Полная версия:
Владимир Геннадиевич Мишин До последнего врага
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Дальше — ещё интереснее. Трухлявый добрался до второго этажа (пыхтя и оступаясь: ступени-то высокие, а уродец, на моё счастье, здоровье проматывал бездумно). Осветил трельяж острым лучом — и не сложил один и один. Если б сложил, если б пальнул раз-другой в зеркало мутное, лежал бы я сейчас в пыли Брюсова. В правой руке Трухлявого — ствол, в левой — фонарик, трубку (связь — дектовая280, но это откровение постфактум) упырь плечом к уху прижимает. Неудобно, а тут ещё разговорами-репримандами281 отвлекают, трубка из пары плечо-ухо убивца и выскользни. Упала на бетон, Трухлявый ругнулся и к директивам руководящим (рефлекторно, надо полагать) потянулся. Я диспозицию в щель трельяжную углядел — и рванул из засады. Что вдохновило на поступок — мысль, инстинкт или пинок ангела-хранителя — уже не важно, хотя интересно. До пистолета — два шага тигриных, я захватил кисть Трухлявого клещами стальными, ткнул стволом (точнее, глушителем) в живот подонка. Палец убийцы, надо полагать, был на спусковом крючке, поэтому хлопок, стон, завал мрази на бок. Вырвал пистолет из скрюченных пальцев — ткнул убивцу в подбородок. Хлопок — и мозги трухлявые веером по пыльному бетону. Фонарик на лестничную упал, к трельяжу откатился, глаз в почти темноте, ясное дело, деталей не зрит, но по теории должны мозги именно в пыль и непременно веером.
Подхватил фонарь врага, побегал лучом по бетону, нашёл трубку — и вверх по лестнице. В темноте. По инстинкту звериному.
Хотя мог бы пулей из подъезда… А душечку, по законам рынка… подлости… низости… впрочем, ряд сей предлинный, глупо тратить на словеса бесценное… закланием-жертвоприношением отдать грёбаным киллерам…
Навстречу — луч чужой, по ступеням шарящий, в трубке — голос глухой, матерный. Мгновение, хвала инстинктам и детству счастливому в гарнизоне военном, одарившем навыками кое-какими в деле стрелковом, не упустил: ствол — на реперный282 фонарь, туда, где враг (ясно, что по ощущениям люпусным283 — иной метрологии в темноте нет) — и хлопок-хлопок.
Огонёк встречный упал, покатился по ступеням, погас. Я — вверх (безумство храбрых? загнанных в угол? а не знаю…), на ходу включил трофей, пошарил лучом — остролицая на ступеньках корчится, руки к животу прижаты, по перчаткам чёрным тёмно-алое стекает, рот открыт, у правой ступни — пистолет с глушителем. Похоже, макаров284. ПМ (за глушитель) — в левую, фонарь — в карман, и вверх по ступеням. На площадке четвёртого, там, где спуск на третий начинается, контуры (подсветка на пятом), надо полагать, пахана285. Стоит, в трубку бормочет, руководит подельниками, ещё мгновение-другое, и сообразит, сволочь, что ствол из-за пояса пора рвать, потому как один в банде остался. Мишень, спору нет, отличная. Прикинул, если Айка в кресле в бессознательном время лихое пережидает, это почти на пару-тройку метров левее абриса286 вражеского. В общем, душечка точно не на линии огня.
Стрелял по силуэту бегло, пока патроны не кончились. Потом ухватил ПМ остролицей, но подогнулись колени у мишени — и покатился упырь287 по ступеням мне навстречу. Я из кармана «китайца» — и лучом от себя и выше. Увидел подмётки, потом колени, живот, грудь, дошёл до головы — и только тогда пар нервный из котла перегретого засвистел. Выпустил я пуль десять (похоже, разжился я у Трухлявого береттой), а в вожака стаи попала только одна. Но попала так попала — в лоб и наповал.
Смерть вроде как косу288 опустила и в сторонку на перекур отошла, а у меня мыслишки кое-какие здравые стали появляться. Первая: обыскать надо ландскнехтов289 и прихватить из загашников бандитских всё, для дела полезное. Жюль Верн — советчик верный, «Таинственный остров»290 — ориентир и маяк, я и свершил по начертанному — у пахана забрал два запасных магазина, портмоне, паспорт, электрошокер, поднялся на пару-другую ступеней за стволом покойничка (и у этого типа ПМ с глушителем).
Потом к остролицей заторопился. Посветил в лицо узкое фонариком. Жива, стонет, моргает, до ридикюля добралась, «молнию», стерва ползучая, дёргает. Сумку отобрал, внутрь заглянул — а ну как в ридике второй ствол?! Нашёл наручники, два запасных магазина, мобилу — за ней, видно, руки загребущие тянула остролицая, — коробочку пластырей бактерицидных (это кстати!), паспорт и кошель. И первым делом, стянув перчатки грязные, залепил пластырем ухо, пулей оцарапанное — негоже на ступенях вещдоки алые, героя метящие, оставлять. Потом перчатки на руки вернул (молодец, не забыл в суете сует о страховке!), похлопал остролицую от и до, на лодыжке кинжал, в ножнах пристроенный, нашёл, снял — и к Трухлявому заторопился.
Посветил фонариком — увидел фильм ужасов и скривился. От брезгливости — не от жалости. Потому что нет у меня к этой твари дохлой ни сочувствия, ни раскаяния. Даже лёгкого — только ненависть. Хотя, если надумаю роман, надо, наверное, сочинить что-нибудь про муки душевные, что-нибудь а-ля Родион Раскольников291. Ну да, да, традиции-стандарты, понимаешь, гуманистической литературы, куда ж без них! Но без перебора: «Я не Трухлявого, я себя убил!» — это, конечно, нонсенс292. Потом аккуратно, чтобы не запачкаться, поискал, нашёл и пихнул в ридикюль остролицей новые трофеи — запасной магазин, паспорт, купюры трубочкой, резинкой стянутые, — и к раненой засобирался.
Взбирался с трудом великим: ноги не слушались, вестибулярный барахлил, сердце галопировало, вдохи-выдохи, что хрип мехов кузнечных на последнем издыхании, — ну, это понятно: стрессище, чтоб его! Нашёл на ступенях беретту-спасительницу, извлёк пустой магазин, пихнул в рукоять полный патронов — и хлопнул по трубкам — «отключил». Секунд через пять пожалел — всё-таки вещдоки, могли охранителям нечто ценное шепнуть. Посветил остролицей в лицо, та зажмурилась и с укором и обидой великой, тварь наглая, пробулькала:
— Вызови… «скорую»…
Я на ступеньку присел, паспорт остролицей открыл, фонариком посветил, удивился:
— О как! Мадам у нас гражданка Литвы! С какой целью прилетели из Вильнюса в Москву? Для ликвидации господина Осадчего?! А в Брюсов вы, мадам, за каким хреном293 с подельниками явились? В меня ты, стерва, стреляла, целила в затылок — здесь всё ясно. А девушку ни ты, ни пахан не тронули. Хотя могли бы — мишень-то на ладони! Отвечай: девица вам живая, говорливая потребна?! Так?! Зачем?! Кто заказчик?! Куда девушку отвезти хотели?! С какой целью? Бормотни, покайся, спаси душу или что там у тебя на её месте!
Остролицая на вопросы резонные ответила стонами, покатившейся по щеке слезой (попытка разжалобить победителя тьмы — это логично), очередным призывом позвонить в «скорую» и жалобным, сердце рвущим:
— У меня дочь… десять лет… я ей нужна… умру… ребёнок… сирота… пропадёт… позвони… пожалуйста…
По всем канонам классической русской литературы следовало явить воспетую корифеями милость к падшим, вызвать эскулапов294 скорых, а потом с улыбкой ангельской на устах затянуть петлю на шее. Ладно бы, своей, грешной. Но в очереди — нежные Лерина и Айкина. Произнёс нелепое:
— При всём уважении к русской… ну и к мировой… литературе… — паспорт листанул, нашёл визы грузинские прошлогодние, не спросил, утвердил — по наитию:
— Так вы, мадам, снайпер, чемпионка, надо полагать, Литвы по стрельбе, и год тому через Тбилиси, через Панкиси295 заползли в Чечню, чтобы за грёбаные баксы убивать из-за угла русских солдат!
Наймитка не ответила, провела языком по губам — сухим (это визуально) и горячим (это по теории: проникающее ранение, воспаление, температура тридцать семь плюс, градиент296 положительный), слезу уронила, прошептала жалобно:
— Позвони… пожалуйста… молю… заклинаю… у тебя жена… сестра… мать… (скверно: инфо у снайперши — полный ридик… А кто, кстати, источники!? О целях не спрашиваю — в перекрестье наймитов мои родные-близкие, в перекрестье!) … представь… что… ради них… (Эта мразь меня, похоже, шантажирует, знать, зубы ядовитые у этих пресмыкающихся надо рвать без жалости!)
После слов-модуляций да очей скорбящих, «Оскара»297 достойных, размякло бы и каменное, но, видно, у меня в груди огнеупор, бытием обожжённый:
— Жить хочешь, убийца наёмный, кровь чужую на баксы-евро меняющий?! А зачем тебе, упырю, дальше жить?! Мало крови пролила, не насытилась, ещё хочешь?!
От охов-ахов да слезинок литовских отмахнулся, прорычал зло:
— И с какой стати мне тебя не казнить, а миловать?! — вопрос резонный, хотя и лишний, но любопытно — чисто в литературном контексте, — что сочинит убийца в ответ. У меня на языке три варианта: во имя милосердия, христианской любви к ближнему, демонстрации доброй воли… А, явился и четвёртый: ради упрочения, прости, Господи, российско-литовского добрососедства.
— Милосердия… милосердия… прошу… ты… русский… ты должен… быть… милосерден… — закашлялась кровью киллерша.
— Ну да, конечно, русские должны быть добры, наивны, щедры, простодушны, милосердны и, когда всякие разные подонки больно бьют их по одной щеке, с великой радостью тут же подставлять вторую. Только русские — они ведь разные, да-а… Кто-то подставляет… Но встречаются и прозорливцы со стержнем стальным… И тебе сегодня с русским не повезло. И вообще, снайперша, «прощать убийцу — значит убивать»298. Шекспир, классика мировой литературы. А это, сама понимаешь, Британия, мать демократии, светоч прогрессивного, мудрый наставник скифов и прочих восточных варваров… — выдохнул я, закрыл глаза (одно дело — пиф-паф на эмоциях, тогда легко… ну почти легко… другое — когда выбор тяжкий… осознанный… между чётом и нечетом… когда через себя — а это трудно и больно! — надо перешагнуть…) — и нажал на спусковой крючок.
Целил в сердце, но пуля прошла правее. Да-а-а, почти, стрелок хренов, по касательной к рёбрам…
Скривился… замычал… раздвинул хрипящей ноги — и туда, где, по канонам анатомическим, лоно299 женское — хлопок.
Отбросил беретту, ридикюль в руки — и, не оглядываясь, наверх затопал. Нашёл на площадке лифтовой «лимонку» учебную (повезло, обитатели ночлежки табуном по месту заповедному не прошли, не увели «эфочку»), подхватил брошенные в экстриме300 пакеты с дарами маркетными — и на четвёртый. Нашёл в штукатурке отверстие пулевое — то самое, первое, два других, что пониже, не интересны. И кинжалом пулю смятую, с уликой важной, выковырял, в пакетике полиэтиленовом (пригодилась покупка!) пристроил. Крови моей на рубашке латунной — либо нет, либо так, капли три, и те спёкшиеся, но для хорошего эксперта по ДНК, как знать, может, больше и не надо?
Клинок пихнул пахану в карман пальто. Туда же, в карманы вожака, сбросил наручники, паспорта и кошели убийц, от купюр освобождённые, на брюхо уркагана уронил ридикюль ненужный. По два пакета пустил на каждый ПМ трофейный, по штуке — на магазины запасные, пристроил стволы, в полиэтилен упакованные, за поясом.
Поднялся к Айке, хотел девушку по щёчкам нежно похлопать, а душечка уже в сознании — глазками моргает, носиком обиженно хлюпает и глупости бормочет:
— Предатель! Трус! Сбежал! Бросил на растерзание!
В дискуссии бесплодные вступать не стал, потянул Айечку из кресла, сунул в руку пакет с амброзией потяжелее, в гуччи, на донышко — магазины запасные, и погнал душечку пинками нежными да словами духоподъёмными к лифту:
— Жить хочешь — шагай быстро и молча!
Ушли мы из Брюсова вроде как удачно…
Банан дожевал, шкурку не поленился, отнёс-выбросил в бак мусорный. Айка, углядев спину командора301, уходящего в ночь, о писках праведных мгновенно забыла, за мной ковыльнула, ручки протянула (штамп кинематографический, зевоту вызывающий), взмолилась:
— Женечка, миленький! Не уходи! Не бросай!
Избавился от шкурки, вернулся, усадил Айку на скамью, тесно прижался к соболям, забормотал на ушко:
— Ты спасла мне жизнь! Ну да, да, когда подломила каблук! Если б не ты, разнесло бы мне череп на мелкие кусочки, потому гран тебе мерси302 и уважуха303.
Да, и за упрямство ослиное на лестничной — благодарность особая. Если б поскакала ты, душечка, рядом со мной козочкой горной да послушной, если б ушли мы с линии огня на четвёртом этаже ноздря в ноздрю парочкой тесной, кунштюк304 с трельяжем и ликвидация Трухли хрен бы мне удались. Но об этой деликатности я умолчу, а в сознание твоё штормящее вложу мысли простые, доходчивые, на тропу верную, спасительную выводящие:
— Но и я в Брюсовом, мышлением интуитивным полный, избавил тебя от смерти лютой, мучительной! — Вздрогнула душечка, щёчкой затикала305 нервно — ну так-то лучше! — Знаешь, что такое интуитивное? Это тебе не какие-то там логика, анализ и часовые бдения-размышления, это, подруга, удел избранных: миг — и найдено, а может, ниспослано свыше, единственно верное! А ты что?! «Трус, предатель, бежал, бросил!» Это, что ли, твоя благодарность герою-избавителю?! Да если б я впал в ступор у ножек твоих раскоряченных, снайперша меня пристрелила бы, а тебя упыри заковали б в кандалы, кинули в багажник — и за город, в подвал, на дыбу306! А в начале экзекуции, дабы307 дух твой мятежный сломить, устроили бы над нашей душечкой групповое надругательство в извращённой форме!
Айка завыла и отправила в эфир мутный поток глупостей, среди которых мелькнули две крупинки здравого смысла. Первая: разве шайка приехала в Брюсов не убрать свидетеля пиф-паф на Шоссе? Вторая: зачем кандалы, багажник и подвал, если все проблемы со свидетелем прямо на месте решает контрольный308 в голову?!
Я объяснил душечке неожиданности текущего момента в меру разумения и с максимальной доходчивостью:
— Если бы шайке нужна была твоя жизнь, снайперша целила бы в соболя, а не в мой пыжик. Если бы шайке нужна была твоя жизнь, иноземка и пахан в упор с двух стволов превратили бы тебя, скорчившуюся в кресле, в решето. Но убивцы этого не сделали. Вопрос: почему?
Айка захлопала ресницами быстро и нервно — нет, это не интригующие девичьи опахала, это претензия на истерику шумную, публичную, дурную — да ещё и ротик, к старту вербальному готовая, приоткрыла — надо спешить-упреждать:
— И ответ на каверзный может быть только один: сегодня ночью ты была нужна заказчику живой!
Вперил взгляд острый в Айкины полубезумные, запихнул в искрящий мозг душечки архиважное:
— Озарение посетило меня аккурат после выстрела наёмницы в мой, а не в твой, затылок! Потому и оставил тебя на время коротенькое в кресле! В полной, заметь, безопасности! Короче, ты по каким-то пока непознанным нами причинам понадобилась заказчику живой. Факт сей прелюбопытный подтверждают и наручники в сумочке снайперши: извини за банальность, но браслеты309 нужны не молчаливым покойникам, а говорливым живым!
Айка от гипотезы моей хитроумной про истероидный статус вмиг забыла, впала в лёгкий ступор (засекаю время) … осмыслила (молодец, в три минуты уложилась!) … ужаснулась (реакция ожидаемая), потом, само собой, завыла-запричитала:
— Ну зачем, зачем я им нужна-а-а?!
Хорошо, что тихо, в нос (ай да разумница!), не пришлось накидывать на писклявый роток шелковый платок — ограничился логической вязью логосов:
— Версия первая, маловероятная: похищение с целью выкупа. Обмен, так сказать, нашей душечки на акции фамильных фабрик-заводов, кораблей-пароходов. Версия вторая, весьма вероятная: тебе, душечка, некий «мистер Икс» — образ на данном историческом этапе метафорический — хотел бы задать пару-другую вопросов.
— О чём, о чём?! — всплеснула ручками душечка и закашлялась.
Трезвеет девушка на глазах — это хорошо, но процесс необходимо ускорить. Я и обронил многозначительно:
— Соотнесённых, как я полагаю, с покойным Осадчим. Ты, извини за бестактность, соседствуешь с сердечной подружкой убиенного, с самим политиканищем пересекалась не раз, так что, по логике заказчика, могла видеть или слышать нечто, для «мистера Икс» интересное.
— Я ничего, ничего не видела! Не слышала! Не знаю! — мгновенно просохла Айка — железобетон здравого смысла вернул, наконец, девушку в реал310.
— Скверно, душечка, весьма скверно! Если б я пал смертью храбрых у твоих распрекрасных, если бы после этого ты удовлетворила любознательность «мистера Икс», то уже этой ночью умерла бы легко и быстро!
Айка ахнула и спрятала лицо в ладонях (фу, как банально!), хотя правильнее было бы головушкой перегретой в сугроб секунд этак на десять. Только нет у нас этих мгновений, нет, поэтому слушай, дева, гусляра-сказителя:
— Ответ же с множественной частицей отрицания предполагает, что, не спаси я тебя, умирала бы ты, безумно завидуя мёртвым, в подвале загородном долго и мучительно…
Айка приложила пальчики к вискам (дескать, щас311 как запущу форсаж312 нейронных связей!), но дарить душечке время для проникновения во всю глубину изречённых мной смыслов было непозволительной роскошью:
— Долго и мучительно — это не только про тебя. Ты мило щебетала со мной до и после пиф-паф на Шоссе. Следовательно, по логике «мистера Икс», могла сболтнуть любопытное, а я сие сокровенное мог услышать-запомнить. Вывод — твоя информационная пустота на вопросы «мистера Икс» — это алаверды313 для меня и Леры.
— Что же… нам… теперь… делать? — всхлипнула наконец Айка об очевидном. Лучше бы ты, душечка, план гениальный-спасительный сочинила, или хоть какую-нибудь идейку из того же ряда пискнула, а ты только охи, ахи да банальности в эфир гонишь…
— В стратегическом плане будем следовать библейским заветам! — бодренько выдавил я. — Мы будем тверды и мужественны, не будем бояться и унывать314! Ну а в плане тактическом…
Я взял паузу, шмыгнул носом315 и, наглый плагиатор, заявил а-ля фельдмаршал Кутузов на военном совете в Филях316:
— Властью, данную мне роком, приказываю в одночасье317 оставить Москву! Сейчас гоним к Добролюбову, берём Леру — и на Курский318!
В ответ на изреченную мудрость жизни ожидал всхлипы, стоны и другие никчёмные благоглупости, а услышал неожиданное:
— Скажи, пожалуйста, почему ты… русский писатель… гуманист… (йо-хо-хо, и душечка в ту же ржавую трубу!) литовку… — прошептала Айка, глагол очевидный выговорить не решилась, заменила эвфемизмом319. — …девочку сиротой оставил?..
Ну-у, Трухлявого и пахана ликвидировал не я, а инстинкт самосохранения загнанного в угол кролика, здесь всё просто: либо они меня, либо я их — истина злая, пещерная, циничная, вековечная. А снайпершу, признаю, казнил осознанно. За наших солдат, павших от пуль её подлых. За себя, недостреленного, за Леру (прочь, прочь мысли о том, что могло бы случиться с любимой, если б…). Короче, приговор на небесах убийце был давно вынесен, я лишь привёл отсроченный в исполнение. Конечно, на сей счёт может быть и иная точка зрения. Тот же Адамыч, сунь ему в рот микрофон, тут же заголосил бы на всю вселенную: «Ну какая она снайперша?! Это же смешно! Девушка — сама невинность, ездила в Джорджию хинкали кушать, цинандали пить, с усатыми и горячими петь, плясать да любиться по переписке!» Ну ладно, это — лирика, проза Уголовного кодекса важнее. В логике УК ликвидацию Трухлявого и пахана, если б дело дошло до судебных прений, адвокат-златоуст, пожалуй, ещё вытянул бы на необходимую самооборону. Хотя на златоуста у меня злата ни крупинки. А вот снайперша добитая, особенно если Икс следакам да судейским ручки позолотит, затянет меня в 105-ю — на умышленное убийство. И Айка выстрелам моим спасительным — и для неё, чистоплюйки, тоже! — единственный свидетель.
Как скверно карта легла! В вечной кабале теперь я у душечки истеричной да болтливой или как?! Ещё решит, глупая, что знает много, уйдёт в фобии320: «Такие, как я, многознайки долго не живут!», кренделя с фокусами затеет да откроет по слабости нервной и глупости девичьей в тылу второй фронт. О-хо-хо, задачку мне судьба задаёт повышенной сложности, от такой и надорваться (или нарваться?) совсем нетрудно…
— Если ты была в сознании, почему на помощь не пришла? Почему не ударила с тыла, не столкнула пахана, в меня целившегося, на лестницу?! (Да-а, если б я упыря не опередил, вожак вполне мог в меня пальнуть и не промахнуться. Только к Айке, «не ударившей с тыла», претензий у меня нет, и словеса мои суровые — не более, чем риторика. Потому что лучшее, что могла сделать девушка — это остаться сидеть сиднем в кресле. А если б душечку потянуло толкнуть пахана в спину, самый вероятный исход сего «славного манёвра» — упырь ухватил бы Айку за горло, ствол к затылку заложницы приставил да завопил: давай, щелкопёр321, сдавайся, бросай оружие, а то пристрелю подружку! Только я не герой сериальный, я бы ПМ не сложил и лоб свой под пулю убивца не подставил… Вот и получается, если б упырь Айкой прикрылся, мне либо бежать из Брюсова — пораженческий вариант, пораженческий! Либо беглым огнём по ногам пахана и душечки. А через мгновение, если повезёт, если свинец разнесёт коленный, большую берцовую или, на худой конец, голеностоп упыря, контрольный в голову раненого врага. А с душечкой с ножками простреленными что делать?! Взвалить на спину и к нейтралам?! Это ж чистой воды утопия! Нет, задачка с паханом, прихватившем душечку за шейку, не по моим силам-талантам! В общем, слава-слава, что Айку из кресла на «подвиги» не потянуло!) Глядишь, киллер на лестнице шею бы и свернул! — ловко и гневно подменил я тему. — А-а, понимаю! Ты решила: пусть, жизнью рискуя, всю грязную и кровавую работу сделает Жека, а элита в ложе Колизея322 будет хлебать фалернское323, наслаждаться ристалищем324 и гнуть пальцы325!
Айка гнева моего театрального не на шутку испугалась, ткнулась мне в плечо, стала каяться и просить милости-прощения.
— Ладно, прощаю тебе — пока условно! — твой грех и разъясняю особенности текущего момента. Сначала философические. Ещё старик Аристотель делил конфликты на справедливые — в защиту Отечества и в усмирение варварской агрессии — и несправедливые — направленные на захват чужого. Поскольку мы в конфликте усмиряем варваров, мы — на справедливой стороне истории. Стрелять, если не забыла, начали в нас, но «все, взявшие меч, мечом погибнут»326 — говорит Иисус Христос, Сын Божий! Разумеешь?!
Посверлил Айку взглядом строгим, прокурорским, как девушка покаянно головкой поникла, ручки виновато на груди сложила, смилостивился, молвил мягко:
— И вообще, душечка, пора бы тебе знать, что русский гуманизм допускает — для спасения Отечества и человека — казнь мрази. «Кто к нам с мечом придёт, от меча и погибнет!» — равноапостольный князь Александр Невский! (Фраза, конечно, не из летописи, а из киносценария, но сути философической-концептуальной реченного эта деталь, полагаю, не меняет.) «Убить злую собаку очень даже хорошо»327 — князь Андрей Болконский. Герой, конечно, литературный, однако ж освящённый именем великого писателя, сиречь мудреца Льва Николаевича. Разумеешь-осознаёшь смыслы-параллели, или будешь и дальше (напор!) зудеть по враждебным (акцент-ударение!) лекалам?!
Вперил в душечку острый-пронзительный, бедняжка глазки покорные долу, головкой влево-вправо: дура, каюсь, прости!
Притянул овцу за соболя, задышал в ушко ледяное:
— Пункт второй, хомусный328, заложенный в подсознание матерью-природой. Помнишь, летом, на Волге, ты заглотнула водицы и у тебя появился отличный шанс получить в мировой драме роль утопленницы? Но рядом был я — и твой инстинкт самосохранения передумал, от предложенной Великим Режиссёром329 роли отказался и дал твоим ручкам директиву: хватайся, Айка, за Жеку, авось секунд на пять жизнь свою продлишь! Ты и вцепилась мне в горло! — Возложил руки на шарф, поправил, чтоб нигде не поддувало, в очи душечки Великим инквизитором330 вперился331, дождался пятен пунцовых на щёчках девичьих да зачеканил прокурором генеральным:
— Обо мне, Лере, родителях моих, мировой литературе и других вероятных сиротках ты тогда и не помыслила — плевать на мораль, эру милосердия, заповеди-каноны, потому что своя жизнь дороже! Так?! — грянул я с напором, душечка в слабости душевной не призналась, личико стыдливо в ладошках спрятала. — Так, так! — выдал я правильный ответ. — И кто нас спас?! Я нас спас! А как?! Да элементарно, без соплей и трёпа, по инструкции «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих»: врезал тебе по фейсу, из ручек загребущих вывернулся, ухватил эгоистку за волосы, носом к солнцу развернул и потянул буксиром к берегу!
Айка на правду-истину, как водится у интеллигентных сограждан, обиделась и надумала зареветь (иных идей у душечки не нашлось), но я был милосерден:
