Лана Лэйн Стань моим героем

Глава 23. Любимец.

Голова все еще гудит. Перед глазами вновь и вновь возникает полный отчаяния и боли взгляд Антона.

Крепко зажмуриваюсь, надеясь наконец вытолкнуть из памяти его лицо и голос, который до сих пор звучит у меня в голове и отдается тупой болью в висках.

«Ты же хотела туда поступить, так?»

«Посмотри на меня, Кристина!»

Выдыхаю.

Сколько бы раз мы ни ругались и ни спорили из-за моего поступления, еще никогда Антон не выглядел настолько взбешенным и сломленным. И ни одна из наших ссор не доводила меня до слез.

Я безуспешно надеялась, что однажды ему это надоест. Антон мог злиться сколько угодно, не соглашаться, но в конечном итоге он всегда меня прикрывал и вставал на мою сторону. Но в случае с поступлением он непоколебим, и теперь я все чаще думаю, что он свяжет меня и посадит в поезд до Москвы. Мне даже нетрудно представить, как он сцепит наши запястья наручниками и пойдет со мной на вступительный экзамен, чтобы убедиться, что я не сбегу.

Я слабо отталкиваюсь ногами на старых качелях. Сосредотачиваюсь на их скрипе и прижимаюсь лбом к холодной цепи. Взгляд против воли все равно направляется к подъездной двери, и я просто жду, когда появится Рома.

Мне ужасно стыдно.

Помимо того, что мы с Антоном перед ним закатили скандал, я еще и сгоряча напросилась к нему домой, потому что тогда не хотела оставаться дома. К тому же Зот с Антоном наверняка совсем скоро усядутся на кухне и разговор о том, что произошло, непременно состоится. И меня совершенно не привлекает возможность случайно стать свидетельницей подобной беседы. В таком случае мне вообще нельзя будет появляться на кухне. Стоило бы мне войти, как они сразу бы замолкали. Зотов бросал бы на меня сочувственные взгляды, а Антон вовсе игнорировал бы мое присутствие и предпочел бы уставиться в окно.

Не знаю, куда уходил Антон, но вернулся он довольно быстро: мы с Ромой успели прогуляться до кафе за коктейлем, который в этот раз показался мне незаконно сладким, вернулись в мой двор и как раз увидели, как брат зашел домой.

Когда я слышу, как открывается дверь подъезда, и вижу Рому, сразу выпрямляюсь и хватаюсь за цепи качелей. Холод металла неприятно впивается в пальцы, но я не обращаю на это внимания.

— Ну что, пойдем? — Рома подходит ко мне.

— Все в порядке? — с недоверием спрашиваю я.

— Да.

— Что сказала мама?

— Она не возражала. Просила, чтобы ты оставалась на связи и написала ей, как мы дойдем.

Поджав губы, я киваю. Примерно этого я и ожидала от мамы. Скорее всего, она быстро согласилась. Наверняка большую часть разговора она извинялась перед Ромой за нас с Антоном и пыталась объяснить, что на нас нашло.

Я рассматриваю свои кроссовки и по-прежнему не встаю. Рома молчит и не торопит меня. Мне хочется спросить у него про Антона. Сказал ли он что-нибудь? Еще больше разозлился или успокоился? Разочаровала ли я его? Но я не знаю, как начать, у меня язык не поворачивается.

Пошаркав подошвой по земле, я так и не решаюсь ни о чем больше спросить — просто встаю и иду рядом с Ромой.

Лишь у его дома я наконец прихожу в себя и спрашиваю:

— А твои родители не будут против?

Рома отчего-то усмехается, либо его позабавил сам вопрос, либо то, что я задала его только теперь, когда мы уже пришли.

— Не беспокойся об этом.

Он открывает дверь подъезда и пропускает меня вперед.

Квартира снова оказывает мне холодный прием. Сейчас это кажется плюсом, словно после разгоряченного столкновения с Антоном я могу здесь остыть. Время тут будто замерло — почти все осталось на прежних местах, как и в день, когда я впервые переступила этот порог.

Рома помогает мне снять куртку, а потом ведет меня на кухню, предлагая что-нибудь поесть. Но я останавливаюсь, смотрю на рояль, пропуская мимо ушей все предложения о еде, и спрашиваю:

— Ты играл на нем?

Он замирает, не понимая, о чем я говорю, и я кивком головы указываю на рояль в гостиной.

— В детстве играл, а сейчас Аня иногда играет.

Я приближаюсь к роялю. Он массивный и белый, напоминающий заснеженную гору среди утонченной изящной мебели. На нем нет ни пыли, ни следов, словно это музейный экспонат, к которому относятся с особым вниманием.

— Ты говорил, что это рояль твоего дедушки, — я провожу пальцем по гладкой поверхности инструмента. — Он музыкант?

— Нет, но иногда ему нравилось просто играть, — Рома неспешно подходит ко мне.

— Сможешь сейчас что-нибудь сыграть?

Поворачиваюсь к Роме и, заметив его легкую растерянность, улыбаюсь. Он недолго раздумывает и все-таки соглашается.

Рома выглядит взволнованным и осторожно проводит пальцами над клавишами, едва касаясь их. Будто что-то вспомнив, Рома улыбается и, прежде чем начать играть, произносит:

— Только не смейся, хорошо?

Я киваю, молча обещая не смеяться. Есть что-то трогательное в том, как он сидит за роялем, заметно волнуясь. Его пальцы опускаются на клавиши и замирают. Рома тянет время, пытаясь сосредоточиться или вспомнить ноты. А затем комнату заполняет задорная мелодия, вызывая непроизвольный смешок, который я тут же проглатываю. Музыка звучит удивительно знакомо, словно я слышала ее когда-то в детстве.

— Это мой максимум, — хмыкает Рома, заканчивая играть. — Странно, что ты не свалилась в обморок от моего таланта.

— Что это?

— Классика, — с напущенной серьезностью говорит он, вновь заставляя меня улыбнуться. — «Собачий вальс». Упрощенная версия. Могу еще кое-что сыграть.

Указательный палец Ромы скачет по клавишам. Не сдерживаю тихого смеха, узнав первые ноты «В траве сидел кузнечик». Когда я впервые увидела рояль, то сразу представила, какие культурные вечера здесь могли проводить его родственники, исполняя сложные классические произведения под бокал шампанского. Если такие вечера действительно случаются, надеюсь, Рома неизменно исполняет именно эти две мелодии.

— На этом мои умения заканчиваются, — произносит он с улыбкой и направляется обратно на кухню.

— Мне понравилось.

— Не сомневаюсь, — смеется Рома, замедляя шаг и оборачиваясь на меня. — Давай приготовлю тебе свое фирменное блюдо.

Я прохожу за ним через арку к кухне, продолжая осматриваться. Она такая же светлая, как гостиная, только здесь больше дерева и нежно-голубых акцентов. Широкая панель с двумя барными стульями отделяет рабочую зону от обеденной, а в центре стоит стол с тонкой вазой сухоцветов.

Рома достает небольшую алюминиевую кастрюлю, включает вытяжку над плитой и так быстро и ловко входит в процесс готовки, что я тут же понимаю: он готовит часто. И это удивляет меня, потому что я успела себе вообразить, что его семья пользуется услугами личного повара, водителя или домработницы — по крайней мере обстановка, в которой они живут, создает такое впечатление.

Пока я напрашиваюсь к нему в помощники, Рома то и дело отвлекает меня разговорами, вспоминая истории из детства. Он много рассказывает о дедушке, его собаке по кличке Князь и о том, как они оба ненавидели долгие прогулки по лесу, на которые их вытаскивала бабушка.

— Это же так круто, — возражаю я, натирая сыр на терке. — Прогулки полезны для здоровья.

— Конечно, герой, но ты не знала мою бабушку, — произносит он, стоя у плиты и упираясь одной рукой в столешницу. — Она обожала ходить пешком. Мне кажется, всю жизнь передвигалась исключительно на своих двоих. Когда они возвращали меня домой, я почти рыдал от боли в ногах.

Я смеюсь, а он продолжает рассказывать. Пусть Рома и вспоминает, как иногда бесился на бабушку с дедушкой, по его улыбке заметно, как сильно он их любит. И как скучает по ним.

Я не хочу задавать лишних вопросов, которые так и крутятся на языке, и останавливать его поток детских, наполненных теплом воспоминаний, поэтому стараюсь не дать разговору оборваться и улыбаюсь, когда он вдруг смотрит в мою сторону. Но чем ярче я представляю его детство и понимаю, что от него осталось, тем сильнее сжимается сердце.

Кухню постепенно заполняет аромат специй, и теперь я осознаю, насколько сильно проголодалась.

Домой заходит Аня. Пройдя в кухню, она сбрасывает кожаную сумку-шоппер, стягивает школьный пиджак и, принюхавшись, улыбается. Увидев меня, Аня слегка теряется и переминается с ноги на ногу. Мы здороваемся, и я постукиваю по барному стулу рядом с собой, приглашая ее сесть рядом. Недолго мешкая, Аня усаживается ко мне и убирает волосы за ухо. А я непроизвольно разглядываю ее и мысленно восхищаюсь красотой этой девочки: да она точно будущая знаменитость, ей бы идти в актрисы или модели.

— Ты как раз вовремя, — бросает ей Рома через плечо.

Аня кивает, и следом кухня погружается в молчание, нарушаемое только шипением сковородки и густым запахом специй. Только сейчас замечаю, что она до сих пор в школьной форме, и мысленно ей сочувствую. Кто так сильно ненавидел детей, что обязал их учиться еще и по субботам?

— Я не помешала? — неожиданно спрашивает Аня и поджимает губы.

Я уже собираюсь ответить — вряд ли Рома расслышал ее вопрос, а мне и самой хочется познакомиться с Аней поближе. Она мне нравится, и я надеюсь наконец избавиться от этой неловкости. Друзья Антона быстро расположили меня к себе, так что, надеюсь, и у меня получится.

— Нет, я рассказывал Крис про бабушку с дедушкой и как они любили вытаскивать нас на долгие прогулки, — опережает меня Рома.

В глазах Ани мелькает блеск, на миг мне кажется, что она сейчас тоже поделится каким-нибудь воспоминанием.

— Дедушка их ненавидел, как и ты, — добавляет она, ставя локоть на стойку и задумчиво проводя пальцами по волосам.

— Но никто так и не решился перечить бабушке, — говорит Рома, заставляя Аню тихо посмеяться, и достает тарелки.

На этом разговор затихает. Рома выключает вытяжку и накладывает еду по тарелкам, пока мы с Аней молча следим за его движениями.

— Это и есть твое фирменное блюдо? — уголок моих губ приподнимается, когда Рома ставит перед нами свой сырный шедевр. — Макароны с сыром?

— С тремя видами сыра, — поправляет он с наигранной обидой, выдвигая ящик и доставая три вилки. Протягивая нам с Аней приборы, он закрывает ящик бедром. — Тебе должно понравиться.

— Почему ты так уверен? — спрашиваю я, накручивая на вилку несколько макаронных спиралек, за которыми тянется расплавленный сыр.

— Всем нравятся макароны с сыром.

— Ты такого точно не пробовала, — подключается Аня, улыбаясь и наклоняясь ближе ко мне. — Это сырная бомба.

Рома с благодарностью кивает, прислоняется боком к столешнице, держа в руках тарелку, и ждет, когда я попробую. Аня тоже не приступает к еде, разделяя его любопытство.

Под их пристальным вниманием я отправляю в рот горячие макароны. Сливочный соус и тягучий солоноватый сыр буквально тают во рту, и я едва сдерживаюсь, чтобы не зажмуриться от удовольствия. Что ж, это действительно очень вкусно. Как бы я ни старалась сохранить невозмутимое лицо и не спешить с отзывом о фирменном блюде Ромы, что-то все-таки выдает меня — они довольно переглядываются и только после этого принимаются за еду.

— Я же говорил, — произносит Рома, прожевав.

Во время еды я осторожно расспрашиваю Аню о школе. Мне и правда интересно узнать, как устроена повседневная жизнь в гимназии, но я готова в любой момент перевести разговор, если случайно задену неприятную тему.

Не углубляясь в подробности, она охотно отвечает на мои вопросы и иногда ненадолго замолкает, прежде чем ответить. Аня лестно говорит о гимназии несмотря на то, что перевелась в нее недавно. Она тепло отзывается и об учителях, и об одноклассниках, но неспешные ответы и натянутая улыбка выдают, что она все еще скучает по прежней школе и друзьям.

Когда мы заканчиваем есть, я уже собираюсь помыть посуду, но Рома останавливает меня и забирает тарелки.

— Хочешь, покажу тебе квартиру? — спрашивает у меня Аня.

Особого интереса к экскурсии по квартире я не испытываю, но мне приятно, что она сама это предложила, поэтому я молча следую за ней к лестнице.

На втором этаже все так же пусто, чисто и безлико. Передвигаться здесь хочется на цыпочках, я даже невольно задерживаю дыхание, когда Аня открывает дверь в очередную комнату, словно боюсь нарушить эту идеальную тишину.

С каждым шагом я все сильнее злюсь на их родителей, безуспешно пытаясь найти хоть что-нибудь, что рассказывало бы о жизни этой семьи — хотя бы что-то вроде нашей стены позора. Но вокруг лишь безупречный порядок, от которого становится тоскливо.

Комната Ани больше моей раза в два. Стены неожиданно глубокого синего цвета, а вся мебель — из светлого дерева. На окне полупрозрачные шторы, рядом небольшой стол с ноутбуком и настольным зеркалом. У входа аккуратный туалетный столик с подсветкой и несколькими выдвижными ящиками. Кровать укрыта нежно-розовым мягким пледом и завалена подушками. По обе стороны — прикроватные тумбочки, на одной из которых стоит лампа в тон пледу. Широкий зеркальный шкаф, в который поместились бы три моих. И зачем ей столько зеркал?

Я делаю смелое исключение и прохожу вглубь комнаты. До этого я не решалась зайти ни в одну из них, предпочитая осматривать все с порога, но теперь мое внимание сразу привлекают книжные стеллажи вдоль стены. Заметив мой интерес, Аня улыбается и с гордостью рассказывает о своей библиотеке. Такое количество книг завораживает и вызывает легкую зависть. У меня их совсем немного: часть ютится на подоконнике и письменном столе, остальные — на настенной полке над кроватью.

Мы недолго говорим о книгах. Аня с увлечением советует мне свои любимые триллеры. Я не большая поклонница этого жанра, но все равно прислушиваюсь к ее рекомендациям.

Потом замечаю то, от чего сама невольно улыбаюсь. Кроме книг на полках почти ничего нет — только небольшая полароидная фотография, с которой на меня смотрят Аня и две девочки примерно ее возраста.

— Твои друзья? — уточняю я, указывая на фото.

— Да, из старой школы, — она смотрит на фотографию с такой теплотой, что я тут же вспоминаю Катю.

Мне хочется добавить, что их хотя бы не разделяют километры и они могут продолжать видеться в свободное время, но я молчу. Последние дни мы с Катей общаемся реже: на днях начинается танцевальный конкурс, и она почти все время проводит на тренировках. С нетерпением жду осенних каникул, которые она собиралась провести здесь.

Дальняя дверь на этаже ведет в комнату Ромы, и когда мы заходим в нее, меня накрывает приятное облегчение, смешанное с легким волнением. Каждое утро он просыпается здесь, смотрит в окно на бесконечные дома и узкую полоску парка вдали.

Его комната встречает прохладой и знакомым запахом Ромы. Она меньше Аниной, но кажется просторнее. Стены темно-серые, мебель тоже темная. Посреди комнаты — большая кровать и то, что она не заправлена, заставляет меня слабо улыбнуться. Я едва сдерживаю смешок, заметив беговую дорожку недалеко от окна, на поручнях которой небрежно висят толстовки. Наконец-то я нашла место, где вместо вылизанной идеальности чувствуется жизнь.

На длинном стеклянном столе лежат полуоткрытый рюкзак, несколько тетрадей, ноутбук и в углу — рамка с фотографией, к которой я сразу направляюсь. Рамка тонкая, на вид страшно хрупкая, со старой, немного выцветшей фотографией — седой, крепкого телосложения, мужчина, улыбающийся в объектив, рядом дымится мангал с мясом, а на его руках маленький Рома, лет шести-семи. Его улыбка широкая, по-детски открытая и светлая, а серые глаза так искрятся радостью, что я невольно улыбаюсь в ответ.

Мне вдруг хочется найти в их квартире и другие крошечные осколки такого же тепла, которым наполнена эта старая фотография. Я провожу большим пальцем по счастливому лицу Ромы, даже не осознавая, насколько неприлично долго разглядываю чужую жизнь.

— Он обожал Рому, — я слегка вздрагиваю от голоса Ани, напоминающего, что я здесь не одна. — Это был день строителя. Знаешь, например, кинотеатр «Олимп»? — Она заметно оживляется. — Он руководил его строительством.

Конечно же, я знала этот кинотеатр в центре города. Я даже позволяю себе улыбнуться, вспомнив, как в пятом классе мы с Катей и Олей прогуляли школу, чтобы попасть на премьеру мультфильма и неожиданно встретили там Антона с друзьями, которые тоже прогуливали тот учебный день. Мы с Антоном дали клятву друг другу, что ни за что не расскажем о нашей встрече маме, но она узнала в тот же вечер, когда ей позвонили учителя из наших школ.