- Рейтинг Литрес:5
- Рейтинг Livelib:5
Полная версия:
Лана Лэйн Стань моим героем
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Мне даже на секунду кажется, что я вижу призраком маленького Рому — он сидит на той самой ветке, болтает ногами и смотрит на всех с ленивым любопытством. Я почти слышу беззаботный детский смех, звонкие крики и ощущаю тот особенный запах лета.
Здесь ничего не изменилось. Только мы выросли.
Рома ведет меня прямо к скамейке со столом, где мы большой компанией детей сидели, когда у кого-нибудь из ребят был день рождения и именинник выносил что-то из дома перекусить в честь праздника. В знойный душный август одна девочка угощала всех мороженым, и это был один из самых лучших дней в те каникулы.
Осматриваясь со слабой улыбкой на губах, Рома садится. Он тоже вспоминает те самые дни. Его пальцы по-прежнему мягко сжимают мои, не отпускают. Я остаюсь стоять перед ним, не зная, куда себя деть. Вокруг так тихо, только ветер создает мелодию из скрипа старых качелей и шуршащей листвы.
— Помнишь, когда мальчишки затеяли то глупое сражение и бросались в девчонок яблоками? — Рома смотрит в сторону, словно воссоздавая ту сцену в своей голове. — Ты стояла там и орала на всех пацанов, — он кивает головой на место рядом с дубом, за которым тогда прятались девчонки.
— Я не орала.
— Еще как орала, — он смеется, продолжая перебирать мои пальцы. — Называла их трусами. Стояла такая маленькая в джинсовом комбинезоне. Такая уверенная и очень злая.
Я прикусываю губу, не решаясь прерывать его воспоминания. От него они звучат так трогательно и волнующе, что я просто продолжаю слушать, боясь спугнуть этот момент. Но он замолкает, погружаясь в мысли, и тишина повисает между нами.
— И что ты подумал? — тихо спрашиваю я, когда молчание становится слишком затяжным.
— Что ты идиотка, — его смех разливается по всему двору.
Не успеваю разозлиться на него, как он продолжает:
— Это было так глупо — встать на защиту всех этих девчонок, с которыми ты даже близко не общалась, — он опускает голову и прислоняется лбом к моей ладони, и от этого простого жеста по всему телу расползаются мурашки. Я чувствую легкое касание его волос и дыхание на кончиках пальцев. — Они все бегали, визжали, уворачивались, а ты хватала яблоки и бросалась ими в ответ мальчишкам. Когда я это увидел, то подумал: что не так с этой девчонкой?
Он поднимает глаза, и в них столько света, что у меня перехватывает дыхание.
— Ты делала это так отчаянно и бесстрашно, будто действительно сражалась за себя и за остальных. Прямо как настоящий герой.
— На самом деле, мне было очень страшно, — выдавливаю я неохотно, боясь разрушить детский образ «героя» в глазах Ромы.
Мне правда тогда было жутко — когда все девчонки смотрели на меня с надеждой, а я чувствовала на себе груз ответственности за тех, кто даже не был мне близок. Мальчишки смотрели с прищуром, угрожающе подкидывая яблоки. Мои коленки тряслись при каждой их ухмылки и заговорщического шепота. Я давила в себе дрожащий голос под их взглядами, боясь показать весь тот ужас, что тогда испытывала.
— В этом и суть, — Рома поднимает на меня взгляд и улыбается. — Всем бывает страшно. Но такие герои, как ты, идут вперед и действуют. Не потому что они ничего не боятся, а потому что страх их не останавливает.
Его слова разливаются во мне, проникают в каждую клеточку, отдаются таким теплом, что мне кажется, я вот-вот задохнусь от этого чувства. Я бегло оглядываю этот двор, пытаясь воссоздать в памяти дни, что мы здесь проводили, до мельчайших деталей: солнце, пробивающееся сквозь листву, постоянный бег и беззаботные громкие голоса.
От нахлынувшей тоски по утерянному времени и несбывшимся дням, в которых мы могли бы подружиться с Ромой еще тогда, у меня щиплет глаза. Мы бы гонялись по двору вчетвером — я, Катя, Тимур и он. Ходили бы друг к другу в гости, сидели на этой скамейке, ели мороженое и смеялись над глупостями. Все могло быть иначе, если бы мы оба не закрывались от мира и были чуть смелее. Если бы я посмотрела в его сторону раньше. Если бы он решился подойти.
И я влюбилась бы в него намного раньше.
— И знаешь, что произошло после того дня? — спрашивает он, вырисовывая невидимые узоры большим пальцем по моей ладони.
Я слабым, почти незаметным кивком прошу его говорить дальше.
— С того дня я больше не мог отвести от тебя глаз.
Внутри меня все замирает. Пальцы Ромы вздрагивают, а потом чуть сильнее сжимают мои.
Я глубоко вдыхаю. Сердце колотится где-то в горле, мешая говорить и думать. Я делаю шаг ближе к нему.
— Ром, — шепчу я. Голос растворяется в тишине, но он слышит.
Его пальцы застывают. Он смотрит на меня с такой улыбкой, будто уже знает мой вопрос. Будто ждал этого давно.
— Я тебе нравлюсь?
Улыбка Ромы медленно растягивается. Мягко беря меня за руки, он притягивает к себе ближе. Я пошатываюсь, делая новый шаг к нему.
— Да, нравишься. Очень нравишься.
Мои пальцы вздрагивают, и он сильнее сжимает их, будто боится, что я сбегу. Рома опускается лицом к моим ладоням и почти невесомо проводит кончиком носа по моим костяшкам.
— Да у меня крышу от тебя сносит, — на выдохе говорит он, опаляя своим дыханием мои пальцы, снова вызывая по всему телу приятную дрожь, что стягивается где-то в животе. — От каждого твоего движения. От каждой твоей улыбки. От каждого твоего взгляда.
Он вдруг тихо усмехается.
— Мне кажется, это даже немного больше, чем «очень нравишься», да? Я иногда нормально дышать рядом с тобой не могу. Правда. Когда ты подходишь близко, у меня внутри все переворачивается. Иногда мне даже страшно прикасаться к тебе — боюсь сделать лишнее движение, боюсь, что ненароком оттолкну тебя. Мне хочется прилипнуть к тебе и всегда быть рядом. А когда ты первая касаешься меня, боже, — он судорожно сглатывает, — меня переполняет таким теплом, что кажется, я взорвусь сейчас. Я весь просто сгораю изнутри. Вот настолько вот настолько сильно ты мне нравишься.
Он поднимает на меня взгляд, и он выглядит таким уязвимым, таким открытым и настоящим, что из меня вырывается какой-то тихий всхлип от переполняющих чувств. Я сейчас задохнусь от всей той нежности, которой Рома окутывает меня: от этих кротких поглаживаний пальцев, этого приподнятого уголка губ, этих глаз, что смотрят на меня так, будто в этом мире не существует больше никого, кроме меня, его приятного голоса, что проникает куда-то под кожу.
— Рома, — произношу я с улыбкой, которая расплывается по лицу, не спрашивая разрешения, и укладываю ладони на его плечи.
— И знаешь, — продолжает он, и его глаза, кажется, сияют все ярче, освещая этот темный двор, — что самое приятное во всем этом?
— Что? — я поджимаю губы, чтобы скрыть улыбку, но это бесполезно. Я не сдерживаюсь и прикасаюсь к его волосам, смахиваю их легким движением пальцев со лба. От меня не ускользает то, как на мгновение его плечи напрягаются.
Его руки обвиваются вокруг моей талии, сокращая дистанцию еще сильнее.
— Видеть, как ты оттаиваешь, — тихо говорит он. — Постепенно. С каждым днем. Мне нравится наблюдать, как ты влюбляешься в меня.
— Ты все замечаешь.
— Только если это касается тебя.
— И что же меня выдало? — я не замечаю, как все мое волнение растворяется в этом моменте, а ладони мягко обхватывают его лицо. Большим пальцем провожу по трем маленьким родинкам на щеке.
— То, что ты перестала выглядеть напряженной, — говорит он. — Ты всегда ходишь, бросая на всех колкие взгляды, будто только и ждешь ударов в спину от окружающих. Даже на меня ты смотрела с каким-то подозрением и неуверенностью. Но все поменялось. И еще кое-что.
Он не договаривает и обхватывает мое запястье, ведет его к губам и оставляет на внутренней стороне едва ощутимый поцелуй.
Вздрагиваю всем телом и чуть ли не отшатываюсь назад, но Рома держит меня рядом с собой, не позволяя свалиться или сбежать.
— И вот это — мое любимое, — он коротко смеется, и его глаза искрятся, — ты стесняешься. Ты стала стесняться. Особенно, когда сама неосознанно тянешься ко мне. Это самое милое, что я видел в своей жизни.
Я смотрю на него, на этого парня, который за такой маленький промежуток времени стал для меня важнее, чем я могла себе представить. Он так ловко проникал в мои мысли, заполняя собой каждый уголок сознания. Заставлял меня улыбаться без причины и дарил столько тепла, что в нем можно утонуть. Он помнил каждую мелочь. Видел во мне героя, когда я сама себя считала трусихой.
— Ром, — мой голос звучит твердо, хотя внутри все дрожит. — Сейчас стесняться будешь ты.
Я обхватываю его лицо ладонями и целую.
В этот раз он замирает всего на секунду. Затем его пальцы вздрагивают на моей талии, и как только губы Ромы поддаются моим, он сжимает меня крепче и тянет настолько близко к себе, что между нами не остается даже воздуха.
Его губы такие мягкие, что мне кажется, они растворяются в нашем медленном, но таком наполненном признаниями поцелуе. В нем все, что мы не говорили друг другу: все те долгие взгляды, все случайные касания, переплетенные пальцы. У меня подкашиваются колени — если бы не его руки, держащие меня, я бы точно свалилась от переизбытка всех эмоций, которые он заставляет меня испытывать.
Отстранившись, Рома тихо выдыхает мне в губы, отчего тело пронзает легкий и приятный электрический разряд. Я чувствую, как сильно бьется его сердце.
— Вау.
— Стесняешься? — спрашиваю я полушепотом.
— Очень, — он усмехается.
Не успеваю дотянуться до него за новым поцелуем, как Рома перебрасывает ногу через скамейку и увлекает меня за собой. Я повторяю его движение, и мы садимся поперек скамейки лицом друг к другу.
Его губы накрывают мои, и поцелуй постепенно меняется, становясь все более требовательным и глубоким. Рука Ромы скользит под мою куртку и сжимает талию, даже сквозь ткань футболки я чувствую жар его пальцев, прожигающий меня насквозь. Вторая ладонь ложится мне на щеку, и большой палец мягко скользит по скуле.
Все мысли исчезают из головы.
— Нужно уходить, пока тебя не хватились, — тихо говорит Рома, прижимаясь лбом к моему.
— Да, — выдыхаю я и снова тянусь к нему, успевая оставить лишь быстрый поцелуй, потому что он со смехом уворачивается.
— Крис, я готов тут просидеть с тобой до утра, правда. Но нужно отвести тебя домой.
— Да, конечно, — я повторяю свою попытку поцеловать его, потому что не могу остановиться.
Поворчав для вида, Рома сдается почти сразу же, отвечая мне на поцелуй и придвигая меня ближе к себе. Его руки снова сжимаются на моей талии.
— Через пару минут пойдем, — быстро проговаривает он, целуя мои щеки, подбородок, уголки губ и от каждого касания по коже бегут электрические разряды. Потом поднимает глаза на меня и снова прижимается к моим губам.
— Хорошо, — улыбаюсь я сквозь поцелуй, закидывая руки на его плечи и позволяя себе окончательно забыться, безвозвратно растворяясь в его подаренном тепле.
Глава 19. Лгунья.
Такое странное чувство быть с Ромой, когда все окружающие уже давно к этому привыкли, а для меня происходящее кажется каким-то сном, хотя теперь все по-настоящему. Его касания и объятия стали привычными, но сейчас вызывают во мне особый трепет. Потому что больше мы не играем на публику.
— Сходим завтра вечером куда-нибудь?
— Давай. Куда бы ты хотела? — Рома притягивает меня ближе к себе и утыкается носом в шею.
— Кино?
— Снова? — он выпрямляется и смотрит на меня.
— Ну у нас не так много вариантов, куда бы сходить, — жму плечами.
— Можем зайти в кофейню, что открылась недалеко от школы, а потом прогуляться или в кино, если там есть что интересное.
Я делаю вид, что задумываюсь, а Рома улыбается, словно знает о моем притворстве. Честно говоря, мне все равно куда идти и где проводить с ним время, даже если бы он предложил отправиться на луну, я была бы в полной готовности к полету.
— Есть планы на завтра? — устало спрашивает Тимур.
Он усаживается напротив нас и откидывается на спинку стула. Хоть он и задал вопрос нам, его взгляд задумчиво блуждает где-то в стороне.
— В чем дело? — хмурится Рома.
— Как насчет концерта? — снова спрашивает Тимур. — Нет желания сходить на школьный концерт? Мой брат будет выступать. Их школа устраивает что-то вроде шоу талантов среди учеников.
Рома следит за крутящимся телефоном в пальцах Тимура. Он явно чем-то раздражен, но не хочет вдаваться в подробности и ждет нашего ответа. Когда они вдруг переглядываются, я понимаю, что Рома скорее всего догадывается о причине такого поведения. Я еще никогда не видела нервного Тимура и то, как он пытается подавить в себе раздражение. Наверное, для него действительно важно мероприятие, где будет участвовать его брат. Тима подбадривал и поддерживал меня, стал мне другом, и я хочу отплатить ему тем же.
— Что думаешь, герой?
— Это точно будет интереснее, чем кино, — с улыбкой говорю я. — Я не против.
Тимур кивает. Его плечи медленно опускаются, и он почти незаметно выдыхает от облегчения.
Мое любопытство сменяется удивлением, когда к нам подходят Вероника и Настя. Они мнутся и смотрят на нас так, будто спрашивают разрешения присесть к нам за один стол.
— Обсудим поездку? — неуверенно спрашивает Вероника.
После моего слабого кивка, они усаживаются рядом со мной, а Тимур, пряча нервозность, весело подначивает девчонок. Когда мы с Ромой смеемся, Вероника и Настя тут же расслабляются и ведут себя как обычно.
Через минуту к нам подсаживаются еще два парня из 11-го «А». Один из них невысокий, светловолосый парень, который играл вместе с Ромой и Тимуром в волейбол на физре. Его зовут Ян и судя по тому, как он после брошенных шуток поднимает глаза на Веронику, он к ней неровно дышит. Второго зовут Никита, и он постоянно поправляет очки на переносице и, кажется, общается исключительно сарказмом. Я даже не замечаю, как вокруг нас сгущается какая-то до боли приятная и дружелюбная атмосфера, и в голову лезут воспоминания о компании Антона, где я ощущала такое же тепло и мечтала стать частью чего-то подобного. Пока еще рано называть их друзьями — я едва знаю этих ребят, но мне начинает нравиться сидеть с ними за одним столом и проводить время.
Я чувствую, что Роме по-прежнему непривычно, ведь он тоже ограничивался маленьким кругом общения, как и я. Однако, кажется, мы оба больше не хотим скрываться за масками и искать какого-то подвоха там, где его нет. Я хочу приложить усилия для того, чтобы этот выпускной год запомнился мне как можно большим количеством теплых воспоминаний, и чтобы они смогли затмить все неприятные моменты моего одиночества. Больше я не буду закрываться от людей и прятаться за броней. Вряд ли все произойдет быстро, но я готова над этим работать.
— Крис, а ты что думаешь? — спрашивает Вероника, когда Настя и Ян рассмеялись над ее идеей запастись едой, так как считает, что меню на мероприятии окажется скудным. — Может, взять с собой бургеров? Или лучше сосредоточиться на сладком?
— Хорошая мысль, и против сладкого я ничего не имею.
— Рада, что ты на моей стороне, — улыбается она и слегка толкает меня плечом. — Есть какие-то предпочтения?
— Нет, я в целом люблю все сладкое, — отвечаю я, наблюдая, с какой радостью Вероника все конспектирует в заметках на телефоне.
— Ром, а ты? Хочешь чего-нибудь конкретного?
— Что-нибудь клубничное.
— Любишь клубнику? — удивляется Вероника и тут же делает себе пометку.
— Да, люблю.
Отчего-то мои щеки теплеют, и я продолжаю находиться в легком ступоре, пока внимание Вероники снова переключается на остальных. Их голоса смешиваются и сплетаются в какой-то единый размытый звук, когда Рома обратно притягивает меня к себе, и я безуспешно пытаюсь унять свое сердцебиение.
***
Рома:
Иди домой, герой. Не нужно меня ждать.
Я:
Мне не трудно и есть чем заняться.
Рома:
Можешь продолжать готовиться к экзаменам и дома, а не в школе.
Я:
Поняла, перефразирую.
Я:
Я хочу тебя подождать и пойти вместе.
Он сразу читает мое сообщение, но выдерживает паузу. Почти уверена, что Рома сейчас улыбается или старается замаскировать смех кашлем на уроке.
Рома:
1:1
Сегодня решаю уделить время английскому языку, так как за него опасаюсь куда больше, чем за остальные экзамены. Только сосредоточиться практически не получается, я по-прежнему живу в моменте столовой в окружении ребят. Когда мы с Ромой только затеяли наш спектакль, я и подумать не могла, что моя жизнь начнет меняться с такой скоростью. А, возможно, я и сама стала немного другой. Ощущение полного спокойствия и приятной трепетной радости. Будто я долгое время сражалась и наконец осознала, что сражаться оказывается не с чем. Конечно, помимо английского.
Восприятие английского на слух дается мне трудно. Носители языка говорят куда быстрее нашей учительницы, их речь часто кажется неразборчивой, а иногда поверх записи еще и накладывается какой-нибудь сбивающий фоновый шум, чтобы усложнить жизнь ученикам. Текст можно перечитать столько раз, сколько тебе потребуется, а вот с записью этот номер не пройдет. На секунду отвлечешься — и нить разговора теряется, а знакомые слова сливаются в сплошной шум, из которого уже невозможно вытащить смысл.
Написание текста — объемное и нервное задание. Если достанется сложная тема, в которой я не разбираюсь — считай провалилась. Я хорошо пишу сочинения по литературе, мне нравится добавлять сложные обороты и много размышлять, но в английском так не работает. Хочется показать такое же полное богатство языка, однако это только путает и усугубляет ситуацию. Нужно больше думать на английском, вспоминать примеры структур и строго действовать по плану. Иногда это настолько меня бесит и вгоняет в панику, что я в моменте задумываюсь: а может, все-таки поступать куда-нибудь без этого проклятого английского? Обычно после короткого отдыха я снова наполняюсь верой в себя и продолжаю заниматься. Только поможет ли мне это упорство?
До окончания урока остается несколько минут, и я поднимаюсь на второй этаж, где сейчас 11-й «А» скорее всего борется со сном на уроке истории. Свернув за угол в сторону нужного кабинета, я резко торможу и прячусь за стеной, как только замечаю Лидию Витальевну, которая с явным недовольством ведет беседу с Марком. Я могла бы просто пройти мимо, но мне не хочется лишний раз раздражать своим видом завуча и нарываться на бывшего. Возможно, он снова выкинет что-то странное и неприятное, а портить себе сегодня настроение я не готова.
Судя по тому, что они стоят недалеко от кабинета музыки, Марк играл на пыльном пианино, к которому уже давно никто не прикасался. Готова поспорить, что наша завуч опять давит на своего племянника из ненужного побуждения «сделать как лучше». Марк всегда хотел заниматься музыкой, а не становиться успешным прокурором, куда его так усердно толкали мать и тетя. Никогда не понимала запретов взрослых на обычные занятия и увлечения своих детей, вместо нужной поддержки они просто отрезают крылья и превращают в безвольных кукол, которые должны стать теми, кем не стали они сами.
Аккуратно выглядываю из-за угла со слабой, внезапной надеждой, что как максимум они разошлись, а как минимум Марк отстоял свои желания. Вжав голову в плечи, он вяло кивает с опущенным взглядом. Какая грустная, несправедливая картина. Это не оставляет меня равнодушной, несмотря на всю обиду на этого человека. Наверное, это правда больно, когда тебе вечно указывают что делать и с кем общаться. Словно твою личность пытаются стереть из этого мира. И кто же тогда ты сам?
Теперь я нахожу кое-что общее в Марке и Роме. И в этом же их главное различие.
Рома говорил, что родители тоже заставляли его делать то, что ему не нравилось, и его отказы не принимались. Его не хотели слышать. Оставалось просто сбегать и настаивать на собственных желаниях. А Марк по-прежнему покорно слушается и извиняется за собственные интересы. И мне все меньше верится в то, что это возможно исправить.
Я не осознаю, как долго наблюдаю за ними, витая в своих рассуждениях. Прежде чем снова юркнуть за стену и спокойно дождаться, когда эта сцена закончится, наши взгляды с Марком сталкиваются. Мне остается только надеяться, что все-таки он не успел меня заметить. Дразнить и давать ему лишний повод на ненужные мысли точно не входит в мои планы. Я и так неплохо научилась игнорировать его присутствие, а то, что меня обнаружили — может выйти мне боком. Лучше бы оставалась на первом этаже и не дергалась с места.
— Интересно?
Вздрогнув от знакомой насмешливой интонации, я оборачиваюсь и вижу перед собой Ярика, который прислоняется плечом к стене и смотрит на меня.
— Что?
— Наблюдать за ним, — он указывает головой за угол. — И что ты чувствуешь? Сострадание? У тебя что, синдром спасателя?
— О чем ты? — поправляю лямку рюкзака на плече и хмурюсь.
— Твои чувства рождаются из жалости, вот чем тебя можно зацепить. Если бы тебе было плевать на Марка, вряд ли ты пряталась тут, да?
Я не сдерживаю ухмылки.
— Это смешно.
И от того, что наглая улыбка растягивается на лице Тихонова, мне хочется треснуть его по лицу. Чтобы случайно не поддаться желанию, я складываю руки на груди и напоминаю себе, что скоро раздастся звонок, и как только Ярик увидит Рому, его след простынет.
— Почему смешно? В чем я неправ?
— Потому что ты так уверенно говоришь о моих же чувствах. Спасибо, что хочешь разобраться в них, но лучше меня их никто не знает. Мне действительно его по-человечески жаль, но не более. В отличие от тебя.
Отвратительнее всего то, что мои слова его никак не задевают. Ярик не злится и не пытается отрицать. А Марк, кажется, правда считает его своим самым близким другом, признавая его мнение как единственно верное.
По коридору разносится треск школьного звонка, но мы с Яриком продолжаем сверлить друг друга взглядами и не дергаемся с места. Словно тот, кто уйдет первым — проиграет.
— Я помогу тебе вернуться к Марку.
— Себе помоги.
Да у него пластику заело или что?
— Я знаю, что вы с Акимовым притворяетесь парой.
Ярик произносит это так холодно и тихо, что по коже проносятся колючие мурашки.
Обдумываю слова прежде, чем что-либо сказать ему. С ним следует быть очень осторожной. Он все с легкостью может вывернуть в свою пользу. Не знаю, что ему нужно от меня. Не нравится видеть меня счастливой? Все еще задет моим отказом и пытается таким образом мстить? Хочется дергать за ниточки как всех в нашем классе так, как выгодно именно ему? Ярик сам подначивал Марка бросить меня, а теперь хочет «помочь»? Это звучит абсурдно. Ему настолько сильно нравится иметь контроль над остальными, что пусть уж я лучше вернусь к Марку, но буду поблизости? Ведь так куда удобнее портить мне выпускной год.
Я теряюсь с ответом. Ярик говорит неправду — мы с Ромой настоящая пара, пускай и всего второй день. Но сказать ему это — значит признать, что все время до этого мы действительно притворялись.
Ярик — главный лжец нашей школы, и мы оба с ним это знаем. Может, он блефует? Даже если так, то для чего ему это? Его фраза звучала как предостережение. И я даже не могу представить, что он будет делать с этой информацией. Что бы я ни сказала в ответ — для этого человека существует только одна правда. Его собственная.
Он наклоняется ближе к моему лицу. Я тут же упираюсь ладонью ему в грудь, чтобы сохранить между нами дистанцию. Он столько себе позволяет, возомнив себя непонятно кем, и это начинает откровенно раздражать. У меня так и чешутся руки выбить из этого парня всю наглость.
— Мы похожи, да ведь? — почти шепотом спрашивает Ярик, когда двери кабинетов открываются, и старшеклассники направляются к лестнице. От меня не ускользает то, как их шаги замедляются и поворачиваются головы в нашу сторону. — Лгунья.
Мысленно хвалю себя за выдержку. На моем лице не дрогнул ни один мускул, и мои глаза полны ненависти к этому человеку. Он лишил меня покоя. Лишил поддержки и хорошего отношения одноклассников и учителей. Отвернул от меня Олю. Постоянно врал, задевал, бросался неприятными словами. Чем я это заслужила? Отказом и просьбой остаться приятелями?
Мое выражение лица явно забавляет и доставляет Ярику наслаждение. Я понимаю это по его фирменной ядовитой улыбке, от которой меня подташнивает. Ему нравится выводить меня из себя, и, кажется, он только рад наблюдать за тем, как во мне кипит злость.
— С Ромой все по-настоящему.
— Да? — Ярик склоняет голову на бок и щурится. — А зачем же ты тогда кричала в торговом центре, что вы фальшивая пара и ходите на фальшивые свидания?
Тот день.
После кино.
Черт возьми.
Мои глаза расширяются от осознания. А взгляд Ярика становится торжествующим, потому что он знает, что попал точно в цель и мне никак не отвертеться.
