужчинам, завлекай их, издевайся над ними и, не подпуская к себе, бросай», – энергично откликнулась она на «секретные» слова Жанны.
– Вот и я вплотную подошла к разгадке твоего феномена. Теперь я знаю, почему Бог не дал тебе ни дочек, ни внучек, только племянников помогаешь растить,– рассмеялась Жанна и тут же прикусила язык, испугавшись, что обидела Инну.
–…Их брак рухнул после той истории, – услышала Лена. – Это неожиданное известие совершенно опрокинуло мои представления об их семье, казавшейся мне надежной, – говорила о ком-то Аня. – На этот раз после его демонстративного хлопка дверью за ним никто не побежал, и он понял, что это конец. Стыд и злоба душили его: он уходил осмеянный. Ладно бы один на один, а то ведь при свидетелях. «Оскорбила, унизила!» Он думал, что тертый калач, что всегда держит ушки на макушке. Проиграл. А жене уже было безразлично, как он ее понял. С той поры пошли у него дела из рук вон плохо. Потом ничего, пообвык малость. Ко мне «подкатывался», пытался произвести впечатление, даже сестру просил замолвить передо мной словечко. Обижался, что не хочу вникать в его добрые намерения. Но мысль о нашем с ним браке казалась мне чересчур дикой. Он раны скоропалительной женитьбой хотел зализать, а мне зачем неуправляемый вепрь?
– Что, брака без расчета не бывает? – усмехнулась Инна. – Брак – это договор о закрепощении. Хорошо, если о взаимном и полюбовном.
– Прошло еще немного времени, он успокоился, присмотрелся и обзавелся новой семьей. Сложилось ли у него на этот раз, я постеснялась узнать, только спросила: «Что тебя мобилизовало на новый подвиг?» И он мне в шутку объяснил свою позиции в вопросе брака: «Между женатыми и холостыми мужчинами существует что-то вроде вражды. Женатые завидуют свободным, а те, в свою очередь, не выносят манеры «повязанных» изображать из себя более счастливых. Женатые с недоумением смотрят на мужчину в возрасте, хвастливо заявляющего: «Я холостой». Мол, что тут можно подумать? Раз никакая, даже самая никудышная не подобрала, значит, женилка не работает или руки не оттуда растут…
Инна зевнула в ладошку. Ее равнодушное любопытство было неприятно Ане, и она обиженно замолчала.
*
Лена открыла глаза. Похоже она немного вздремнула. Ей даже что-то снилось. Сознание уже работало, а тело еще не проснулось и было онемевшее.
Подруги, оберегая ее сон, тихонько шушукались и хихикали.
– …Она, не смущаясь, кликала себя штепселем, – вспомнила Аня.
– В надежде, что кличку подхватят и не придумают что-то более злое? – спросила Инна. – Представляю, при ее росте иметь параметры 88х45х90!
– По нынешним меркам она вовсе невысокая и очень даже стройная. А у тебя какие ассоциации?
– Оглобля, верста коломенская, стропила.
– Приемлемо. Помнишь Ирку, которая в цоколь своей настольной лампы бумажку всовывала, чтобы в ее отсутствие ею никто не пользовался? Так вот она придумала обзывать Олю «глиста в корсете». Вот зараза! Но не привилась ее гадкая кличка.
– Гнида она и есть гнида – передернула плечами Инна. – Черт возьми, это попахивает завистью к Олиной осиной талии. Сочувствую Ирке. У нее, наверное, ее отродясь не было.
– Мы, женщины, бываем слишком на язык остры, – вздохнула Жанна.
Инна рассказывала:
… В НИИ на практике это было. До начала работы оставалось минут десять. Девчонки устроили из лаборатории примерочную: стали выхватывать друг у дружки шляпки и обезьянничать перед зеркалом. Лариса, какую шляпу ни померит – все будто на нее шиты. Тут появилась наша главная модница в шикарном пальто и в восхитительной шляпке. У Лариски глаза загорелись. Поломавшись, Наталья снизошла и величественным жестом сняла с себя парижскую обнову. Лариса надела ее… и все онемели. Перед ними стояла не «тарзанка», а девушка благородных кровей! Лариска сама обалдела от неожиданности и стала упрашивать продать ей сокровище. «Ты же сама видишь, что мне она больше подходит. Я займу денег, переплачу, я буду на всем экономить», – умоляла она Наталью. «Чтобы кто-то выглядел лучше меня? Я в ней на весь город одна единственная, неповторимая» – заносчиво отрезала хозяйка шикарной шляпы и гордо удалилась в свою лабораторию.
Лариска смущенная категоричным отказом принялась примерять шляпу широколицей и узкоглазой сорокалетней лаборантки, на которой это чудо советской моды – где, в каком хламе она ее отрыла? – сидело как первый блин, который всегда комом. Но даже это уродство украсило круглую Ларискину мордашку. Она удивилась, мол, думала, буду на пугало похожа. И тут же нашла объяснение этому явлению: «Я еще в деревне поняла, что шляпы – это мое, и отказывалась напяливать на голову платок, в котором выглядела чучелом. Зимой я одна на всю деревню в мужской шапке ходила, а летом в пилотке из газеты или плела себе широкополые шляпы. Технологию их изготовления сама придумала. Из любой бумаги плела длинную косу, пропуская внутрь медную проволоку от сгоревшего трансформатора, а потом сшивала из нее шляпу по спирали, начиная с тульи. В ней нельзя было под дождь попадать, а от жары она хорошо спасала, лучше платка».
– Инна, ты помнишь, как девчонки, отправляясь на свидание, надевали все лучшее, что находили друг у друга? – спросила Аня.
– До сих пор не могу забыть, как испачкала Валин плащ, а очистить пятна не сумела, разводы остались. Кто же знал, что этот сумасбродный Юрка осмелится прижать меня к смолистому стволу роскошной сосны? – грустно усмехнулась Инна.
– Получила Валя – та, что с математического – за отличную учебу от мамы подарок – прелестный бархатный костюмчик шоколадного цвета. Ее маме, которая работала на химическом заводе, в качестве премии выдали материал, какого в свободной продаже не купить. Лариса с одного взгляда поняла, что он идеально ей подходит: широкая юбка-парашют, строгий блузон с круглым вырезом «под горлышко» под ее длинную шею. Но претендовать на такую дорогую вещь не посмела даже в мыслях, только попросила разочек примерить.
Она выглядела как картинка из импортного журнала, которые приносила нам Дина. А Кира тогда пошутила: «Не зря модельеры утверждают, что легче всего одежду шить на палку. А Лариса не обиделась, как комплемент восприняла ее слова. Все понимали, что на невысокой полненькой Вале костюмчик сидел куда как менее выигрышно. Но кто бы мог расстаться с такой прекрасной вещью в наши скудные времена! Так вот, Лариса всю молодость мечтала о таком костюмчике. Но когда появилась возможность, то поняла, что этот цвет ей уже не идет, а более яркий бархат ей достать так и не удалось… – сочувственно сказала Аня.
– Не все мечты сбываются, даже такие скромные, – задумчиво заметила Жанна, что-то припоминая.
А на Инну это разговор навеял совсем другие воспоминания.
– Гадкий преподаватель перед глазами как живой встал. Лицо страшное, бледное в голубых прожилках. Нос огромный, синий, глазки поросячьи, злые, уши как у осла: огромные волосатые. Посмотрю на него – и вся аудитория плывет и дыбится. В седьмой раз пришла к нему на пересдачу… Получили задачи, билеты, сидим, готовимся. Час проходит, второй, третий… Молчим, боимся слова сказать. Мало ли как отреагирует. Потом он стал нас вслух пересчитывать. Опять мертвая тишина. Наконец он нас снова пересчитал и говорит: «Я пойду «Голубой огонек» смотреть, а вы все отправляйтесь в кино. Каждому пара найдется, я проверил». Нравилось ему издеваться, проверять нервную систему студентов. Каждый год из-за него два-три студента в психушку попадали. И моя соседка по комнате… Отец ее в детстве до крови избивал и она мечтала вырваться из-под власти деспота… А управы на доцента не найти. У него в обкоме «рука» была. И ноги ему студенты перед сессией ломали и гроб на семидесятилетие присылали…
Еще одно воспоминание всплыло в ее памяти.
– Когда отменил Хрущев в студенческих столовых бесплатный хлеб, совсем туго стало студентам. Раньше, бывало, после обеда набьешь карманы хлебом – вот тебе и ужин и завтрак. После столовой уже через час ходишь голодным. Хоть волком вой… А Лиля рассказывала: «Смотрю на горячий белый пирожок, слюнки сглатываю, но пересиливаю себя и покупаю шесть кусочков черного хлеба». Мишка еще больше от голода страдал. Спортсмен, два метра росту. Подрабатывал, конечно, когда время находил. А в столовую часто с пустой коробкой из-под торта ходил. Приметит, где на тарелках еда осталась, присядет к этому столику и тарелку в коробку незаметно положит. Иногда и с нескольких соскребет. Виртуозно это проделывал, продолжая весело балагурить со своим постоянным другом. А я ходила в гастроном нюхать запах дорого копченого осетра. За пять лет учебы так и не попробовала».
А мысли Ани перескочили на настоящее.
«…Зоя все о Мите, да о Мите. Будто ее самой не существует. Будто не принадлежит она себе… А все-таки он любил ее. Обидел как-то, и она осталась в саду с ночевкой. Так он рано утром за ней с первым автобусом приехал. Но потом опять обижал. Вот и пойми его… Может, приехал потому, что няньки боялся лишиться?
А почему он не хочет в семье быть откровенным? Знать, самому есть что скрывать. А почему не желает вникать в дела семьи? Чтобы не нести за нее ответственность, чтобы жена во всем была виновата, а он чистенький, хороший. А почему груб? Чтобы не приставали, давали вольно жить. А почему, если не ругается, то молчит? Боится высветить отсутствие эрудиции. Его поведение – проявление уязвленного самолюбия? И за что Зоя его любила?..
Почему Дмитрий любые слова жены воспринимает как укор, упрек себе? Может, мать взращивала в нем чувство вины и он постоянно оправдывался перед ней, а потом нашел более легкий способ – врать, перекладывать вину на кого-то и уже самому верить, что ни в чем не виноват. И на Зою переложил, и всю жизнь ее винил… Своей вины никогда не помнит, но чужую, пусть даже самую малую, никогда не забывает. А может он таким уже родился? Вряд ли.
…Недавно услышала от подруги интересное замечание: «Если мужчина к жене ласков и заботлив, то если даже у него на стороне есть «девочка», он не уйдет из семьи, а вот если холоден и зол – жди беды». Об этом надо знать и помнить каждой женщине, чтобы быть настороже или вовремя разойтись, пока «любимый» окончательно не угробил ей здоровье?
…А Инна все больше о себе говорит. Мужья не заслуживали? Так и Митя тоже… Но почему Зоя совершенно автоматически подчинялась мужу? Любила? Я думаю, привычку подчиняться не могла преодолеть. Детдом, иждивенка в семье. А Инна пошутила: «Проблема в том, что она в детстве не испытала сладости непослушания». А ведь и права! Как это мне не пришло в голову?
Хотя, если вникнуть, не подчинялась она мужу, сама, любя его, все делала для него.
…Инна, рассказывая о подругах, не привирает, может, только совсем чуть-чуть разбавляет своё повествование… излишком эмоций. Не любит она примитивных вещей, но если кто-то заходит в тупик, она мгновенно соображает как выйти из положения. И помогает на раз и талантливо, ни у кого не спросив разрешения. И что самое удивительное, нутром чувствует, где важно не перетянуть, что нужно не передержать, чтобы всё утряслось и урегулировалось.
…Лена и печалится, и огорчается, но все равно счастливая, потому что несгибаемая. А я теперь каждый день просыпаюсь с ощущением счастья. Жива! Хочется говорить всем добрые слова, радоваться за всех. И работа мне всласть! Ее не навязывают мне, сама бегу. А кому-то она – рутина. Инка смеется: «По дурости согласилась?» Чудачка, чертик с рожками. Если я не буду себя отдавать, я заболею. Организм лучше знает, что мне надо».
Воспоминания утомили Аню и она задремала.
*
Жанна скользнула глазами по книжной полке, что висела на противоположной стене, и ей пришло в голову, что современные писатели уже не смогут так писать о периоде с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот тридцать девятый год, как это делали очевидцы тех трудных смутных лет. В них уже не сидит железная вера в то, что те люди совершали великие военные и трудовые подвиги. А еще она подумала о том, что пока росли ее дети, ей некогда было думать о смысле жизни, не было времени заниматься самоанализом.
– …Чего только в жизни не встретишь! Еду я как-то в поезде с внуками к моей подруге. Входят в купе двое миленьких старичков. Я еще подумала тогда: «Какими они, наверное, красивыми были в молодости». Худенькие такие, стройные, миниатюрные. Особенно она – совсем как девушка: и талия на месте, и изящные округлости в полном порядке. Только волосы у обоих седые и лица как печеные яблоки.
Разместились. Смотрю, старичок то и дело вроде бы в шутку игриво так к своей старушке пристает: то прижмется к ней плечиком, то в щечку поцелует – и все это с ужимками молодого кавалера, – а потом и за пятую точку трогать стал благоверную. Старушка сначала доброжелательно относилась к притязаниям мужа, даже вроде бы с юмором, но, заметив за моей спиной детей в возрасте десяти и двенадцати лет и мой растерянно-недоуменный взгляд, стала осаживать его. Но старичок был так активен, так бурно проявлял нетерпение, что ей приходилось буквально отбиваться от посягательств его шаловливых рук. Жена укоризненно указывала глазами старику на детей и уже не деланно-сердито, а раздраженно гнала его на верхнюю полку. С большим трудом она уняла разбушевавшегося героя. А было старичкам лет по восемьдесят, никак не меньше. «Что же они выделывали, когда им было лет по двадцать-сорок? – обалдело думала я, вглядываясь в эту странную пару». Это Жанна рассказывала Ане.
Инна повернулась к Лене и зашептала:
– Ты Лину помнишь, ну ту, с экономического, которую на первом курсе жадная до скандалов вахтерша засекла поздно вечером в комнате с Жоркой. Все общежитие разбудила и на ноги подняла комиссию комсомольского актива эта селедка замороженная и не выпотрошенная. Всем косточки перемывала, жить спокойно не давала и правым, и виноватым. Хвалилась, что выводит девчонок на чистую воду в назидание другим. Всех под одну гребенку чесала, одной метлой поганой мела. В деканатах почем зря выдавала все девичьи тайны, хотя ее туда не слишком настойчиво приглашали. А сама утверждала, что так принято и с этим приходится считаться. Я, мол, аккуратно, исправно работаю, а вы рядом живете и ничего друг про друга не знаете, словно в негласном сговоре находитесь. Гордилась тем, что доносила. Воображала, что находится у кормила власти. Считала, что на гребне новых традиций участвует в воспитании молодежи, а на самом деле удовлетворяла свои низменные потребности. Может, и с дальним прицелом действовала. Поговаривали, что метила в коменданты общежития, в начальницы рвалась, да бог рогов не дал. Было что-то постыдное в ее поведении. Мы все питали к ней изрядную неприязнь и пылко желали краха ее мечтам. Догадывалась ли она, какое впечатление производила на нас?
Девчонки все знали про Лину, сочувствовали ей, не хотели огласки ее несчастья. Признаюсь, и я, выручая подружек, не раз разражалась перед этой гнидой невероятно лицемерной речью, когда надо было отвлечь ее внимание. Искусно лебезила перед ней, скромно потупившись, распиналась о ее достоинствах и заслугах. Мне кажется, неплохо играла свою роль – ни разу не рассмеялась. Слишком строгое воспитание и солидный опыт подавления эмоций в моей семье спасали меня от провала. И вдруг, представляешь, вот была она и… сплыла на радость многим.
Лене стало скучно, и она переключила внимание на Аню.
– …Недавно пришел к нам Левушка, такой веселый, разбитной, коммуникабельный. И внешне как огурчик: молодой, прямой, свежий.
– И зеленый, – со смехом продолжила Жанна.
– Выигрышно смотрелся. А в студенческие годы ни за что не поверила бы, что он может стать одним из основателей радикально настроенного современного политического направления.
– При его-то нынешних данных он организатор уж не женского ли течения? – опять весело проехалась Жанна и добавила насмешливо:
Помнится, долго сохла по нему моя подружка из технологического. Вообразила, что он олицетворяет совесть, благородство. Взметнулась их любовь яркой искрою да быстро погасла. Тусклый оказался парнишка. Без комментариев. А ты говоришь, будто основатель…