Ян Евгеньевич Кушнир Живое Оружие. Погружение

Он протянул мне увесистый холщовый мешочек. Я принял его, ощутив ладонью плотные очертания склянок.

— Вступительный набор. Ценные вещи, не разлей, не растеряй. Остальное — за очки заслуг. Ты парень не промах, сам разберёшься.

Я молча поклонился, и уже собирался отойти, когда он остановил меня жестом — одним пальцем, словно приклеил меня к месту.

— Погоди. Как освобожусь — жди меня у фонтана. Есть у меня к тебе словечко. Не для чужих ушей.

И он вернулся к следующему ученику, будто ничего не произошло. А у меня внутри всё перевернулось.

Час, проведённый у фонтана, тянулся бесконечно. Я разглядывал содержимое мешочка: три глиняных флакона с настойкой, пахнущей густой горечью; численник с двумя датами, обведёнными красным; брошюру правил; круглую пилюлю очистки, тусклую, как луна в облаках; и бамбуковый жетон на горячие источники. Я попытался медитировать, но Ци в даньтяне не отзывалась. Мысли путались. Я прислушивался к обрывкам разговоров старших учеников, силясь уловить что-то важное, но слова разлетались птицами, не задерживаясь в памяти.

Он заметил, что наставник Цзянь закончил приём и медленно, чуть сутулясь, направился к тропе, ведущей к его дому на склоне.

Догнав его, соблюдая почтительную дистанцию в три шага, Сяо Ху поклонился:

— Наставник, вы хотели меня видеть?

— Да, — Цзянь кивнул. — Пойдём. Поговорим у меня. Мы шли молча.

Тропинка вилась меж валунов, поросших мхом, мимо старых сосен с корявыми стволами, похожими на скрюченные пальцы. В траве стрекотали цикады, и от этого стрекота становилось ещё тише.

Дом старейшины оказался неожиданно скромным. Каменные стены, почерневшие от времени, маленькое окно, пропускающее лишь узкую полосу света, и запах — запах старой бумаги, чернил и сухих кореньев.

— Итак, — начал Цзянь, указав Сяо Ху на циновку у низкого столика. Он сам сел напротив и, чуть прищурившись, сцепил пальцы в замок. — Значит, нижний мир, откуда ты к нам прибыл, истощён? И практиков даже уровня Концентрации Ци там можно встретить лишь по великой случайности? Хм Вот почему ссылка в нижний мир так подкашивает мастеров. Мои догадки оправдались. Это и правда варварский мир.

Он вздохнул.

Цзянь опустил голову, давая мне выговориться. Я о многом умолчал, о многом не стал распространяться. Да и зачем ему знать всё? Найдёт ли он в этом интерес?

— Мне жаль твоих родителей, юноша. Такие потери часто ломают людей. Но я рад, что ты сумел найти в себе стержень и добрался до нас, поставив перед собой благородные цели.

— Вот так я прибыл на остров. И тогда ещё не знал, что окажусь в таком месте. — Я просто искал путь, наставник, — ответил я тихо. — И нашёл его здесь.

Цзянь усмехнулся, невесело, одними уголками губ.

— Говоришь ты складно. Но я смотрю на тебя и вижу: удача тебя любит. Если бы не мой горе-ученик Лань Фэнь, который как раз возвращался из Грота Ветров после наказания за очередной запой Эх, душа не на месте у этого парня. Но в тот день он был трезв. И искал, чем бы искупить грехи за лень. А тут ты. — Цзянь развёл руками. — Так что не думай, что это случайность.

— Я благодарен, — сказал я, встречая его взгляд.

— Пока рано благодарить. — Цзянь вдруг подался вперёд, и лицо его стало серьёзным, почти суровым. — Сейчас ты сделаешь то, что я скажу. Сними печать. Положи её на стол передо мной. И не бойся: я — мастер печати среднего уровня Золотого Ядра. Я смогу скрыть её ауру так, что даже небесный инспектор не почует.

Я колебался. Сердце пропустило удар. Но я послушался: сунул руку за пазуху, нащупал холодный металл, снял шнурок и положил печать на стол. Она лежала, между нами, тусклая и древняя, словно осколок ночного неба.

— Хорошо. — Цзянь выдохнул. — Теперь слушай. И не перебивай. То, что я скажу, может спасти тебе жизнь. Или оборвать её, если ты будешь дураком.

Он начал рассказ, и я слушал, затаив дыхание.

— Давно, очень давно на этих землях был Властитель континента. Он пришёл в наши земли из Верхнего Мира — так говорят древние книги. Его звали Правитель Ал Го. Клан его — Тяньлун, по крови — зверь Небесный Дракон. Этот властитель объединил разрозненные земли с помощью четырёх генералов, каждый из которых был на уровне Зародыша Бессмертия.

Цзянь загнул палец:

— Первый — Муа Фэнь. Он основал род Фэнь. Сейчас их потомки попрежнему владеют частью континента, а их родовой зверь — птица Фэн.

Второй палец.

— Второй — Боло Цинь. Его род сохранился на севере, хоть влияние они растеряли. Их зверь — Цинь Линь.

Третий палец.

— Третий генерал не стал претендовать на большие территории. Он занял южные окраины — морские пути и приграничье. Имя рода — Го Чи, а зверь их — Морская Черепаха.

Четвёртый палец. Цзянь остановился на нём, задержал на Сяо Ху взгляд.

— И наконец, род Хинг Ху. Звёздный Тигр. Их тотемное животное — тигр. И тут начинается самое интересное.

Он выдержал паузу, давая Сяо Ху осмыслить услышанное.

— Мало кто знает, что Техника Небесного Дракона и Техника Звёздного Тигра — это не две разные техники. Это части одной и той же. Единой. И если я ничего не путаю, эти техники относятся к бессмертному рангу. Вместе они дают метод культивации, основанный на силе «звёздной» Ци.

Сяо Ху похолодел. Бессмертный ранг?

— Представь себе, насколько ценной является просто информация о твоей печати, — продолжил Цзянь. — Не говоря уже о том, что она вновь появилась на континенте и попала в руки — в твои руки.

Я кивнул. Язык прилип к нёбу.

— А теперь о твоей печати. Не думай, что ты избранный. Любой сопляк до девяти лет и до девятого ранга Закалки Ци может держать её. Это защита от дурака, а не метка принадлежности к клану.

Сяо Ху почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Защита от дурака? — переспросил он.

— Да, — кивнул Цзянь.

— Механизм, предотвращающий попадание артефакта в руки слишком сильных или опытных культиваторов. Иначе он мог бы вызвать катастрофу. Последним, кто ей владел, был Шу Вэй из клана Весеннего Ветра. И что с ним стало? А то, что весь клан вырезали сорок лет назад, когда печать пропала. Остался только трактир в городе Семи Озёр. Одна ветвь рода, осколок былой славы.

Цзянь остановился, давая мне осмыслить.

— Я не притронусь к ней, — сказал он, глядя на печать с уважением, граничащим со страхом. — Не хочу травить свою Ци. Я наложил на неё своё сокрытие. Но оно продержится только пять дней. А дальше — решай сам. Отдашь печать и будешь жить спокойно. Или примешь наследие и тогда назад дороги не будет.

Он откинулся назад, уперев руки в пол. В комнате повисла тишина, тяжёлая, как камень.

Приняв решение, я вышел из каменного дома старейшины Цзяня, и горный воздух ударил в лицо, смешанный с запахом хвои и сырой земли. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в цвета старой бронзы и запёкшейся крови. Старейшина сказал: «Пять дней». Этого хватит, чтобы дойти до города, найти трактир и понять, что делать дальше. Но сперва — дорога.

Тропа от пика «Небесной Черепахи» к подножию секты вилась меж исполинских сосен, чьи корни, толстые как драконьи жилы, вспарывали каменную кладку древней мостовой. Местами плиты провалились, и приходилось перепрыгивать через разломы, где внизу клубился сырой туман, пахнущий плесенью и чем-то сладковатым, почти приторным — то ли гниющими цветами, то ли дохлой плотью. Я старался дышать ровно и не смотреть вниз.

Вскоре лес сомкнулся плотной стеной. Ветви сплетались над головой в такой частый полог, что солнечные лучи пробивались лишь редкими золотыми копьями, пронзающими полумрак. Здесь было влажно и душно, как в пасти спящего зверя. Каждый шаг отдавался хрустом прелой листвы и треском сучьев, и этот звук казался неестественно громким в окружающей тишине.

Я шёл уже около часа, когда боковым зрением уловил движение — тень, метнувшуюся меж стволов. Я замер, прислушиваясь к биению собственного сердца. Ничего. Только ветер шелестит в кронах, да где-то далеко кричит птица, резко, будто её душат.

Я двинулся дальше, но через несколько шагов услышал то, отчего кровь застыла в жилах: чей-то смех. Тихий, высокий, неестественно звонкий, словно смеялся не человек, а разбитый колокольчик. Смех доносился слева, из-за густого орешника.

Осторожно, стараясь не шуршать листвой, я раздвинул ветви и выглянул.

На небольшой поляне, залитой пятнистым светом, сидела девочка. Лет семи-восьми, не больше. Одежда на ней была странная — из грубой мешковины, подпоясанная верёвкой, но на ногах — расшитые золотом туфельки, какие носят дочери знатных домов на городских праздниках. Она сидела на поваленном стволе и аккуратно расчёсывала длинные чёрные волосы деревянным гребнем, на котором, как мне показалось, были вырезаны крошечные змеи, обвивающие луну.

Девочка подняла голову и посмотрела прямо на меня.

Глаза у неё были жёлтые. Не карие, не золотистые — именно жёлтые, как у кошки или, если верить книгам, у зверя Ци Линь. И зрачки — вертикальные, тонкие иглы.

— Дяденька, ты заблудился? — спросила она мелодичным, почти ангельским голоском. — Здесь опасно. Волки приходят. Большие. Чёрные.

Я медленно выпрямился, не выпуская ветку из рук.

— А ты сама почему здесь, дитя? Где твои родители?

Девочка улыбнулась. Улыбка была милой, по-детски беззубой, но от неё по спине пробежал холодок.

— Папа умер. Мама тоже. Теперь я живу в лесу. Меня кормит тот, кто живёт в горе. — Она указала пальчиком куда-то вглубь чащи. — Он добрый. Иногда он зовёт меня к себе, и мы играем. А ты не хочешь с нами поиграть? У него много игрушек. Они все костяные, но красивые.

Я почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная змейка. Здесь, в этом проклятом месте, посреди глухого леса, пятилетняя девочка с жёлтыми глазами и костяными игрушками — это не иначе как проделки демонического культиватора или, того хуже, встреча с порождением злого духа, что прикидывается ребёнком. В старых записях секты такое описывали: твари Запределья любят принимать облик невинных, чтобы заманить путников в ловушку.

— Спасибо за приглашение, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но меня ждут в городе. Дела.

Девочка перестала улыбаться. Её лицо застыло, став неестественно гладким, как восковая маска.

— А я не люблю, когда отказываются, — произнесла она уже другим голосом — низким, скрипучим, словно у старухи. — Никто не любит. Подумай, дяденька. Гора ждёт гостей.

Она встала, отряхнула подол, и в тот же миг ветер донёс до меня запах — резкий, сладковатый, тошнотворный. Запах палёных перьев и старой крови. Лес вокруг поляны словно потемнел, тени сгустились, и мне показалось, что из-за деревьев за мной наблюдают сотни глаз.

Я не стал ждать. Развернулся и зашагал прочь, стараясь не переходить на бег, хотя каждый мускул в теле молил о бегстве. Через десяток шагов я оглянулся. Поляна была пуста. Только разбитый гребень валялся на мху, и на его зубцах блестели капли, похожие на расплавленное золото.

Дальше я шёл быстро, не разбирая дороги, пока ноги сами не вынесли меня на усыпанную гравием колею, где следы повозок были свежими, а по краям стояли ритуальные каменные столбы с вырезанными иероглифами защиты. Здесь лес расступался, открывая вид на долину, где уже мерцали огоньки города.

Я перевёл дух и вытер холодный пот со лба. «Вот же проклятое место! — подумал я. — Секта на горе, а у подножия — настоящая демоница!»

Но на душе стало тревожно. Эта девочка — она не просто случайная встреча. Обязательно нужно всё рассказать учителю. Другая мысль пришла в голову. Пять дней — слишком щедрый срок, если по моему следу уже идут твари, что чуют артефакты божественного ранга.

Я ускорил шаг. Трактир «Весенний Ветер» был уже не за горами.

До города Семи Озёр я шёл почти три часа. Дорога пылила под ногами, солнце садилось, а в голове звенела пустота после разговора с маленькой незнакомкой. Город встретил меня привычным шумом: крики торговцев, ржание лошадей, запах жареного масла и дешёвых благовоний.

Трактир «Весенний Ветер» я нашёл почти сразу. Он стоял на окраине, у самой воды, и с первого взгляда казался заброшенным: вывеска покосилась, краска облупилась, крыльцо скрипело под ногами. Но внутри горел свет.

Я толкнул дверь. В нос ударил густой запах старого дерева, лука и холодного чая. В зале было пусто: только за дальним столиком дремал какой-то пьянчуга, уткнувшись носом в кружку. За стойкой стояла женщина. Лет сорока на вид, но глаза выдавали опыт: острый взгляд, натренированный видеть людей насквозь.

— Чем могу помочь? — спросила она ровным, ничего не выражающим голосом.

Я подошёл к стойке, выдержал паузу, чтобы она поняла: я пришёл не за едой.

— Мне нужна комната, — сказал я тихо. — И разговор. О старых долгах.

Её рука, протиравшая кружку, замерла. Она подняла на меня глаза, и на мгновение в них мелькнуло что-то — настороженность, узнавание?

— Мы не даём комнаты в долг, юноша. Плати монетой или проваливай.

— Я заплачу. Но не монетой. — Я чуть наклонился вперёд и одними губами произнёс: — Весенний Ветер не угас. Он пришёл со мной.

Тишина повисла в воздухе, осязаемая, липкая, как мёд. Женщина медленно, очень медленно, поставила кружку на полку. Затем оглянулась на спящего пьянчугу — он не шевелился — и кивнула на дверь за своей спиной, ведущую в подсобку.

— Проходи.

Утро на пике Небесной Черепахи встретило Сяо Ху сыростью и туманом, который лип к коже, как мокрая простыня. Он стоял в очереди внешних учеников, втягивая голову в плечи, и слушал, как капает с крыши тренировочного павильона.

Кап. Кап. Кап.

Каждая капля отбивала ритм, похожий на отсчёт времени. Сколько ему осталось до того, как печать обнаружат? До того, как кто-то из старейшин решит, что парень с седьмым рангом Закалки Ци не заслуживает такой реликвии? Минуты растянулись в часы, и солнце победило тучи.

Я ждал своей очереди почти вечность. Вдыхал запах нагретой солнцем дождевой воды на каменной крошке, слушал, как ветер играет с колокольчиками на карнизах далёких павильонов, и старался унять дрожь в пальцах. Не от страха. От нетерпения.

Старейшина Цзянь принимал новичков неторопливо, с видом человека, который никуда не спешит, потому что все дела мира подождут. Он сидел на резном стуле из корня тысячелетнего дерева, и каждый его жест источал силу, скрытую под маской добродушного старика. Каждому он уделял ровно столько времени, сколько требовал долг, — не больше, но и не меньше. Голос его был сух и ровен, как шелест старого пергамента. Солнце стояло в зените, выжигая тени, а очередь из внешних учеников тянулась к нему, словно муравьиная тропа.

— Внешний ученик секты Небесного Меча, Сяо Ху, приветствует наставника!

Я опустился в поклон, так чтоб проявить уважение, но сдержано. Табличку держал двумя руками, словно подношение божеству.

— Встань, — голос Цзяня был сух, но не строг. — Какая ступень?

— Седьмой ранг, первого уровня Закалки Ци, наставник.

Он поднял голову. Взгляд его — выцветший, мудрый, чуть насмешливый — упёрся в меня. Он молчал ровно столько, чтобы я успел занервничать, а потом произнёс:

— Ну надо же Ты. — Он хмыкнул, откладывая кисть. — Лань Фэнь, стало быть, твой наставник. Я уж думал, он до самой смерти будет бродить по горе в поисках ученика, а оно вон как. — Цзянь покачал головой, и в этом жесте было не осуждение, а усталая отеческая насмешка. — Ладно. Держи.

Он протянул мне увесистый холщовый мешочек. Я принял его, ощутив ладонью плотные очертания склянок.

— Вступительный набор. Ценные вещи, не разлей, не растеряй. Остальное — за очки заслуг. Ты парень не промах, сам разберёшься.

Я молча поклонился, и уже собирался отойти, когда он остановил меня жестом — одним пальцем, словно приклеил меня к месту.

— Погоди. Как освобожусь — жди меня у фонтана. Есть у меня к тебе словечко. Не для чужих ушей.

И он вернулся к следующему ученику, будто ничего не произошло. А у меня внутри всё перевернулось.

Час, проведённый у фонтана, тянулся бесконечно. Я разглядывал содержимое мешочка: три глиняных флакона с настойкой, пахнущей густой горечью; численник с двумя датами, обведёнными красным; брошюру правил; круглую пилюлю очистки, тусклую, как луна в облаках; и бамбуковый жетон на горячие источники. Я попытался медитировать, но Ци в даньтяне не отзывалась. Мысли путались. Я прислушивался к обрывкам разговоров старших учеников, силясь уловить что-то важное, но слова разлетались птицами, не задерживаясь в памяти.

Он заметил, что наставник Цзянь закончил приём и медленно, чуть сутулясь, направился к тропе, ведущей к его дому на склоне.

Догнав его, соблюдая почтительную дистанцию в три шага, Сяо Ху поклонился:

— Наставник, вы хотели меня видеть?

— Да, — Цзянь кивнул. — Пойдём. Поговорим у меня. Мы шли молча.

Тропинка вилась меж валунов, поросших мхом, мимо старых сосен с корявыми стволами, похожими на скрюченные пальцы. В траве стрекотали цикады, и от этого стрекота становилось ещё тише.

Дом старейшины оказался неожиданно скромным. Каменные стены, почерневшие от времени, маленькое окно, пропускающее лишь узкую полосу света, и запах — запах старой бумаги, чернил и сухих кореньев.

— Итак, — начал Цзянь, указав Сяо Ху на циновку у низкого столика. Он сам сел напротив и, чуть прищурившись, сцепил пальцы в замок. — Значит, нижний мир, откуда ты к нам прибыл, истощён? И практиков даже уровня Концентрации Ци там можно встретить лишь по великой случайности? Хм Вот почему ссылка в нижний мир так подкашивает мастеров. Мои догадки оправдались. Это и правда варварский мир.

Он вздохнул.

Цзянь опустил голову, давая мне выговориться. Я о многом умолчал, о многом не стал распространяться. Да и зачем ему знать всё? Найдёт ли он в этом интерес?

— Мне жаль твоих родителей, юноша. Такие потери часто ломают людей. Но я рад, что ты сумел найти в себе стержень и добрался до нас, поставив перед собой благородные цели.

— Вот так я прибыл на остров. И тогда ещё не знал, что окажусь в таком месте. — Я просто искал путь, наставник, — ответил я тихо. — И нашёл его здесь.

Цзянь усмехнулся, невесело, одними уголками губ.

— Говоришь ты складно. Но я смотрю на тебя и вижу: удача тебя любит. Если бы не мой горе-ученик Лань Фэнь, который как раз возвращался из Грота Ветров после наказания за очередной запой Эх, душа не на месте у этого парня. Но в тот день он был трезв. И искал, чем бы искупить грехи за лень. А тут ты. — Цзянь развёл руками. — Так что не думай, что это случайность.

— Я благодарен, — сказал я, встречая его взгляд.

— Пока рано благодарить. — Цзянь вдруг подался вперёд, и лицо его стало серьёзным, почти суровым. — Сейчас ты сделаешь то, что я скажу. Сними печать. Положи её на стол передо мной. И не бойся: я — мастер печати среднего уровня Золотого Ядра. Я смогу скрыть её ауру так, что даже небесный инспектор не почует.

Я колебался. Сердце пропустило удар. Но я послушался: сунул руку за пазуху, нащупал холодный металл, снял шнурок и положил печать на стол. Она лежала, между нами, тусклая и древняя, словно осколок ночного неба.

— Хорошо. — Цзянь выдохнул. — Теперь слушай. И не перебивай. То, что я скажу, может спасти тебе жизнь. Или оборвать её, если ты будешь дураком.

Он начал рассказ, и я слушал, затаив дыхание.

— Давно, очень давно на этих землях был Властитель континента. Он пришёл в наши земли из Верхнего Мира — так говорят древние книги. Его звали Правитель Ал Го. Клан его — Тяньлун, по крови — зверь Небесный Дракон. Этот властитель объединил разрозненные земли с помощью четырёх генералов, каждый из которых был на уровне Зародыша Бессмертия.

Цзянь загнул палец:

— Первый — Муа Фэнь. Он основал род Фэнь. Сейчас их потомки попрежнему владеют частью континента, а их родовой зверь — птица Фэн.

Второй палец.

— Второй — Боло Цинь. Его род сохранился на севере, хоть влияние они растеряли. Их зверь — Цинь Линь.

Третий палец.

— Третий генерал не стал претендовать на большие территории. Он занял южные окраины — морские пути и приграничье. Имя рода — Го Чи, а зверь их — Морская Черепаха.

Четвёртый палец. Цзянь остановился на нём, задержал на Сяо Ху взгляд.

— И наконец, род Хинг Ху. Звёздный Тигр. Их тотемное животное — тигр. И тут начинается самое интересное.

Он выдержал паузу, давая Сяо Ху осмыслить услышанное.

— Мало кто знает, что Техника Небесного Дракона и Техника Звёздного Тигра — это не две разные техники. Это части одной и той же. Единой. И если я ничего не путаю, эти техники относятся к бессмертному рангу. Вместе они дают метод культивации, основанный на силе «звёздной» Ци.

Сяо Ху похолодел. Бессмертный ранг?

— Представь себе, насколько ценной является просто информация о твоей печати, — продолжил Цзянь. — Не говоря уже о том, что она вновь появилась на континенте и попала в руки — в твои руки.

Я кивнул. Язык прилип к нёбу.

— А теперь о твоей печати. Не думай, что ты избранный. Любой сопляк до девяти лет и до девятого ранга Закалки Ци может держать её. Это защита от дурака, а не метка принадлежности к клану.

Сяо Ху почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Защита от дурака? — переспросил он.

— Да, — кивнул Цзянь.

— Механизм, предотвращающий попадание артефакта в руки слишком сильных или опытных культиваторов. Иначе он мог бы вызвать катастрофу. Последним, кто ей владел, был Шу Вэй из клана Весеннего Ветра. И что с ним стало? А то, что весь клан вырезали сорок лет назад, когда печать пропала. Остался только трактир в городе Семи Озёр. Одна ветвь рода, осколок былой славы.

Цзянь остановился, давая мне осмыслить.

— Я не притронусь к ней, — сказал он, глядя на печать с уважением, граничащим со страхом. — Не хочу травить свою Ци. Я наложил на неё своё сокрытие. Но оно продержится только пять дней. А дальше — решай сам. Отдашь печать и будешь жить спокойно. Или примешь наследие и тогда назад дороги не будет.

Он откинулся назад, уперев руки в пол. В комнате повисла тишина, тяжёлая, как камень.

Приняв решение, я вышел из каменного дома старейшины Цзяня, и горный воздух ударил в лицо, смешанный с запахом хвои и сырой земли. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в цвета старой бронзы и запёкшейся крови. Старейшина сказал: «Пять дней». Этого хватит, чтобы дойти до города, найти трактир и понять, что делать дальше. Но сперва — дорога.

Тропа от пика «Небесной Черепахи» к подножию секты вилась меж исполинских сосен, чьи корни, толстые как драконьи жилы, вспарывали каменную кладку древней мостовой. Местами плиты провалились, и приходилось перепрыгивать через разломы, где внизу клубился сырой туман, пахнущий плесенью и чем-то сладковатым, почти приторным — то ли гниющими цветами, то ли дохлой плотью. Я старался дышать ровно и не смотреть вниз.

Вскоре лес сомкнулся плотной стеной. Ветви сплетались над головой в такой частый полог, что солнечные лучи пробивались лишь редкими золотыми копьями, пронзающими полумрак. Здесь было влажно и душно, как в пасти спящего зверя. Каждый шаг отдавался хрустом прелой листвы и треском сучьев, и этот звук казался неестественно громким в окружающей тишине.

Я шёл уже около часа, когда боковым зрением уловил движение — тень, метнувшуюся меж стволов. Я замер, прислушиваясь к биению собственного сердца. Ничего. Только ветер шелестит в кронах, да где-то далеко кричит птица, резко, будто её душат.

Я двинулся дальше, но через несколько шагов услышал то, отчего кровь застыла в жилах: чей-то смех. Тихий, высокий, неестественно звонкий, словно смеялся не человек, а разбитый колокольчик. Смех доносился слева, из-за густого орешника.

Осторожно, стараясь не шуршать листвой, я раздвинул ветви и выглянул.

На небольшой поляне, залитой пятнистым светом, сидела девочка. Лет семи-восьми, не больше. Одежда на ней была странная — из грубой мешковины, подпоясанная верёвкой, но на ногах — расшитые золотом туфельки, какие носят дочери знатных домов на городских праздниках. Она сидела на поваленном стволе и аккуратно расчёсывала длинные чёрные волосы деревянным гребнем, на котором, как мне показалось, были вырезаны крошечные змеи, обвивающие луну.

Девочка подняла голову и посмотрела прямо на меня.

Глаза у неё были жёлтые. Не карие, не золотистые — именно жёлтые, как у кошки или, если верить книгам, у зверя Ци Линь. И зрачки — вертикальные, тонкие иглы.

— Дяденька, ты заблудился? — спросила она мелодичным, почти ангельским голоском. — Здесь опасно. Волки приходят. Большие. Чёрные.

Я медленно выпрямился, не выпуская ветку из рук.

— А ты сама почему здесь, дитя? Где твои родители?

Девочка улыбнулась. Улыбка была милой, по-детски беззубой, но от неё по спине пробежал холодок.

— Папа умер. Мама тоже. Теперь я живу в лесу. Меня кормит тот, кто живёт в горе. — Она указала пальчиком куда-то вглубь чащи. — Он добрый. Иногда он зовёт меня к себе, и мы играем. А ты не хочешь с нами поиграть? У него много игрушек. Они все костяные, но красивые.