Лана Лэйн Стань моим героем

— Почему ты так уверен? — спрашиваю я, накручивая на вилку несколько макаронных спиралек, за которыми тянется расплавленный сыр.

— Всем нравятся макароны с сыром.

— Ты такого точно не пробовала, — подключается Аня, улыбаясь и наклоняясь ближе ко мне. — Это сырная бомба.

Рома с благодарностью кивает, прислоняется боком к столешнице, держа в руках тарелку, и ждет, когда я попробую. Аня тоже не приступает к еде, разделяя его любопытство.

Под их пристальным вниманием я отправляю в рот горячие макароны. Сливочный соус и тягучий солоноватый сыр буквально тают во рту, и я едва сдерживаюсь, чтобы не зажмуриться от удовольствия. Что ж, это действительно очень вкусно. Как бы я ни старалась сохранить невозмутимое лицо и не спешить с отзывом о фирменном блюде Ромы, что-то все-таки выдает меня — они довольно переглядываются и только после этого принимаются за еду.

— Я же говорил, — произносит Рома, прожевав.

Во время еды я осторожно расспрашиваю Аню о школе. Мне и правда интересно узнать, как устроена повседневная жизнь в гимназии, но я готова в любой момент перевести разговор, если случайно задену неприятную тему.

Не углубляясь в подробности, она охотно отвечает на мои вопросы и иногда ненадолго замолкает, прежде чем ответить. Аня лестно говорит о гимназии несмотря на то, что перевелась в нее недавно. Она тепло отзывается и об учителях, и об одноклассниках, но неспешные ответы и натянутая улыбка выдают, что она все еще скучает по прежней школе и друзьям.

Когда мы заканчиваем есть, я уже собираюсь помыть посуду, но Рома останавливает меня и забирает тарелки.

— Хочешь, покажу тебе квартиру? — спрашивает у меня Аня.

Особого интереса к экскурсии по квартире я не испытываю, но мне приятно, что она сама это предложила, поэтому я молча следую за ней к лестнице.

На втором этаже все так же пусто, чисто и безлико. Передвигаться здесь хочется на цыпочках, я даже невольно задерживаю дыхание, когда Аня открывает дверь в очередную комнату, словно боюсь нарушить эту идеальную тишину.

С каждым шагом я все сильнее злюсь на их родителей, безуспешно пытаясь найти хоть что-нибудь, что рассказывало бы о жизни этой семьи — хотя бы что-то вроде нашей стены позора. Но вокруг лишь безупречный порядок, от которого становится тоскливо.

Комната Ани больше моей раза в два. Стены неожиданно глубокого синего цвета, а вся мебель — из светлого дерева. На окне полупрозрачные шторы, рядом небольшой стол с ноутбуком и настольным зеркалом. У входа аккуратный туалетный столик с подсветкой и несколькими выдвижными ящиками. Кровать укрыта нежно-розовым мягким пледом и завалена подушками. По обе стороны — прикроватные тумбочки, на одной из которых стоит лампа в тон пледу. Широкий зеркальный шкаф, в который поместились бы три моих. И зачем ей столько зеркал?

Я делаю смелое исключение и прохожу вглубь комнаты. До этого я не решалась зайти ни в одну из них, предпочитая осматривать все с порога, но теперь мое внимание сразу привлекают книжные стеллажи вдоль стены. Заметив мой интерес, Аня улыбается и с гордостью рассказывает о своей библиотеке. Такое количество книг завораживает и вызывает легкую зависть. У меня их совсем немного: часть ютится на подоконнике и письменном столе, остальные — на настенной полке над кроватью.

Мы недолго говорим о книгах. Аня с увлечением советует мне свои любимые триллеры. Я не большая поклонница этого жанра, но все равно прислушиваюсь к ее рекомендациям.

Потом замечаю то, от чего сама невольно улыбаюсь. Кроме книг на полках почти ничего нет — только небольшая полароидная фотография, с которой на меня смотрят Аня и две девочки примерно ее возраста.

— Твои друзья? — уточняю я, указывая на фото.

— Да, из старой школы, — она смотрит на фотографию с такой теплотой, что я тут же вспоминаю Катю.

Мне хочется добавить, что их хотя бы не разделяют километры и они могут продолжать видеться в свободное время, но я молчу. Последние дни мы с Катей общаемся реже: на днях начинается танцевальный конкурс, и она почти все время проводит на тренировках. С нетерпением жду осенних каникул, которые она собиралась провести здесь.

Дальняя дверь на этаже ведет в комнату Ромы, и когда мы заходим в нее, меня накрывает приятное облегчение, смешанное с легким волнением. Каждое утро он просыпается здесь, смотрит в окно на бесконечные дома и узкую полоску парка вдали.

Его комната встречает прохладой и знакомым запахом Ромы. Она меньше Аниной, но кажется просторнее. Стены темно-серые, мебель тоже темная. Посреди комнаты — большая кровать и то, что она не заправлена, заставляет меня слабо улыбнуться. Я едва сдерживаю смешок, заметив беговую дорожку недалеко от окна, на поручнях которой небрежно висят толстовки. Наконец-то я нашла место, где вместо вылизанной идеальности чувствуется жизнь.

На длинном стеклянном столе лежат полуоткрытый рюкзак, несколько тетрадей, ноутбук и в углу — рамка с фотографией, к которой я сразу направляюсь. Рамка тонкая, на вид страшно хрупкая, со старой, немного выцветшей фотографией — седой, крепкого телосложения, мужчина, улыбающийся в объектив, рядом дымится мангал с мясом, а на его руках маленький Рома, лет шести-семи. Его улыбка широкая, по-детски открытая и светлая, а серые глаза так искрятся радостью, что я невольно улыбаюсь в ответ.

Мне вдруг хочется найти в их квартире и другие крошечные осколки такого же тепла, которым наполнена эта старая фотография. Я провожу большим пальцем по счастливому лицу Ромы, даже не осознавая, насколько неприлично долго разглядываю чужую жизнь.

— Он обожал Рому, — я слегка вздрагиваю от голоса Ани, напоминающего, что я здесь не одна. — Это был день строителя. Знаешь, например, кинотеатр «Олимп»? — Она заметно оживляется. — Он руководил его строительством.

Конечно же, я знала этот кинотеатр в центре города. Я даже позволяю себе улыбнуться, вспомнив, как в пятом классе мы с Катей и Олей прогуляли школу, чтобы попасть на премьеру мультфильма и неожиданно встретили там Антона с друзьями, которые тоже прогуливали тот учебный день. Мы с Антоном дали клятву друг другу, что ни за что не расскажем о нашей встрече маме, но она узнала в тот же вечер, когда ей позвонили учителя из наших школ.

Жаль, что с появлением торговых центров и кинотеатров в них «Олимп» закрыли. А вместе с ним исчез и кусочек детства.

Я ставлю рамку обратно на стол, но еще несколько секунд смотрю на нее. От фотографии исходит столько тепла, что особенно остро ощущается пустота, оставшаяся после них.

Мне трудно представить, что чувствуют Аня и Рома. Я никогда не была особенно близка с бабушкой по маминой линии, а родители отца не интересовались ни мной, ни Антоном. В последний раз я видела их в свой пятый день рождения. Даже не знаю, живы ли они вообще.

— Тебя точно любили не меньше, — говорю я Ане.

В ответ она только неопределенно пожимает плечами.

Боюсь заходить слишком далеко со своими вопросами, но еще страшнее спрашивать об этом Рому. Потому что он наверняка поменяется в лице, когда перед моими глазами будет продолжать всплывать маленький счастливый Рома с фотографии.

— Что с ними случилось? — нахожу в себе смелость задать вопрос Ане. — Если не хочешь, можешь не отвечать. Я пойму, — тихо добавляю я, украдкой взглянув на нее.

— Инсульт, — говорит Аня, глядя на фотографию. — Сначала у дедушки, примерно через год — у бабушки.

Я сглатываю и молча киваю. Не знаю, что еще сказать, да и не хочется ее тревожить неприятными воспоминаниями, поэтому больше ни о чем не спрашиваю. Ладони холодеют, стоит только представить, что происходило здесь во время их семейной трагедии. Может быть, после этого они отдалились друг от друга?

Рука вновь тянется к рамке — почему-то мне хочется запомнить фотографию до мельчайших деталей, — но замирает на полпути, когда доносятся шаги по ступенькам. Я, словно преступница, прячу ладони за спиной и делаю шаг назад. К тому моменту, как Рома появляется в дверях комнаты, мы с Аней уже оборачиваемся. Он бросает быстрый взгляд на рамку, только потом на меня, а следом на сестру, анализируя атмосферу.

— Посмотрим фильм? — Рома слабо улыбается, пряча руки в карманах темных джинсов.

— Конечно, — соглашаюсь я.

— Ты с нами? — спрашивает он у Ани, ловким движением расправляет постель и накрывает ее темным пледом.

— Нет, у меня много домашки на понедельник, — качает она головой и выходит, закрывая за собой дверь.

Рома берет ноутбук и усаживается на кровать. Я осторожно присаживаюсь рядом, когда он вытаскивает подушку и протягивает мне. Уставившись в экран, он предлагает варианты фильмов. Мне не важно, что он включит, сейчас я словно застряла в бесконечной мысленной карусели и никак не могу с нее сойти.

— Что-то не так? — спрашивает Рома, отставляя ноутбук, и садится вполоборота.

Первые секунды я мнусь с ответом, поджимая к груди подушку, но все-таки признаюсь:

— Я спросила у Ани, что с ними случилось. Извини.

Рома понимает, кого я имею в виду, отводит на миг глаза, а затем глухо смеется.

— Ты сегодня слишком много извиняешься. Ничего нет страшного в том, что тебе это интересно, все в порядке.

Он забирается на кровать с ногами, приподнимает подушку у изголовья и устраивается, прислонившись к ней спиной. Положив ноутбук на живот, Рома раскрывает руку, приглашая меня к себе. Бросив подушку рядом с ним, я устраиваюсь у него под боком.

— Просто переживаю, что сую нос в чужие дела.

— Я же говорил, что все в порядке, герой. У тебя есть еще какие-то вопросы?

На секунду мне кажется, что Рома раздражен, но, подняв на него глаза, я замечаю знакомую мягкую улыбку.

— Почему ты работаешь в автосервисе?

Его брови слегка приподнимаются, будто он не ожидал, что я спрошу именно об этом. На лице Ромы появляется усмешка. Я почти уверена, что сейчас он отшутится или уйдет от ответа. И если так, я не буду настаивать.

— Знаешь, дед всегда хотел, чтобы его дети ни в чем не нуждались, — Рома задирает подбородок, глядя в сторону фотографии в рамке и упираясь макушкой в изголовье кровати. — У него это получилось. А когда начались проблемы с деньгами, он понял, что его дети не научились кое-чему важному — работать. Поэтому он с детства говорил, что как бы вы хорошо ни жили, всегда есть риск, что что-то пойдет не по плану, поэтому нужно уметь зарабатывать деньги — им свойственно заканчиваться. Я боялся однажды оказаться на месте родителей и понять, что ни черта не умею и не способен самостоятельно заработать себе на жизнь, и лет с пятнадцати начал подрабатывать. Продавал мороженое, лепил чебуреки на кухне у знакомых, потом работал на стройке, а потом пришел в автосервис и неожиданно задержался.

— Почему неожиданно?

— Мне хотелось попробовать себя в разных сферах и научиться как можно большему, поэтому долго нигде не задерживался, но отсюда мне не хотелось уходить, к тому же это был повод лишний раз встретиться с тобой.

Я стараюсь отогнать от себя смущение.

— Родителям не нравилось, что я работаю, — Рома склоняет голову набок и ухмыляется. — Особенно когда я случайно сталкивался с их друзьями. Сначала они называли меня глупым и советовали воспользоваться счетом, который оставил мне дед, но я так и не смог потратить оттуда ни копейки. А когда наследство заметно уменьшилось, они перестали возражать.

— Боже, они забирают у тебя деньги? — я едва не подскакиваю.

— Нет. Просто иногда сам покупаю что-нибудь домой, ничего особенного.

— Они нигде не работают?

— Они ни дня не работали, Крис. Пытались что-то вложить, но ничего из этого не вышло, и я не знаю, что будет дальше. Единственное, на что их хватает, — продать машину, купить подешевле, потом продать и ее. Скоро, наверное, вообще станут пешеходами. Хорошо, — он делает короткую паузу, выдохнув и облизнув губы, — потом продадут квартиру и купят поменьше. А дальше что? В какой-то момент мы дойдем до точки, когда продавать будет уже нечего? Что тогда? Денег становится все меньше, из-за чего родители постоянно ссорятся. А когда я говорю, что им нужно пойти работать, начинают ссориться уже со мной. Для них слишком унизительно быть кем-то, кроме директора фирмы или чего-то вроде этого.

— Мне очень жаль, — только и говорю я.

Надеюсь, Рома не потребует конкретики, потому что мне жаль за все. Ему слишком рано пришлось столкнуться с потерей близких. Приходится нести ответственность, которую должны были взять на себя взрослые. На этом фоне мои собственные проблемы кажутся не такими серьезными.

Рома ненадолго замолкает, глядя на фотографию на столе. Я невольно представляю, какой была бы их жизнь, будь дедушка сейчас рядом.

— Аня сказала, что он обожал тебя.

Он запускает пальцы в мои волосы и медленно перебирает пряди. Молчание затягивается, и я вновь думаю, что ляпнула что-то не то.

— Я не проронил ни слезинки на его похоронах, — выдыхает Рома, задумчиво разглядывая потолок. — Было так много людей, и, мне кажется, плакали абсолютно все. Меня даже тетя обозвала бесчувственным, — его грудь несколько раз вздрагивает от короткого смеха, а я продолжаю неподвижно лежать рядом. — Не знаю, я просто не мог поверить в происходящее.

Я не знаю Ромину тетю, но уже ненавижу ее за то, что она посмела сказать ему такое. Не понимая, что сказать и как его поддержать, я совершенно теряюсь. Никто из моих близких не умирал. Я не была ни на похоронах, ни даже на кладбище.

Мне до боли хочется обнять того улыбающегося мальчика с фотографии.

— Когда мы уже собирались по домам, — продолжает Рома, — ко мне подошел близкий друг деда. Он ничего не сказал, просто крепко меня обнял. И тогда слезы полились сами, я рыдал, как пятилетний ребенок. А потом он сказал: «Ты ведь его любимец». — Он снова коротко и глухо смеется. — И знаешь, Крис, я до сих пор не понял, что он имел в виду. Я был любимчиком? Или как любимая зверушка? Любимец. Так странно, да?

Рома крутит на пальце прядь моих волос и возвращается к выбору фильма, молча листая подборку. Я опускаю крышку ноутбука, откладываю его в сторону и обнимаю Рому, утыкаясь лицом ему в грудь.

В ответ Рома только крепче прижимает меня к себе.