Бешеный прапорщик: Бешеный прапорщик. Большая охота. Возвращение

Дмитрий Зурков
Бешеный прапорщик: Бешеный прапорщик. Большая охота. Возвращение

Глава 15

Сидим в окопе, смотрим в бинокль по очереди, запоминаем подробности и радуемся погоде. Радуемся – потому что небо облаками затянуто и солнышка не видно. А раз солнышка не видно, то и бликов от оптики тоже никто не увидит. Зато мы все увидим, что нам нужно, и зарисуем, и запишем, и запомним. А увидеть надо самую малость – немецкое пулеметное гнездо, где около большой железяки сидят, как минимум, два дятла в форме цвета «фельдграу» и периодически стуком этого агрегата нарушают гармонию Вселенной и спокойствие в окопах пехотного батальона, который пригласил нас на философский диспут на тему: «Можем ли мы этих дятлов успокоить, или же все это пустое»…

Примерно такие вот мысли крутились у меня в голове, пока я оглядывал немецкую линию обороны, протянувшуюся метрах в двухстах от опушки леса до глубокого оврага, пересекавшего и наши и немецкие окопы. Где-то на этой линии стоял немецкий пулемет, которым мастерски управлял какой-то Зигфрид, с артистизмом, надо сказать, управлял. То, что даже в затишье ходить по окопам надо пригнувшись, пехота поняла довольно быстро. Но тевтонский гений на этом успокаиваться не пожелал и всячески пакостил своим оппонентам. Последняя его выходка заключалась в том, что он подловил бойцов, тащивших в окопы бидоны со щами во время обеда. Сначала превратил бидоны в подобие решета, потом еще полчаса не давал носильщикам головы поднять. Малейшее шевеление, и туда летит очередь. Специально перед лицом землю буравил, а когда попытались его ответным ружейным огнем прижать, двоих наповал уложил и троих ранил. И, что характерно, стрелял с разных точек.

Пехота решила разобраться с пулеметчиками, но команду охотников закидали гранатами, когда они пытались пройти по оврагу. Тогда полковой командир вышел на штаб с ходатайством направить разведку для ликвидации данной разновидности супостата. Вот Валерий Антонович и послал нашу группу, чтобы посмотрели, что к чему. На этот раз пошли вчетвером. Огорченного Гриню с вывихом голеностопа оставили «на хозяйстве».

Часа два мы все вместе осматривали немецкие окопы, нашли три места, где удобно было бы сделать пулеметную позицию. Потом Михалыч отправил казаков обедать и спать, а мы стали искать пути подхода к немецким окопам и обговаривать свои действия. Сошлись на том, что сначала проверим проход через овраг, пошлем пару человек тихонько поползать, если будет тропинка, идем на ту сторону, проходим по окопу до пулемета, выводим его из строя и уходим.

Когда стемнело, двое самых мелких, Андрей и Митяй, ужами ввинчиваются между кустами, которыми зарос весь овраг, и растворяются в темноте и тишине. Проходит минут десять, прежде чем они беззвучно вываливаются чуть в сторонке.

– Колючка там, поперек оврага натянута, рядов пять, не меньше. На проволоке, кажись, банки консервные кое-где висят. – Немного отдышавшись, шепчет Митяй.

– Да, я там тихонько рукой пошарил, наткнулся на одну, – это уже Андрейка добавляет, – овраг весь колючкой запутан, без ножниц не пройдем.

– Надо с другого бока, справа меж кустиков проползать.

– Германцы не дурнее нас с тобой, Митька, если ты там дорожку наметил, то и они ее наверняка без внимания не оставили. Значит, возвращаемся и готовимся к следующей ночи…

Весь следующий день я сижу в окопе, наблюдая за фронтовой жизнью и окопным бытом и своих и германцев. И если у нас все понятно и доходчиво, то при взгляде на противоположную сторону у меня появляются кое-какие вопросы, с которыми я не преминул поделиться с Митяевым.

– Михалыч, смотри, вон там, слева у березы, кустики торчат, такие маленькие. Как думаешь, почему они так удобно для немца торчат? Слева кустик, справа кустик, а между ними аккуратненькая такая амбразурка получается. Если они щиток снимут с пулемета, их там никак не заметить. Утром туда немец протопал, потом обратно через полчаса. Дальше никуда не ходил или после кустиков, пригнувшись, по окопу шел. Но там овраг шагов через двадцать начинается. А справа хождение как обычно, по всему окопу каски бегают. До самого леса. Где может пулемет стоять?

– Либо слева, возле березы, либо справа у кромки леса – фланг защищают на случай, если мы лесом пробираться будем. Либо вон там, где куча бревен от блиндажа осталась, разнесло его, видать, прямым попаданием.

– Попали артиллеристы хорошо, только бревнышки легли как-то плоховато, домиком. Пулемет спрятать там можно очень даже замечательно. И бревнышком прикрыть, а стрелять надо будет, то и оттолкнуть его легко можно.

– Одно непонятно, командир, как они его так быстро по окопу таскают? Железка-то здоровая да неуклюжая, по тесному окопу тащить неудобно, а пехота гутарит, что он то тут, то там, зараза.

– Не знаю, Михалыч, может, у них в расчете силачи цирковые служат…

Разгадка быстрого перемещения пулемета раскрылась в эту же ночь. Перед выходом мы с Михалычем обговариваем еще раз все варианты, после чего одна пара ползет по дну оврага, вторая аккуратно и абсолютно бесшумно идет по его краю. Добравшись до нужных кустиков, мы залегаем и ждем. Мы – это потому что я пошел в паре с Митяем и залег в засаду, а внизу Михалыч с Андреем должны накинуть бечевку с крючком на колючку, отползти и немножко пошуметь. Что они и делают через пару минут. Из оврага еле слышно доносится бряцанье, потом еще раз. Кусты тихонько раздвигаются, и буквально в пяти метрах от нас из них показывается немец, держащий что-то в руках. Сделав пару шагов, он вытягивает шею и начинает вглядываться вниз. Рядом с ним абсолютно бесшумно возникает второй. Теперь гансы в четыре глаза всматриваются в глубь оврага и поэтому не видят, что творится у них за спиной.

Митька дотрагивается до моей руки, обращая на себя внимание, показывает пальцем на себя и на дальнего немца, отползает на два метра в сторону, подбирается. Ловит мой взгляд и вскакивает… Я, опоздав на долю секунды, рву к первому немцу. Почувствовав что-то, он начинает поворачиваться ко мне, и я с ходу пробиваю ему с левой ноги «пенальти» в солнечное сплетение. В жизни ни разу в футбол не играл, а вот пришлось. Левая рука – захват за шею, разворот против часовой, прижимаю голову к себе, резкий рывок, хруст позвонков. Тело оседает на землю. Митяй, решив не издеваться над противником, с одного удара в висок отправил его к предкам. Тихонько обшарив тушки, мы становимся богаче на шесть гранат-«толкушек» и две маузеровские винтовки.

Казак по-птичьи чирикает, подзывая остальных. Вот тут мне до них, как первоклашке до аттестата. Учиться и учиться. Ответный «чирик», и все в сборе. Двигаемся дальше. Доползаем до окопа, опять разбиваемся по парам. Михалыч – на тыльной стороне, мы – по передку ползем. Вот и наши таинственные кустики возле березки. Тихо, спокойно, безлюдно. Насколько видим и понимаем – оборудованная позиция для пулемета. Только без него. Значит, и правда, таскают его по окопу. Так, пошли дальше… И стоим, точнее, лежим и молчим… Нюхаем…

Когда в несбывшемся будущем я носил курсантские погоны, наши преподы, дабы показать серьезность момента, вдалбливали нам в головы, что уставы написаны кровью… Как сейчас помню: «Часовому запрещается: есть, пить, курить, отправлять естественные надобности и т. д.». Немцы, точнее – немец этого еще не знал или не придавал значения, но табачным дымом из окопа явственно тянуло. Нарушение Устава вредно для вашего здоровья, может привести к летальному исходу. Уже привело. Часовой присел на корточки, прислонился к стенке окопа и заснул. Вечным сном. Дальше ползем медленно и «на цыпочках». Вот и разбитый блиндаж. Как его интересно разбило… Пулеметное гнездо, оборудованное тремя амбразурами, замаскированными обломками бревен и досок, а внутри… Внутри стоит, выражаясь «современным» языком, довольно редкое в наших краях ружье-пулемет «мадсен». Видел такое как-то в «Технике молодежи». Интересно, как же он сюда попал? А рядом кемарит его несчастливый обладатель.

Смазанное движение в сумерках, еле слышный вздох-хрип… и все. Выпрямляюсь в окопе, оглядываю это чудо-юдо. Действительно «мадсен», похожий на древний мушкет, только с магазином, торчащим сверху. Поворачиваюсь к Михалычу, киваю на пулемет. Тот помогает вытянуть его из окопа, тяжелый, черт, килограммов десять будет. За ним следуют четыре магазина с патронами, сумка с какими-то железяками. Все взяли, ничего не забыли? Нет, забыли. Забыли немца посмотреть, вещички да бумажки какие-нибудь забрать, если найдем. Оп-па, а что это у нас такое красивое на ремне висит в длинной кожаной кобуре? А это у нас пистолет такой красивый висит – «люгер» называется. И опять «артиллерийская модель». Теперь их у меня уже три будет! Это мы оч-чень удачно зашли «в гости». Обшариваю немца на предмет документов, жетона, тесака, патронов и вылезаю из окопа. Все в сборе, поползли домой. Стоп!.. А привет передать? Что-то меня на приколы потянуло. Берем нетолстую жердину от блиндажа, две длинные щепки, благо есть из чего выбрать – этого добра море, отрываем кусочек бечевки, стягиваем щепки крестом, втыкаем наподобие сошек в землю, сверху кладем бревнышко. Теперь последний штрих. В кармане ганса нахожу огрызок химического карандаша, слюнявим, пишем почти на ощупь на вырванной страничке из найденного там же блокнота: MASCHINENGEWEHR. NUR FUR DEUTSCHEN[6]. Эксклюзив, типа, пользуйтесь, камрады. Вот теперь – все, уходим домой.

Доползаем нормально, без происшествий. В землянке, которую нам выделили, несмотря на поздний час, нас дожидается ротный, которому мы и демонстрируем нашу добычу. Все сгрудились возле нар, где в свете керосиновой лампы поблескивает необычный пулемет.

– Ну, теперь понятно, как они пулемет перетаскивали. Это – не станковый, на плечо взвалил, и вперед. А второй номер патроны тащит. – Михалыч явно доволен «уловом».

 

– Вот если бы можно было его нести и стрелять во время атаки, – я беру пулемет и показываю как, – представьте, что бы творилось у противника на бруствере в это время.

– А ничего бы не творилось, сидели бы германцы на донышке и ждали, когда мы им на голову спрыгнем, – кровожадно отзывается штабс-капитан. – Господин прапорщик, а давайте утром опробуем сей механизм. Я про него только слышал, а вот пользоваться не приходилось.

– Ну, хорошо, отстреляем два магазина, чтобы посмотреть, как он ведет себя во время стрельбы, и мы уходим…

Поспать нам дали немного, чуть более часа до рассвета. Пока не пришли менять часового и не увидели наши художества. Я был разбужен беспорядочными частыми винтовочными выстрелами и полез из землянки наружу. Германцы, оценив наше «произведение», устроили громкие и продолжительные «бурные аплодисменты, местами переходящие в овации». Ротный был уже тут как тут.

– Повылезали, гады, лупят в белый свет, как в копеечку! Давайте опробуем трофей!

Тем временем Михалыч и оба моих разведчика уже тащат пулемет по окопу, выискивая хорошую позицию для стрельбы. Устроившись в одной из бойниц, Митяев готовит пулемет к бою.

– Урядник, справишься?

– А то как же, вашбродь, разобрались ужо, что к чему!

– Добро, я дальше прогуляюсь! Вадим Викторович, – это уже штабс-капитану, – поторопитесь, а то мои все патроны сожгут!

С этими словами снова ныряю в землянку. Хватаю трофейный «люгер», подсумок и вылезаю наружу. Штабс-капитан уже приложился к пулемету и короткими очередями пытается «успокоить» немцев. Солдаты заняли позиции, но мне все же удается пробраться к сосновому пню, торчащему перед окопом. Отличная защита и маскировка! Раскатываю лохматку, укладываюсь, присоединяю приклад, патроны – в магазин, кто тут у нас на прицеле? Дальность – около ста пятидесяти метров? Отлично! Заряжаем, смотрим в прицел, видим какого-то ганса, который больше ругается, чем стреляет. Целимся ему в грудь, вздохнуть, на выдохе нажать. Хорошо попал, аж откинуло болезного. Ну, еще бы, калибр – девять миллиметров и длина ствола – двести. Следующий – хмырь с биноклем, что-то кричит, рукой машет. Выстрел… и уже никто никуда не машет. Следующий… Следующий… Следующий остался жить потому, что сквозь грохот боя доносится свист приближающегося снаряда. Примерно посередине между окопами вспухает разрыв.

– Михалыч, собирай манатки, уходим!!!..

И мы повезли трофей в штаб, к капитану Бойко. Показать. Но отдать – только через мой труп!..

Валерия Антоновича в штабе ждать пришлось недолго. Узнав о нашем появлении, он в течение пяти минут закончил свои дела и пригласил в «кабинет». Михалыч поставил пулемет на пол и был отпущен покурить и пообщаться с земляками, дежурившими в этот день при штабе.

– Ну-с, докладывайте, Денис Анатольевич.

– Ваше приказание выполнено, господин капитан. С пулеметом разобрались, с пулеметчиком – тоже. Стрелять он больше не будет.

– Кто? Пулемет или пулеметчик? – Улыбается довольный Бойко, стаскивая дерюжку, которая прятала «машинку» от лишних глаз. – Ого!.. Насколько понимаю, – «мадсен», датского производства… Хм-м, и откуда здесь сей механизм? Документы пулеметчика у вас с собой, Денис Анатольевич?

– Вот, прошу, Валерий Антонович.

– Хорошо… Кстати, а патроны к нему остались?

– Да, наши родимые, 7,62 на 54. Скорее всего, пулемет был захвачен германцами в качестве трофея, отправлен на Западный фронт. Вы, кажется, как-то говорили, что немцы все трофейные пулеметы туда отправляли…

– Продолжайте, прапорщик. Я вижу, у вас есть мысли на этот счет.

– Их две: главная и основная.

Капитанские брови удивленно взлетели.

– Это, пардон, как?

– Главная – это присутствие на нашем участке подразделения противника, скорее всего, прибывшего с Западного фронта. Вопрос: когда и зачем они передислоцированы? И что это – простая замена или усиление немцев у нас за счет ослабления в Европе? По моему скромному мнению, было бы правильным связаться с другими разведотделами и обменяться информацией по этому вопросу. Жетон и документы пулеметчика тоже могут дать какие-то дополнительные сведения.

– Да-с, в логике вам не откажешь. Я учту ваше мнение… А основная мысль?

– Валерий Антонович, я в рапорте буду указывать, что в ходе боя пулемет получил повреждения, исключающие его восстановление. И прошу меня в этом поддержать.

– Хотите оставить трофей себе, Денис Анатольевич? Понимаю, ручной пулемет в группе – это неубиенный козырь… Хорошо, я согласен. Только помните, трофеи нравятся не только вам.

Вот эта последняя фраза вкупе с подмигиванием что должна означать? Что непосредственный начальник тоже не отказался бы от чего-нибудь трофейного? Добро, сделаем. И на будущее надо обменный фонд создавать для всяких презентов тыловикам и прочим нужным господам. Ну, это не горит.

– Я еще хотел попросить вас, Валерий Антонович, о помощи в поисках нужных добровольцев. Мне нужны саперы или, в крайнем случае, артиллеристы. Короче говоря, люди, разбирающиеся в минно-взрывном деле. И чтобы они могли выдерживать наши нагрузки…

– Хотите увеличить группу, Денис Анатольевич?

– Завтра хочу устроить экзамен своим. По действиям в качестве командира группы. Если выдержат, можно будет комплектовать еще четыре.

– А почему только четыре? Вас же пятеро.

– Один из казаков на командира еще не тянет, зато к данному агрегату воспылал прямо-таки неземной страстью. – Показываю на «мадсен». – Будет универсальный пулеметчик для всех групп.

– Хорошо, экзаменуйте своих казаков, а я попробую подыскать вам пополнение…

Глава 16

На следующий день я устроил «молодым» выпускной экзамен на тему «Рейд в тылу врага». Собрались по-боевому, с полной выкладкой – карабин, две сотни патронов, сухпай на сутки, фляги, лопатки, лохматки вскатку на вещмешки, «Оборотни» на пояс. Я хорошо помнил по будущей жизни, как выглядел «Оборотень-2», и сподобился в кустарных условиях повторить его форму. Правда без всяких наворотов типа стропореза, обжимки для детонаторов, раскладывающейся рукояти и т. д. Получился хороший такой нож с лезвием типа «ятаган», или, на американский манер, – «спир пойнт». Моим ребятам он очень понравился, они просто скопировали его и отдали заказ в те же слесарные мастерские местного депо, где делался первый вариант. Железнодорожники постарались, и ножи удались на славу. Сбалансированные, хорошо лежащие в руке…

Маршрут был проложен до линии фронта и обратно: километров двадцать пять – тридцать в один конец, преимущественно по лесам и болотцам вдоль дорог. Задача простая: довести «языка», то бишь меня любимого, до вышестоящего командования. И пройти маршрут никем не замеченными. А еще должны были понаблюдать за какой-нибудь дорогой – кто и куда по ней едет. Состав группы у меня прежний – трое казаков и старший урядник Митяев, ими командующий. Ему экзамен устраивать не стал, и так все видно. А вот «молодым» пообещал, что если сдадут экзамен, будут набирать свои группы. Туда командиром группы идет Митяй, обратно – Гриня. С Андреем сложнее, хорошо, что он сам это понимает. Пока он – наш штатный пулеметчик, с «мадсеном» прямо сроднился. После наших «подвигов» я вроде бы заслужил доверие у казаков, и недостатка в добровольцах не было, еще десяток человек тренировались на базе, мечтая о таких же новеньких лычках, как те, что красовались на погонах «моей» четверки…

Мы уже дошли до наших окопов, немножко пошутили с нестроевой ротой какого-то пехотного полка – подперли толстым дрыном ворота в сарай, где они храпели в полном составе, включая дневального, и стали возвращаться обратно к себе, когда вдруг со стороны дороги раздалось несколько выстрелов. Идущий впереди дозорный падает на колено и вскидывает вверх руку, согнутую в локте – «Всем – Стоп». Группа моментально занимает оборону, бойцы уже ощупывают свои сектора стволами карабинов. Гриня бесшумно пододвигается ко мне:

– Командир, надо посмотреть, что там. Я Митяя пошлю.

Я согласно киваю, казак плавно перетекает на три метра вперед, беззвучно хлопает по сапогу дозорного, что-то ему шепчет. Митька ужом ввинчивается в траву и исчезает. Гриня занимает его сектор и осматривается. Я устраиваюсь рядом с ним. Минуты через три появляется Митька и докладывает:

– На дороге санитарный обоз, четыре повозки. Пятеро германцев-кавалеристов застрелили ездовых, один стоит с конями, остальные возле передней телеги.

Ну и что это все значит? Откуда здесь гансы и что им нужно? Место выбрано ими с умом, кругом лес, достаточно хорошо гасит звук, на дороге никого, четыре телеги – легкая добыча. Но почему санитары? Надо посмотреть…

– Одеваем лохматки, идем к обозу. Михалыч, ты – справа, Гриня – слева, Митяй со мной, Андрей – прикрываешь тыл. Двинулись.

Через минуту мы уже возле дороги. Посередине колеи стоят телеги с ранеными, у последней один из немцев, видимо коновод, держит под уздцы двух лошадей, остальные привязаны к бортику. Так, руки заняты, винтовка за спиной, пока не опасен. Дальше, двое стоят у второй телеги, в руках – тесаки, винтовки тоже за спиной. У первой телеги какой-то ганс держит сзади за локти медсестру, а перед ней стоит офицерик и что-то ей говорит. Охранения нет, ничего не боятся, все смотрят на офицера и ухмыляются.

Цокаю языком, привлекая внимание группы, затем, помогая жестами, шепотом раздаю цеу:

– Михалыч, твой – коновод, потом контролируешь правый фланг и тыл. Гриня, контроль слева и страхуешь меня. Митяй, Андрей, валите гансов с тесаками, дальше – по обстоятельствам. Живым нужен только офицер. Начинаем по свистку, расползлись быстренько.

Та-ак, а вот это уже неправильно, пощечины должны женщины мужчинам раздавать, а не наоборот. Это у вас, герр официр, недоработочка в воспитании, но мы ее сейчас быстро исправим. Все готовы, можно начинать. Достаю «люгер», патрон уже в патроннике, как все завертелось, сразу дослал, даю короткий свист, за которым тут же грохочут две винтовки, вылетаю из канавы на дорогу, кувырок, выстрел с колена по ногам держащего медсестру, потом – офицера. Все падают, перекат назад-влево, контроль своего немца, краем глаза замечаю Митяя с Андреем уже на дороге, выбиваю «люгер» у лейтенанта-кавалериста, добавляю пониже каски, чтобы не делал глупостей, вот и все. Медсестричка начинает сползать по борту телеги на землю, подрываюсь, два шага вперед, подхватываю ее на руки, поворачиваю лицом к себе. И где-то я ее уже видел!.. Бережно укладываю ее на место возницы, подсовываю под голову сброшенную и скомканную лохматку, оглядываюсь по сторонам. Сладкая парочка, Митяй с Андреем стянули руки за спиной герру лейтенанту и теперь перетягивают ему ремешком от пистолета бедро повыше раны, в общем, все – как учили. Немец скрипит зубами, но не орет – типа, нордический характер показывает. Погоди, гаденыш кайзеровский, ты у меня еще плакать будешь очень крупными слезами и сопли по всему мундиру размазывать. Мне очень уж интересно, почему ты на обоз с ранеными напал. Но это пока подождет…

Снимаю с ремня фляжку, набираю в горсть воды и осторожно брызгаю барышне на лицо. Она тихонько вздыхает, потом приоткрывает глаза, потом они наполняются слезами, девушка прячет лицо в ладони и начинает биться в истерике. Я вижу, как вздрагивают ее плечи, как она задыхается от рыданий, глажу ее блестящие каштановые волосы, говорю что-то успокаивающее…

Все в этом мире проходит, истерики тоже. Медсестричка потихоньку успокаивается, садится, смущается, краснеет, пытается найти у себя платочек, чтобы привести себя в порядок… Надо начинать разговор.

– Мадемуазель, позвольте представиться: прапорщик Гуров, Денис Анатольевич.

– Мария Егоровна Николаева. Простите… Сейчас дыхание переведу… Пожалуйста, не смотрите на меня, я неизвестно как выгляжу… Мне неловко…

Мария Егоровна… Маша… Машенька! Та самая подружка, которую моя ненаглядная угощала кофейком в день моей первой прогулки в госпитале. Да, мир тесен!

– Хорошо, я закрою глаза, но не обещаю, что не буду подглядывать.

Она пытается улыбнуться, это уже хорошо.

– Что они, – киваю в сторону немецких тушек, – от вас хотели?

– Мы забрали раненых, ехали в госпиталь, эти появились внезапно, будто бы из ниоткуда… Никто из санитаров не успел ничего сделать, как они их всех убили… Меня стащили с повозки, стянули руки за спиной, их офицер подошел и сказал, что ему нужны медикаменты для перевязок, и еще… Еще он сказал… – Ее глаза снова становятся мокрыми. – Он сказал, что они прирежут всех раненых… И что он этого не сделает только… Только если… Если я… Буду… Буду благосклонна к нему и его солдатам…

Мир закружился перед глазами, быстрей, еще быстрей. Потом все заволокло горячей бордовой пеленой…

 

– Х-а-а-а-р-р-р-а-а-й!!! – Я прихожу в себя, когда на плечах висят мои бойцы, пытаясь оттащить меня от лейтенанта, а он в свою очередь пытается отползти подальше, глядя безумными глазами и оставляя за собой две вспаханные шпорами бороздки. Мой нож валяется на дороге, я и не помню даже когда и зачем его выхватил. Оглянувшись на Машу, замечаю ее испуганно округлившиеся глаза. Черт, как бы опять слезы не начались…

– Пустите, я – в порядке, – я поворачиваюсь к Грине. – Что случилось?

– Командир, ты барышню успокаивал, потом как заревешь дурным голосом и одним прыжком к немцу кинулся. На него прыгнул, нож в руке, штаны ему с одного маха распластал, вторым замахом собрался ему это… ну… его мужское хозяйство отмахнуть, да тут мы с Митяем подоспели, да сразу и не оттащить было. Рычишь, как медведь, глаза кровью налитые, ну чисто – бешеный, а силищи в тебе – вдвоем еле справились.

Так, понятно, почему ганс испуганный по самое-самое… Ну, это тебе только начало разговора. Сейчас отдышусь и продолжим…

– Мария Егоровна, простите, что напугал… – Возвращаюсь к повозке. – Обещаю, такое больше не повторится, во всяком случае, в вашем присутствии…

– Денис… Анатольевич, неужели вы могли, в самом деле, с ним что-то сделать? Он же пленный…

Громкое покашливание Михалыча привлекает внимание.

– Командир, надо обоз уводить, не ровен час энтих свои искать будут.

– Так, собирайте все оружие, патроны, документы, жетоны, в общем – все барахло, грузите на одну лошадь. Михалыч, оставляешь Митяя со мной с двумя лошадьми, сам уходишь с обозом. Дозорного вперед пошлешь, чтобы больше не было сюрпризов. Быстро не гоните, мы с Митяем поговорим с гансом, если что – прикроем с тыла. Минут через пять-десять вас нагоним.

– Добро, командир.

Подхожу к медсестричке, которая уже немного успокоилась и теперь осматривает раненых.

– Мария Егоровна, вы сейчас отправляйтесь, с вами поедут трое моих бойцов. Я минут через десять догоню.

Она испуганно хватает меня за рукав.

– Денис Анатольевич, я боюсь! А если еще германцы появятся?

– Теперь бояться не надо. С вами едут мои казаки…

– Может быть, мы подождем?

Ох, и напугали девочку… Ничего, и за это ответишь, горячий тевтонский парень!

– Хорошо, только все-таки надо отъехать чуть подальше… Михалыч, – обращаюсь уже к своему заму, – отойдете на двести метров и ждите нас. Мы – быстро…

Так, теперь займемся герром лейтенантом… А чего это ты у нас такой испуганный? Личико бледное, глазки круглые… и, наверное, не такие бесстыжие, как до этого, когда ты тут со своими порезвиться хотел. Говоришь, пленный, под конвенцию подпадаешь?

Не сдержался, пнул по ребрам… И еще разок… И еще… Для взаимопонимания…

Хорошо, что немецкий немного знаю:

– Своим предложением сестре милосердия, которая является некомбатантом, и убийством санитаров ты вычеркнул себя из списка военнопленных. Поэтому у тебя есть только один выход: ответить на мои вопросы четко, быстро и правдиво. Чтобы избежать лишних мучений. Кто вы такие и что вам здесь нужно?

Так, проникся парень, а как иначе, если нож снова там, куда я с самого начала прицелился?

– Сколько вас и где вы разместились? Какое вооружение? Какие задачи поставлены?..

Понятненько, рейдовая группа немцев порезвиться приехала. Интуристы, блин! Около тридцати кавалеристов, четверо легкораненых. Сидят на хуторе, а где этот хутор? А на карте показать?.. Хорошая у немца карта. А не врешь?.. А если ножом посильнее надавить?..

Нет, визжим, слюни пускаем и, скорее всего, не врем. По глазам вижу. Он сейчас готов рассказать все, что помнит и знает, начиная с детского садика. Лишь бы нож отодвинулся хотя бы на сантиметр. Так, вооружение – только легкое, пулеметы не таскаем, это есть хорошо, но не совсем. Еще один машиненгевер в хозяйстве не помешал бы.

– Что с хозяевами хутора?

Ага, хутор брошенный. Хозяева смотались подальше от германского орднунга. И правильно сделали…

– Слушай сюда, ганс… Ты – не Ганс? Ты – Карл? Хрен редьки не больше. Ты женат? Да? Отлично! Так вот, Карл, если мы придем в твой долбаный фатерлянд и у тебя на глазах будем по очереди насиловать твою жену, – тебе это понравится? Нет? Так какого… вы здесь такое устраиваете?! Ладно…

Допрос прерывается из-за топота копыт по дороге. К нам подлетает Гриня:

– Командир, тут эта… Короче, барышня просила передать, что она очень просит тебя, чтобы ты немца с собой взял. Мол, ранетый он, пленный…

Ну, вот как воевать в таких условиях?!

– Добро, грузите его вьюком на лошадь и пошли…

Пока мы общались с «интуристом», Маша привела в порядок раненых и при нашем появлении поспешила оказывать помощь немцу, которого положили рядом с последней телегой. И пока она делает перевязку, я стою рядом и смотрю на немца. Смотрю, поигрывая ножом в руке. А думаю совсем о другом, точнее – о ДРУГОЙ. После этого случая не хочется совершенно оставлять ее в госпитале. Её ведь тоже могут послать за ранеными…

После перевязки немца, еще ошалевшего после всего случившегося, кладут в повозку, и мы трогаемся. Впереди дозором скачут Гриня с Михалычем. Я, как несведущий в лошадях, сижу рядом с медсестрой на первой телеге, которой правит Андрей, сзади тыловым дозором идет Митька, за возниц на остальных телегах работают легкораненые. Мы проезжаем километра три, когда сзади раздается свист. Обернувшись, я вижу подъезжающего Митяя.

– Командир, там с немцем чегой-то делается. Воет, бьется по телеге, как в падучей…

– Колонна, стой!

Ну-с, пойдем-ка – полюбопытствуем, что ж там такое случилось.

– Я с вами, – у Маши в руках появляется сумка с медикаментами, – может быть, ему нужна помощь.

– Лучшая помощь для него – чтобы я его подольше не видел и не мог до него дотянуться…

– Денис Анатольевич, не будьте таким жестоким… – Она говорит тихонько, чтобы слышал только я один. – Он, прежде всего, – раненый и ему нужна медицинская помощь…

И не дав мне раскрыть рта, уже бежит к последней телеге. Вот уж воистину – сестра милосердия…

Поспешив за ней, вижу интересную картину: в телеге, воя что-то нечленораздельное и колотясь головой о бортик, корчится герр лейтенант… Пены изо рта нет, да и на эпилепсию не похоже, скорее всего, обычная истерика… Ну, да на этот случай есть хорошее лекарство… Влепляю гансу хорошую пощечину. Осторожно так, чтобы не сломать ничего, потом еще одну. Снимаю с ремня флягу, лью воду на лицо. Он перестает дергаться, только все еще стонет и скулит, закрыв глаза…

Рядом со мной, ничего не понимая, замерла Маша.

– Ну, и что это за концерт по заявкам?.. Рану разбередил?.. Так потерпи маленько, скоро довезем тебя до доктора…

– Найн… Ньет… Это есть не рана… – Немец открывает глаза и смотрит на медсестричку: – Простьите менья, фройляйн!.. Нас училь, что всье руссише – есть не человек, унтерменш!..

Вот я тебе сейчас такого унтерменша устрою, гаденыш, мало не покажется… Но немца несет далее…

– Фройляйн, битте… простьите менья! После наш разговор… Ви есть оказать мне помостчь!.. Ваш официр… дольжен биль… менья убийть!.. Он есть везти менья в госпиталь… Ви есть спасти мой жизнь!.. Ви помогайт моя нога!.. Фройляйн!.. Я есть очьень просить… дать мне ваше прощений!..

Он перестает елозить по доскам, только дыхание с хрипами вырывается изо рта. Я молча смотрю на немца. Потом достаю из ножен клинок, поворачиваю лейтенанта на живот. Краем глаза заметив дернувшуюся Машу, перерезаю ремешок, связывающий руки, и помогаю сесть. Ганс, в смысле Карл, хватается за бортик повозки и замирает, не отрывая молящего взгляда от девушки. Она тихо отвечает:

– Я вас прощаю… Но оставайтесь человеком…

Вот и пойми что к чему, то ли у немчуры совесть взыграла, то ли очень уж не хочется объяснять в контрразведке причины, побудившие нарушить Конвенцию…

6Пулемет. Только для немцев (нем.).
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55 
Рейтинг@Mail.ru