Бешеный прапорщик: Бешеный прапорщик. Большая охота. Возвращение

Дмитрий Зурков
Бешеный прапорщик: Бешеный прапорщик. Большая охота. Возвращение

Глава 31

Вот, вроде бы все дела сделали. Автомобиль на ходу проверили, бочку с горючкой «пленные» холуи любезно закатили в кузов. Далее последовали наши нехитрые пожитки, «все, что нажито непосильным трудом» – ящик гранат, то бишь эрзац-авиабомб, мешок с затворами от винтовок (выкинем по дороге), пистолеты немцев – маузер К.96 в деревянной кобуре, принадлежавший ранее фельдфебелю, и два офицерских «игрушечных» маузера-1910. Жалко, что люгеров у них нет. Свое место занял металлический ящик из радиофургона, в котором лежат шифровальные книги, документация на самолеты, графская папочка и заветный портфель оберст-лейтенанта. Рядом, кинув на пол кузова пару одолженных в доме тулупов и перинку, казаки бережно укладывают раненого.

Под боком у него лежат завернутые в портьеру ружье, шашки и кинжалы. В том числе и те, что пойдут на презенты начальству. Далее следует ящик консервов и остальные «плюшки». Хозяйственные казаки обшарили все в поисках полезного и, самое интересное, кое-что нашли. В штабной машине из багажника достали странный агрегат, немного напоминавший то ли водолазное оборудование, то ли изолирующий противогаз. Кожаный шлем с круглым иллюминатором, забранным решеткой, баллон с надписью «Sauerstoff» (в голове опять шепот двойника – «кислород»), цилиндр, присоединенный к шлангам, еще какая-то металлическая хрень…

Это они, типа, в пруду дайвингом хотели заняться? Или я чего-то еще не знаю? Надо будет в лагере расспросить пленного, зачем ему такой девайс. Отдаленное сходство с противогазом вызывает некоторые опасение. Оберст-лейтенант уже в кузове, привязан к крюку, забитому в борт предусмотрительным Михалычем. Штабс-капитан забрался сам, хоть и кривился от боли.

Теперь надо что-то решать с нашей помощницей. Оставлять ее тут нельзя – изведут или замордуют. Отвезти к родне, если таковая есть поблизости. А если нет? И, кстати, где она сама?

Ганна стоит в пяти шагах от меня. Поймав мой взгляд, нерешительно подходит поближе.

– Пан официер! Нельга мяне тутачки заставацца, гэтыя прыбьюць! Вазьмице да сябе! Усё робиць буду – и кухарыць, и сцираць, усё, што кажыце!..

– Ганна, я для тебя не «пан официер», а… Денис Анатольевич. (А как еще она может ко мне обращаться? Командиром называть? Ха-ха три раза…) А с нами идти – далеко и опасно. У тебя поблизости какая-нибудь родня есть? Может, тебе у них остаться?

– Дзядечку командир! Богам прашу, вазьмице!.. У мяне тут тольки дзядька жыве, ён на чыгунке працуе. У яго сямья вяликая, я абузай буду! Вазьмице, дзядечку!..

Сама чуть не ревет, племяшка новонайденная. Видать, услышала, как ко мне казаки обращаются и решила тоже подлизаться в надежде, что не откажу. И ведь, правда, плохо ей тут будет после нашего ухода. А, ладно, где наша не пропадала! Если к дядьке не пристроим, возьмем с собой… Ну, вот и этот вопрос решили. Остается последний…

Ветер все же разогнал облака, появившаяся луна дает неплохую подсветку. Мертвенно-серебристый лунный свет вкупе с рдеющими багровыми углями пожарища освещает толпу пленных, караульных казаков с карабинами наперевес. Ощущаю себя режиссером какого-то абсурдно-сумасшедшего спектакля. Достаточно одного-двух слов, и вся эта куча людей умрет. Казаки приказ выполнят. Только вот нужен ли он здесь и сейчас? То, что люди называют чуйкой или интуицией, категорически была против. И, наверное, была права…

Пленные гансы занервничали, чувствуя скорую развязку. Слышатся перешептывания, кто-то читает молитву, кому-то не сидится спокойно, начинает ерзать. Гауптман что-то вполголоса говорит им, наверное, призывает продемонстрировать силу тевтонского духа перед русскими варварами. Придется его разочаровать. Я не буду отдавать приказ о расстреле. В бою – совсем другое дело. Убей или будешь убит. А здесь они даже на солдат не похожи. Толпа немцев в возрасте под сорок, в одном белье, связанные, дрожащие то ли от ночной прохлады, то ли от нервов, они вызывают чувство жалости, а не ненависти. Не вписываются абсолютно в образ врага. До утра все равно никто тревогу поднять не сможет, а мы тем временем будем уже далеко…

Гауптман видит мое приближение, снова, как в коттедже, расправляет плечи, стараясь выглядеть достойно в свой последний момент. Лицо бледное, на лбу блестят капельки пота, но не трусит. И даже хочет что-то сказать…

– Герр лёйтнант! – перевирает на свой германский манер мое звание. – Я благодарен за то, что смогу умереть, как солдат… Если вас не затруднит, в кармане кителя записка с адресом… в Германии… Прошу переслать через Красный Крест…

Не давая ему договорить, поворачиваю спиной к себе и перерезаю веревку на руках, повинуясь мелькнувшей, как молния, мысли:

– Вы можете дать мне слово офицера, что не будете воевать с нами?

От столь неожиданного предложения немец замирает как вкопанный, на лице отражается внутренняя борьба…

– Я… Я не могу… не могу этого сделать… Я давал присягу моему кайзеру!.. Я не могу ее нарушить!..

– Герр гауптман, нечасто можно встретить на поле боя честного и достойного противника, которым, как мне кажется, вы являетесь. Ваше поведение это доказывает. Поэтому примите совет: позаботьтесь о своем отряде. Аэропланы уничтожены, но люди живы. И вы поставлены ими командовать.

– Но… Вы же сказали, что вам нужен только один пленный…

– Да, поэтому оберст-лейтенант уезжает с нами. А вы остаетесь. И вот еще что… Скорее всего, во время пожара ваши пилоты получили отравление. Сейчас они чувствуют себя нормально, но через несколько часов возможно ухудшение. Они будут задыхаться, единственное, что сейчас может им помочь – давайте им дышать кислородом. Кажется, у вас в машине была газовая сварка. Их нужно укутать во что-то теплое, давать пить горячий чай и не беспокоить попусту. В доме развяжите горничных, они вскипятят воду.

– Откуда вы это знаете? Вы – медик?

– Нет, когда я лежал в госпитале, к нам приезжал профессор медицины, поклонник английского писателя Артура Конан-Дойла. Вы не читали его «Отравленный пояс»? Так вот, столичное светило решило проверить на практике действие кислорода на надышавшихся газами. Оказалось, что помогает, если не переборщить.

– Чем они могли отравиться?

– Вот это вам лучше узнать у своих подчиненных. Скажу только, что ядовитый газ пахнет прелым сеном или подгнившими фруктами…

– Фосген?! Но откуда?.. – Он поворачивается к пленным, отыскивая кого-то взглядом. – Отто, что произошло во флигеле?

– Мы легли спать, потом этот штабной идиот – шофер – заорал «Тревога!» и уронил лампу в коридоре. Начался пожар в крайней комнате, где складывали имущество. Там лежали огнетушители, и мы с Дитрихом стали тушить огонь…

– Идиоты – вы, а не шофер! Этими огнетушителями нельзя пользоваться в помещении! Сопляки! Я же вам это не раз говорил!

А быстренько гауптман пришел в себя! Сейчас, когда гансы озабочены разборками, самое время нам исчезнуть. Можно даже по-английски, не прощаясь… Но не получится. Немец поворачивается ко мне.

– Герр лёйтнант! Я, гауптман Генрих фон Штайнберг, восхищен и поражен как вашим военным искусством, так и проявленным благородством! Я благодарен вам за милосердие в отношении моих подчиненных и меня лично! Эту встречу я постараюсь запомнить на всю оставшуюся жизнь!

Пора затыкать этот фонтан красноречия. Я понимаю, что товарищ в состоянии эйфории, но нам надо спешить. Еще немного, и начнем брататься и дружить домами и империями…

– Герр гауптман! Я рад нашему знакомству, пусть и при таких обстоятельствах! Повторюсь, в вашем лице я встретил достойного и честного противника, соблюдающего рыцарские законы! Немецкий солдат всегда славился своим мужеством, еще со времен Фридриха Великого. И достойно противостоять ему мог только русский солдат. Но, увы, от этого противостояния выигрывают только островные банкиры… Даст бог, когда-нибудь при встрече мы не станем в боевую позицию, а просто отсалютуем друг другу… – Щелкаю, насколько это возможно в траве, каблуками, кидаю руку к фуражке. – Подпоручик Гуров. Честь имею!.. Прощайте, герр гауптман!..

Глава 32

До старого лагеря у фольварка добрались уже засветло. Было опасение, что по дороге нарвемся на кого-нибудь из немцев, но все обошлось. Обустроились, машину замаскировали ветками и кустиками, выставили посты, отдельный – к немцу и ящику с документами. Быстренько перекусили, попили чайку, и все свободные завалились спать. Ночка была бессонная и не сказать, чтоб спокойная.

Проснулся от аппетитного запаха, вызвавшего громкое бурчание в животе и целую гамму кулинарных ассоциаций. День перевалил уже за половину, народ потихоньку поднимался, приводил себя в порядок. Ганна возилась возле костра, на котором кипело сразу несколько котелков, издавая тот самый аромат. Вокруг нее, стараясь помочь, крутились трое казаков помоложе и Федор.

Бывший кузнец, потерявший брата, все это время ходил угрюмый и молчаливый, несмотря на то, что с виновниками он не без нашей помощи рассчитался с лихвой. А тут вроде как повеселел немного. Сидел возле костра и что-то оживленно говорил нашей «шеф-поварихе», которая сновала туда-сюда, пытаясь приготовить из тушенки и германского «железного» пайка какой-то кулинарный шедевр. И небезуспешно, опять-таки судя по запаху и оживлению среди бойцов. Наш сибиряк тоже внес свою лепту в этот процесс. Отнёсшийся к Ганне скорее по-отечески, походил с кем-то из казаков по округе и притащил к обеду в качестве витаминной добавки два хороших пучка молодой зелени.

– Вот, держи, красавица, к обеду медвежьего лука малость нарвал.

– Ой, дзякую! Гэта ж – чарамша! А чаму вы яе мядзведжым лукам назвали?

– А потому, что у нас в Сибири ее так зовут…

Лежу вот, смотрю и диву даюсь, как общение с женским полом на людей влияет. Вот если бы Михалыч или даже я сам послал бы кого-нибудь из этих умников за водой, пошли бы, но недовольно ворча и спотыкаясь нога за ногу. А тут стоит этой, в сущности еще девчонке спохватиться, мол «Ой, хлопцы, а вады-то няма! Трэба принесци!», как возле пустых котелков уже очередь стоит из добровольцев. Так все гуртом и ломанутся к ручью, забыв о том, что «в гостях» у немцев находимся. Они же перед тем, как к костру подойти, даже побрились своими оборотнями, чтобы произвести впечатление на даму! Как бы ни пересобачились между собой, пойдут ведь разборки в группе…

 

Ладно, как говорила одна дамочка с фамилией О’Хара: «Я подумаю об этом завтра». Негромко свищу, привлекая внимание «поварят», показываю два пальца, а потом – кулак. В смысле, идут двое, причем один другого страхует, а остальные сидят и не чирикают. Понятливые оказались, еще не все мозги гормонами затуманены. Встаю, обхожу лагерь – вроде все в порядке. Подхожу к костру, усаживаюсь на чурбачок. Ганна неуверенно улыбаясь, обращается ко мне своей коронной фразой, от которой все начинают ржать:

– Дзядечку камандзир, пачакайце хвилинку, зараз будзе усё гатова.

– Ганна, я для тебя – Денис Анатольевич, – пробую еще раз вразумить это чудо природы. – Понятно?

– Зразумела, дзядечку камандзир… Дзенис Анатолич…

Ну, вот как с этим бороться? И эти клоуны по земле от хохота катаются. Мысленно машу рукой на все эти нюансы.

– Ты говорила, что у тебя где-то поблизости дядька родной живет, так?

– Да, ён на чыгунке працуе абходчыкам. Жыве пад Ловичам, у слабаде.

– Тебя приютить он не сможет?

– Не ведаю, дзядечку камандзир. У яго жонка да дзве дочки. А працуе тольки ён. Трэба з ним гаварыць.

– Тогда давай ближе к вечеру и сходим к нему, поговорим. Как темнеть начнет, так и пойдем. В любом случае мы тебя не бросим… А сейчас покорми, пожалуйста, всю эту братию, пока время есть…

А я тем временем попробую побеседовать с нашим штабс-капитаном. Хоть и чувствую, что беседа будет не совсем приятной и для меня, и для него. По поводу того, как он умудрился потерять свой отряд.

Волгин сидел чуть в стороне, аккуратно, чтобы не потревожить раны, прислонившись к стволу старой сосны, на «перине» из сухих прошлогодних иголок. И в этих же иголках бесцельно ковырялся веточкой, думая о чем-то своем.

– Не помешаю, Иван Георгиевич? – Присаживаюсь рядом на мягкую хвою.

– Вовсе нет, Денис Анатольевич.

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, уже лучше. Вахмистр мазью поделился, правда, она вонючая, зараза. А этот, беглец… Семен, кажется, какой-то травы заварил, дал выпить вместо чая… Но я так понимаю, вы хотите поговорить о том, как это так со мной все случилось? – Штабс-капитан бросает на меня взгляд и тут же отводит глаза. – Отдельные подробности, извините, не буду рассказывать, а так… При штабе армии формировался партизанский отряд, ныне эта идея у всех на слуху. Написал рапорт, дали мне под команду полусотню казаков под командованием хорунжего и отправили в тыл к германцам. Мы разгромили пару обозов, да так легко все получилось, что уверились в своей безнаказанности и неуязвимости…

Через пару дней остановились на постой в какой-то польской деревушке, припасы пополнить. Ну, а казачки под это дело решили гульнуть. Пытался их приструнить, но не получилось. С гонором они все, мол, свое начальство имеется, все распоряжения – только через хорунжего. А он – тот еще фрукт… В общем, перепились, да разодрались с местными. То ли из-за реквизированного сена, то ли баба какая-то приглянулась. С грехом пополам утихомирились, а ночью, откуда ни возьмись, германцы пожаловали. Может, кто-то из местных привел… Просыпаюсь – вокруг стрельба, выскочил во двор, ничего не понятно, лошадь из конюшни кто-то увел, казаков моих не видно… Через огороды в лес подался, дождался утра, в деревне уже колбасники, пошел искать своих, целый день бесполезно пробродил… Решил идти к линии фронта, да вот у графа… задержался… Вот скажите, Денис Анатольевич, у вас же тоже казаки в отряде, и все распоряжения выполняют беспрекословно. Как вам удалось этого добиться?

– Ну, не знаю, как-то не задумывался над этим… Даже не могу вот так сразу ответить на ваш вопрос… – Нашел время штабс философию разводить!.. Хотя для него этот вопрос, наверное, действительно важен. А у меня с казаками просто так сложилось, вот и всё… Ладно, соскакиваем с темы. – Иван Георгиевич, а почему вы, насколько я понимаю, артиллерист, ведь закончили Михайловское училище, – и вдруг подались в партизаны?

– Да, я служил старшим офицером батареи. – Волгин вновь смотрит на меня, на этот раз испытующе. – Не сошелся во мнениях с штабными по вопросу снабжения… надеюсь, вы меня понимаете? А потом поддержал огнем атаку пехотного полка, чем нарушил приказ не расходовать более десяти снарядов в сутки. В результате последовавших за этим разборов счел за лучшее написать рапорт. И стал партизаном… Правда, неудачным…

– Ну, Иван Георгиевич, лиха беда начало. У меня это тоже первый рейд, честно скажу, что пока не уверен, сможем ли благополучно выскочить к своим. Но мы очень постараемся…

Солнце уже клонилось к закату, когда мы пошли знакомиться с дядькой. Мы – это Ганна, я, Егорка и Федор, который вдруг напросился с нами. Да так настойчиво просился, что аж неудобно стало отказывать. Интересно, что такое с ним вдруг приключилось? Уж не влюбился ли часом?

Михалыча оставил за главного в лагере, еще раз предупредил, чтобы за пленным и документами смотрели в оба. Это – наш главный приз, и не дай бог, с ними что-нибудь случится. Обещал к полуночи вернуться. Вот теперь идем-крадемся к Ловичу. Путь недалекий, но идти надо осторожно, немцев здесь достаточно.

В слободу зашли, когда уже порядком стемнело, до этого полчаса лежали в кустах, смотрели, что и как. Вроде ничего опасного. Теперь наша красавица идет по улочке, а мы следом крадемся. Насчет красавицы я не преувеличил. В лагере после обеда она стала проситься к ручью сбегать, типа котелки помыть, самой сполоснуться, в порядок одежду привести, а то перед дядькой стыдно будет. При слове «сполоснуться» глаза загорелись почти у всех, от желающих проводить отбоя не было. Кобели, коты мартовские! Пришлось прибегнуть к старой испытанной фишке. Прошу Митяева назвать число от одного до семи, потом как в детской считалочке пересчитываю желающих. У всех на лице жутчайшее разочарование, только Федор, на которого «почему-то» выпал жребий, стоит красный, как вареный рак. Так что пошли они к ручью, провожаемые завистливыми взглядами, что даже Михалыч не выдержал и сказал вполголоса пару ласковых своим станичникам насчет того, что и кому он оторвет, если дурные мысли будут мешать службе. Так что, когда парочка вернулась, все в лагере занимались своими делами и на них внимания не обращали. Глядя на их дефиле, негромко пропел экспромтом:

 
Нэсе Ганна воду,
Коромысло гнэцця,
А за нею – Федор,
як барвинок вьецця.
 

Девушка поставила котелки с водой, села у костра сушить мокрые волосы и через минут десять стала похожа на одуванчик. Но девчонка действительно симпатичная…

Наша симпатяга подходит к невзрачному бревенчатому домику, уверенно открывает калитку. Там раздаётся оживленное тявканье, потом скрипит дверь, и мужской голос ворчливо предлагает собачке соблюдать тишину. Мы незаметно пристраиваемся у забора и слушаем разговор.

– Дзядька Михась, то я, Ганка!

– Ты откуль узялась, плямяшка? Граф з кухни выгнау?

– Не, дзядька Михась, яго больш нету, працаваць няма где. Вось я да вас и прыйшла…

– Так куды ж ён дзеуся? Да сябе у памесцье падауся?

– Забили яго…

– Як забили?.. Хто?..

Мы с Ганной договорились, что она дядьке скажет правду, а там посмотрим на его поведение. Если будет прогонять, уйдем, не здороваясь. Если будет возможность поговорить, будем общаться. Судя по всему, дядька был крепко озадачен новостями. Девушка говорила, что он хороший, но только критерии этой хорошести у нее и у нас разные. Но гнать ее со двора он вроде не собирается.

– Давай, Ганка, заходзь у хату…

– Дзядька Михась… я не одна прыйшла… Там людзи чакаюць, пагутарыць хацяць…

– …Якия людзи?..

– Тые, што графа забили… То яны мяне да вас прывяли…

Несколько секунд длится молчание, чувствуется, что человек размышляет, потом он принимает решение:

– Зави гасцей у хату…

Глава 33

В доме было тесно и непривычно. До сих пор мне не приходилось бывать внутри «живых» домов. Развалин видел предостаточно, с жильем они имели мало общего. А тут – дом. Бедный, на грани нищеты, но достаточно чистый, деревянный пол выметен, стол накрыт льняной скатеркой, лавки, полки на стенах, две кровати, застеленные лоскутными одеялами, и даже небольшой иконостас с почерневшими от времени иконами. Заметно, что все было сделано своими руками, надежно и добротно. Заводских изделий было всего три – шкаф с потрескавшимися от времени филенчатыми дверками, зеркало на стене и керосиновая лампа, которая и освещала скудным светом все помещение. Кстати, а рядом с зеркалом висят вырезанные из какого-то журнала фотографии Николая II и всей царской семьи. И ведь не убрал, когда немцы пришли. Это уже о чем-то говорит…

Почти остывшая печка давала еле ощутимое тепло. Рядом с ней – женщина лет сорока в простой крестьянской одежде – юбка, рубаха да косынка. Наверное, хозяйка, дядькина жена. К ее юбке прижимается девчушка лет двенадцати, теребящая в руках соломенную куклу. Вторая, постарше, с другой стороны, держит мамку за руку. Сам хозяин, тоже одетый по-домашнему, стоит чуть впереди своего семейства. И все настороженно смотрят на нас.

– Здравствуйте, люди добрые. Мир вашему дому. – Надо разряжать обстановку.

– Дзень добры, панове… – Хозяин не знает, как себя вести, прихожу ему на помощь. Поворачиваюсь к иконам и крещусь. Федор с Егором, замешкавшись на долю секунды, делают то же самое.

– Мы Ганну, родственницу вашу привели. Ей там оставаться опасно стало, обидеть могли, вот мы и проводили к родне.

– А вы сами-то хто такия будзете?

Хороший вопрос. Сказать, что мы – солдаты русской армии? Опасно. Девчушки еще несмышленые, сболтнут подружкам, несмотря на строгий родительский запрет, – кто его знает, чем это обернется. Форму нашу не видно, поверх «лохматушки» одеты, значит, просто так мимо гуляли, вот и зашли в гости.

– А мы – люди обычные, русские, к своим идем. Вот, по пути, к графу завернули на огонек, да огонек тот слишком сильно разгорелся, погорело там много всего, да и граф от огорчения помер…

– Чего же это граф так огорчился?

– Нас увидел, когда не надо, вот и огорчился до смерти. – Пора раскрывать карты. Времени в обрез, политесы разводить некогда. – Ганна у вас может остаться, или она с нами дальше пойдет?

– Што ж гэта мы на ногах гаварым? Сядайце, госци дарагия. Маць, накрывай на стол.

Хозяйка двинулась к печке, чтобы достать оставленную на завтра еду. Ага, мы их еще объедать будем? Щас! Знали куда шли, захватили с собой мешок с припасами.

– Хозяйка, не спеши, мы к вам со своим угощеньем… – После моих слов Федор, тащивший мешок, ставит его со стуком на скамью, развязывает тесемки. А я продолжаю: – Продуктов хотели ей оставить, время-то сейчас голодное. Извини, дядька Михась, но давай к делу. Так сможете ее приютить?

– Так мы ж яе не гоним, тока як яна здесь будзе? Хата, сами бачыце, якая. Летам яшчэ як-нибудзь, а зима прыйдзе? Ганка, ты ж да мяне як дочка трэцья, апасля як бацькоу схаранила. Тольки ж куды я цябе спаць пакладу?..

– Та я ж ведаю, дзядька… – Ганна и рада повидаться с родней, и неловко ей стеснять их, а самое главное – вынуждать отказывать в гостеприимстве. – Негде мяне у вас…

Да я и сам вижу, что это – не вариант. Значит, придется брать девчонку с собой… Возьму!.. Вот костьми лягу, а будет у нашей группы персональный повар!..

– Хорошо, хозяин, вижу, что не от хорошей жизни отказываешь. С нами она пойдет, там пристроим как-нибудь. А продукты забери, тебе они пригодятся. Только смотри, тут германские консервы есть, банки спрячьте как следует, не дай бог кто-нибудь дознается. Тут еще сахарку немного, сала копченого шматок – подарок от графа.

Ах ты черт! У графа в сейфе деньги оставались, и чего не взял? Мародерки испугался? Сейчас бы оставил людям, жить все полегче было бы! Не сообразил, растяпа!.. Стоп! И правильно, что не взял! У графа только крупные купюры были, Михась тут же погорел бы при обмене или попытке что-нибудь купить. Но есть вариант! И называется он – заначка. Мне Бойко в рейд дал запас денег из своих фондов. Вручил пачку потертых, засаленных купюр. Наибольший номинал – десять рублей. В основном это – рубли и пятерки. Отдельно – маленький мешочек с несколькими десятками золотых и серебряных монет. И при этом еще в шутку цитировал Филиппа Македонского: «Осел, нагруженный золотом, возьмет любую крепость». Вот мы оттуда и возьмем немного… Набираю десяток монет и отдаю хозяину…

 

– Ганка, а ты нам ласунков прывязла? – младшая девчонка, оживившись, теребит за руку свою кузину.

– Не, Алесенька, я ж адтуль сбяжала, не да ласунков мяне было.

А эти самые «ласунки», в смысле – гостинцы, мы сейчас и сообразим. Наш сухпай с подачи капитана Бойко был представлен почти всем ассортиментом, который присутствовал на армейских складах. Среди них нашлось место и паре десятков кубиков спрессованного порошка какао, смешанного с сахарной пудрой и сухим молоком. Чем не гостинец? Лезу в мешок, достаю кулечек и протягиваю Ганне:

– Угости своих сестренок!

Девушка дает им по кубику, остальное кладет на стол. Девчонки сначала недоверчиво лижут кубики, потом младшая, распробовав вкусняшку, запихивает ее в рот и замирает с довольной улыбкой. А затем Егорка выдает такое, что я выпадаю в осадок. Достает из кармана и протягивает девчонкам плитку шоколада! Смотрит на меня, густо краснеет, но потом я наблюдаю его озорную улыбку и слышу отмазку:

– В комнате у графа взял посмотреть, да забыл на место положить…

Сластена! Все вокруг мародерят, один я, как дурак, честный. Ну, я тебе устрою амнезийку. Но потом… А сейчас есть один очень важный вопрос, который надо решить с хозяином.

– А скажи мне, пожалуйста, дядька Михась, что сейчас на станции делается?

Хозяин насмешливо прищуривается, разглаживает свои вислые усы:

– А не пра той ли эшелон, яки в тупике стаиць, пытаеце? Так нам туды хода няма. Як ён прыйшоу, так германы усих са станции павыганяли, даже инжанерав. Сядзим вось па хатам, чакаем, кали нас абратна пустяць. А пакруг эшелона гэтыга часовыя ходзюць. Чэцвера. А штое там унутри – не ведаю.

– А на станцию незаметно пройти как-нибудь можно? Так, чтобы эти часовые не увидели? Ты ж там все ходы-выходы наверняка знаешь как свои пять пальцев.

Дядька Михась держит паузу, потом решается:

– Прайци можна, ёсць там трапинка, пра якую ни германы, ни наша начальства не ведае. Ины раз вядро вугля там пратаскиваем… Тольки на што яно вам? Вы ж што-нябудзь запалице аль взарвеце, а мы потым жывыми будзем? Станцыя ведзь пад бокам…

– Не переживай, дядька Михась, мы тихо придем, посмотрим и тихо уйдем. Покажешь тропинку?

– Ну што з вами рабиць? Пойдзем… Маць, ложыцеся адпачываць, а мы прагуляемся…

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55 
Рейтинг@Mail.ru