Полная версия:
Владимир Геннадиевич Мишин До последнего врага
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Собьёт меня машина, или урки219 на тёмной улице пером достанут, и пойдёшь ты, Шендер, по 105-й220 УК как злоумышленный убивец! (Не пойдёт, конечно: «крыша» баксы отслюнявит и отмажет, и не найдут проплаченные менты «состава преступления», поэтому, пока доц в растерянности, надо быстренько менять тему!) Ладно, разговорился я с тобой: давай, ставь автограф, либо трусцой на хаус сухари сушить!
Выругался Шендер грязно и длинно (понимаю, котёл под давлением, пар надо выпустить), кейс на капот бросил, глазом, кровью налитым, зыркнул, в матрикул черканул, прошипел зло:
— Мои гарантии?
Я зачётку из пальцев скрюченных выцарапал, на страницу глянул, увиденным удовлетворился, в портфель добычу спрятал, изрёк мягко:
— В матрикуле твоя гарантия, Борь Ефимыч, в матрикуле! Ты и сам это отлично понимаешь, потому и автограф без предусловий поставил: диктофон после оценки высокой публике предъявлять — себе вредить.
Доцент ругнулся и к дверце «мерса» потянулся (после экзекуции221 — не в мед с рожей красной и нервами раскалёнными, а на хаус, пожар душевный виски со льдом гасить), но я торопливого придержал:
— Стой, Шендер, распишись в получении второй гарантии!
Развернули доцента любопытство и колено моё, в дверцу упёртое, а я ему в руку матрикул:
— Ты, Шендер, на дачу по той же схеме криминальной (словцо выделил, подчеркнул, морда доца асимметрией отреагировала) подругу Лерину заманивал. Поэтому выбора у нас с тобой нет: ставь и ей «отлично».
— Обойдёшься! — залыбился222, закрысился223 Шендер. — Подружке я за двоих «Камасутру»224 устрою! Или у тебя в гульфике225 третий диктофон прячется? — И хихикнул — нервно, истерично.
— Эх, Ефимыч, ты ж элитарий, интеллектуал, с министрами на короткой ноге, как ты очевидного не понимаешь? Что решит подруга, когда узнает про Лерино «отлично»? — Шендер рот скривил, глазом дёрнул, глупость надумал брякнуть, но нынче мой спич бал на дворе правит! — Правильно, решит, что Лера моя тебе на даче уступила. Сам понимаешь, репутацией жены, честью семейной рисковать я не буду — с какой стати?! — и подруге, нашей с тобой конвенции не нарушив — френд — это другое! — советом, вещдоками, факсами и свидетельскими показаниями перед ареопагом226 медовским — а могу и выше! — помогу. Опять, получается, вакханалия, опять — пятна срамные227 на чистом знамени академии! Так что давай, патриот вуза, радетель клана, образцовый семьянин, эталон нравственности, не жмись, ставь, от скандала подальше, ещё один автограф.
— «Отлично» — перебор, предлагаю компромисс — «хор»? — успокаиваться стал Шендер, торги затеял.
Доцент ручку на весу держит, рот кривит, но рисковать не хочет — ждёт моего решения. Я взял паузу, изобразил мыслительный процесс, досчитал до семи, махнул рукой:
— Ладно, уговорил: чтобы не выносить сор из меда, — мы ж с тобой патриоты академии, верно? (сдержался, хотя очень-очень тянуло погоготать228 всласть) — пусть будет «хор».
Расстались мы с Шендером наилучшим образом: как вежливые, малознакомые люди. На прощание доцент, правда, опустив стекло в дверце авто, врезал словом — ударил сильно и точно:
— Что же ты, Шаров, русский (скрип зубов) писатель, совесть нации (кривая ухмылка), печёшься лишь о своём шкурном229? Почему не встаёшь горой за униженных и оскорблённых230 — о, святая тема великой и могучей литературы! — похотливым хозяином жизни?
О временах и нравах печалиться не стал — пустая трата слов, доверительно, загадочно, с подтекстом зловещим шепнул Шендеру:
— Во-первых, доц, униженным и оскорблённым должно не хныкать, не заламывать ручонки — о, явись, герой-избавитель! — а хватать в руки вилы, дубину, «калаш» — и по зубам-телесам обидчику! Во-вторых, гуманист я, Шендер, поэтому отработал план А. Повезло тебе, Ефимыч: план Б ты бы не пережил…
План Б — миф. План Б — форма психологической защиты Леры. Когда любимая, комкая пальчиками платочек, на грани срыва, хрипло выдавила: «Шендер — подонок! Я поеду к нему — он хуже маньяка-насильника! — на дачу… и по горлу скальпелем!», я слова минуту, а то и две, шепнуть не мог — сердце лапа звериная сдавила (первый раз в жизни — удивительно и страшно) — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Когда зверь смилостивился, сказал, что скальпель и горло — это, во-первых, не эстетично. Во-вторых, если дойдём до края, давить мразь буду я.
Лера чувства горькие придавила, замахала руками: «Нет-нет-нет!» Потом пояснила: цена за ничтожество, за доца, нам грозит высокая: мы — не профи, наверняка наследим и от 105-й не увернёмся! И что тогда?! И ты, Женя, не Вера Засулич231, и Шендер — не Трепов, и присяжные нынче не те, что в Золотом веке, так что приговора оправдательного не будет! Да и от утешительных «Записок из Мёртвого дома232 — 2» издательства отмахнутся. И вообще, плевать ей на это гнилое болото: «Переведусь в другой мед!» (Эх, Лера-Лерочка, а в другом что, нет шендеровщины?!)
Нет, заявил я Лере твёрдо и непреклонно, уйти из академии — это капитулировать перед мразями, делать этого мы не будем — «мы пойдём другим путём»233.
Мы и пошли. Прогулка вроде удалась. А скальпель — это последний довод униженных и оскорблённых…
Хорошо, что обошлись предпоследним.
Шендер скривился, стекло в «мерсе» поднял, щель оставил и, полагая себя в полной безопасности, взъярился:
— И всё равно, Шаров, ты баба, а не мужик! Настоящий мужчина за оскорбление своей женщины обидчика к барьеру бы вызвал234! — Скривился, вальяжным барином сквозь зубы фарфоровые процедил: — Ну, хотя бы как чтимый тобой Пушкин! А ты, мозгляк235, бумажками прошелестел! Тьфу на тебя, пасквилянт236!
Я вздохнул душевно, кивнул раз-другой, дескать, есть, есть в тираде237 твоей, доц, зерно рациональное, следом ремарку238 выдал:
— Видишь ли, Борь Ефимыч, было у меня желание острое отметиться на фейсе239 твоём жирном хуком240 слева и апперкотом241 справа. (В безопасности Шендер, однако ж поёжился — рефлекс, понимаешь, академик Павлов, сила!) Но мудрая Лера удержала от поступка безрассудного, объяснив, что лепажи242 и стреляться на шести шагах — это не твоё, Шендер. А что твоё? А твоё, Ефимыч — если совру, поправь — липовая справка о нанесении тяжкого вреда здоровью и заявление в органы компетентные. Со справкой, заявой, связями твоими да запасом золотым фамильным суд скорый отправил бы меня на год, а то и на два, за проволоку колючую. Потерял бы я Лит, здоровье, репутацию, перспективы, Леру из меда выставили бы — со связями твоего тестя да корпоративной порукой это на щелчок двух пальцев. Так что извини, Шендер, мы с Лерой оказались мудрее, хитрее, злее и — ты прав! — коварнее! Но мы победили — а у тебя, Ефимыч, фейс стал малиновым, не исключено, ближе к полуночи тебя инсульт геморрагический в Склиф243, а то и в склеп фамильный, отправит! Да, и последнее на сегодня: если вздумаешь уговорить дружбана какого летом или попозже подрезать Леру на экзамене — существо ты бесчестное, так что с тебя станется, — ответ мой будет быстрым и жестоким — тебе не понравится. Всё, доц, разговор окончен — мотай на хаус! (арго244, конечно, подзаборный, зато доходчивый).
Пожевал доцент губами пухлыми слова мерзкие — и в себе оставил, дал задний, а потом по газам.
Лера пристроилась в уголке читального зала. На столе — учебник, глаза — закрыты, кулачки — на коленях: самурай245 перед схваткой, да и только.
Подкрался тихо, положил на учебник один раскрытый матрикул, второй. Лера глаза открыла, глубоко вздохнула, улыбнулась нежно, руку мою ладошками обхватила.
Вышли из читалки рука в руке, грустные и задумчивые. А тут и подруга навстречу цок-цок, в распахнутых глазках — ужас-ужас, «Прощай, академия!» и «Боже, какая я дура! С какого чистоплюйства246 Шендеру в секс-услугах отказала?!», а с губок перламутровых:
— Ой, извините, я, кажется, опоздала!
— Куда, на завтрашний экзамен? Да ты его сдала досрочно! Всё, прощай, сессия! — рассмеялась Лера — и за матрикулом в сумочку.
— «Трояк»?! — восхитилась подруга.
— Ты ж ночей не спала, готовилась до потери сознания, бери, заслужила! — вручила Лера подруге зачётку и вразумила строго:
— А Женю не целуй — это моя привилегия!
Подруга послала мне воздушный поцелуй и ускакала, а мы с Лерой поехали к Добролюбову. В метро Лера всё в глаза мне заглядывала, я в ответ старался держаться бодрячком. Наверное, плохо старался.
В общежитии сели обедать, я отмахивался от тревог вечернего рандеву с Айкой и развлекал Леру эпопеей с Шендером. Лера не развлекалась, сопела и впивалась в меня широко распахнутыми глазищами, словно жизни мне осталась пара часов с минутами. Я на нервах, как на струнах, даже элегию сфальшивил:
— Давай обойдёмся без сцен советского кино. Ну, когда мужчина уходит на гражданскую войну, а женщина кидается ему на грудь и вопит: «Не пущу!»
Лера уронила вилку и всхлипнула:
— Дурак!
Потом мы долго целовались, потом упали на кровать и любили друг друга. К пяти вечера я придумал роскошную фразу: «Теперь мне и умирать не страшно», хотел было поделиться откровением с Лерой, но подумал-подумал, и промолчал.
В шесть, прихватив фонарик (для своих нужд), треники, свитер, носки, тапки и Чейза (реквизит домашний для затворницы), я ушёл, оставив Лере газовый баллончик, строгий наказ сидеть в комнате и никому не открывать и светло-оптимистическое:
— Я быстро! В Брюсов, потом в маркет за амброзией, чтобы затворнице на два дня хватило, с полчасика поработаю психотерапевтом и к девяти вернусь!
Глава 3. Ордалия247 в Брюсовом
Разведшкол я не заканчивал, поэтому от «хвоста»248 гипотетического решил отрываться, следуя исключительно здравому смыслу. Первый совет от здравого: слежка за мной маловероятна (милицейские после моего звонка бредень, вестимо, раскинули широко и глубоко, так что убивцам сейчас точно не до нас), поэтому петлять да «хвосты рубить» не обязательно, но, для спокойствия душевного, можно и позабавиться. Совет второй: Трухлявый с подельниками — банальные убийцы, а не «рыцари плаща и кинжала»249, поэтому легко уйду от киллеров, если, паче чаяния250, явятся по мою душу, в метро. Запасной вариант — в Брюсовом.
На «Чеховской» вывалился из вагона первым — и к эскалатору, и давай по ступеням вверх. Десять резво преодолел, устал, развернулся, стал попутчиков изучать. Трухлявого не приметил, особо подозрительных тоже. На выходе с эскалатора рванул спринтером — и давай в подземном переходе лавировать. Выскочил на Тверскую — и к мэрии лёгкой трусцой. Дотрусил, свернул в Вознесенский переулок — и марш-марш, насколько снег позволял. Отличная схема получилась: рывок, остановка, отдых и взгляд пристальный в ночь, фонарями слабо освещённую.
Добрался до арки в Брюсов — и рванул мимо баков мусорных стрелой во двор и загогулиной251 правой к подъезду. Заскочил, отдышался (пяти минут хватило — молодец я, молодец!), дверь приоткрыл, в щёлку двор поизучал. Нет «хвостов», нет, ай да я, ай да ловкач!
На радостях решил подняться не на лифте, а по лестнице. Хозяйка сболтнула, что ночлежники ступенями не пользуются (и правильно — есть же лифт!), ну а мне (или нам с Айкой — тьфу, тьфу!), решил я, кто знает, тропа запасная в чрезвычайке аховой может и пригодиться.
Засветил фонарик — и в путь. Выходы из пристанищ в подъезд действительно замурованы, ступени высокие, пылью присыпанные, пролёты длиннющие, на второй лестничной площадке пара стульев сломанных да трельяж ветхозаветный в углу, на четвёртой — кресло продавленное.
Добрался до площадки лифтовой между четвёртым-пятым — от неё до двери в ночлежку один пролёт, отдышался, вызвал подъёмник (на всякий случай, вдруг в режиме авральном бежать придётся) и стал подниматься к пристанищу.
И вдруг сверху — не с небес, разумеется — хи-хи да ха-ха тихие.
Кинул взгляд азимутом252 на смешки — на пролёте от пятого этажа к пятачку под люком чердачным, на последней ступеньке парень с гёрлой253 сидят, курят, на меня ноль внимания.
Отличная огневая позиция, мелькнула у меня мыслишка здравая, воображение картину в красках бегло набросало (мы с Айкой выходим из ночлежки, мальчонка из загашника254 рвёт ствол255… дальше сочинять, только сердце терзать), палец на кнопку звонка (четвёртую, в комнату Айки, у хищницы всё продумано) автоматом надавил.
Затворница-беглянка примчалась стремительно, минуты не прошло, дверь распахнула, на грудь, точно дитя малое, от родителей на год оторванное, кинулась, засопела256, слезу пустила.
Повёл я девушку в «апартаменты» мимо дверей закрытых, тихих, на последних метрах из комнаты напротив Айкиной девица какая-то в лосинах257 белых соизволила выглянуть. Я девке крутобёдрой подмигнул весело, та хохотнула, взглядом кокетливым проводила.
Айка дверь в коридор захлопнула, брови ревниво нахмурила, но обошлось без театральщины — погасил сцену суровым:
— Давай, душечка, выкладывай, как день прошёл? Может, приставал кто, ты скажи — разберёмся!
Айка решила удариться в многословие и начала с широких обобщений:
— Не квартира, а какой-то Ноев ковчег: каждой твари по паре!
Решил, что тратить время впустую мы не будем — и минут за десять отшельница поведала обо всём, что услышала-увидела (сама, всё сама, я лишь направлял бурный логос, потому как меня интересовали не детали коммунального быта, а персоны обитателей ночлежки). Диспозиция258 меня успокоила: не Алексей Максимыч, «дно»259 не просматривается, неделя спокойной жизни девушке обеспечена, а там и депутат в Гималаях отмедитирует.
Есть, конечно, нюансы — куда ж без них? В комнате напротив Айкиной — две подружки, на жизнь зарабатывают, штампуя для студентов-балбесов контрольные да курсовые по высшей математике. Пышнозадая в лосинах — лошадка рабочая, вторая (её не видел, но Айка вердикт вынесла) — менеджер и финдиректор, договаривается с заказчиками по телефону, «стрелки»260 назначает, товар сдаёт, деньгу в «общак»261 девичий тащит.
В комнате справа (берлога душечки — ноль абсциссы) — молчаливый парниша. Айка назвала его тёмным и глазки в испуге распахнула, но это, полагаю, напрасно. Подумаешь, явился за полночь, исчез рано утром, «я ещё спала». Так ты, душечка, до полудня дрыхнешь, а парниша, надо полагать, трудоголик и хлеб свой насущный в поте лица добывает!
В комнате слева — артист, зовут Николаем, разведён, квартиру, как благородный дон, оставил жене-детям, сам — до лучших дней — пристроился в ночлежке. Денежку рубит на редкой рекламе и вторым планом на сцене (какой — неизвестно, да и не важно). Айка, давясь в полдень пайком сухим, слышала, как актёр торговался по телефону (стоит рядом, в коридоре на тумбочке, мешает девушке отдыхать; недостаток серьёзный, но есть и достоинства — инфа сама в уши летит). Переживал, раз Альберт заказчику не подошёл, и сотня рекламных баксов достанется ему, Николаю, это будет неэтично, через минуту с совестью сторговался, быстро собрался и побежал народ дурить. Не он, так другой, но народ доверчивый всё равно жалко. Перед тем, как рвануть за сотней, Ник позвонил младшему брату, шепнул, что хата свободна, и тот заявился с подружкой. Перекусили, потом занялись любовью (и в ночлежке звукоизоляция — дрянь!). Особенно неистовствовала девка (бедная Айечка, через какую звуковую порнографию пришлось ей пройти!), сейчас голубки курят в подъезде.
Следующая дыра по коридору баксы не качает, простаивает.
В норе слева от бездоходной — два мальчонки: тихие, неприметные, мечта соседей. Вот только хозяйка утром визжала, обзывала постояльцев словами непотребными и требовала выметаться. Мотив для репрессий, как догадалась Айка, наследник хищницы. Парню лет десять, он то ли увидел что из коридора, то ли услышал, и, любознательный такой, размышлять вслух стал да вопросы всякие задавать. Любопытство сынули смотрящей не понравилось, позавтракала тётка, рассудила, что «пара гнедых» — пример дурной, а пуще262 того, заразительный, с пути истинного гендер наследника сбивающий. Ну и стала грозить постояльцам, если завтра к полудню по-хорошему не уберутся, милицией (пункт первый) или (пункт второй, альтернативный) мужиками с битами. А вот это скверные новости. Биты — ладно, биты нашим интересам не угроза, но если явятся в ночлежку охранители да учинят (не исключено!) поголовную проверку документов, а у Айки на руках — только студенческий?! И что, прощай, конспирация-затворничество, здорово, оборотни в погонах?! Хотя… хотя второй вариант тоже не подарок: если хищница контачит с криминалом (мужики с битами, дело ясное, не волонтёры-гуманисты), это столь же скверно, как и оборотни в погонах. Потому как, получается, тётке вполне могут позвонить лихие людишки и задать бестактный: а не приютила ли ты, мадам, в ночлежке нашу бегляночку? И бац в ухо приметы Айки (одни соболя — пеленг263 вернейший)!
Откровение меня расстроило, и про ауру264 клозета, ароматы с кухни, тявканье пса хищницы и стоящий поперёк горла Айки сухой паёк — верную дорогу к гастриту — я выслушал вполуха, хотя пять копеек в печали душечки вставил:
— Подумаешь, аура! Мы с Лерой в общаге четыре года подрабатываем, туалеты чистим, коридоры драим — и ничего, на ароматы и натюрморты клозетные не жалуемся!
Да-а, связь хищницы с криминалом (если она не фантом265) — вещь посильнее ауры!
«Может, пронесёт?» — ублажил я печаль авосем, накинул соболя на плечи девичьи — и на Большую Ники, на пленэр, в маркеты.
Перед вылазкой заставил Айку подсчитать ресурсы и поделить их на три набега. Вышло негусто, затворница запечалилась, я не поскупился на оптимизм:
— Не хнычь, у тебя тотальный позитив: и с голоду не умрёшь, и стройнее станешь!
В маркете Айка забыла про лимиты и стала сметать с полок исключительно гастрономическую дрянь. Пришлось удариться в просвещённую тиранию и выкинуть из тележки датский бекон, шведские колбаски, польские конфеты, чёрт его знает чьи пирожные на креме пальмовом, торт под килограмм, сельдь с дымком, горчицу и прочее, для диабета, онкологии и ранней деменции потребное. Лимиты и мой либерализм позволили загрузить тележку подмосковным творогом, российским сыром, тройкой апельсинов, парой бананов, баночкой кофе, сгущёнкой, бородинским и упаковкой пакетов полиэтиленовых пищевых (бэушные266 сгодятся для мусора).
Беглянка на паёк брезгливо поморщилась и стала роптать на жизнь впроголодь, сравнивать с былыми, «как при папе», пирами и яствами.
— Душечка, покидая Энтузиастов, ты не запаслась купюрками! А у нас с Лерой копейки трудовые и скромные — «золотую молодёжь»267 кредитовать нечем. Есть, конечно, запасной вариант: соболей в ломбард, а на плечи нежные пуховичок китайский! А что, контрафакт268 с Черкизона269 серенький — для конспирации первое средство!
На пленэре Айка всплакнула и заявила, что ночлежка и голод изведут её жизнь молодую в два дня и, раз всё равно погибать, то лучше с комфортом и пармезаном.
— Конечно, душечка, давай, вперёд, к Энтузиастам, на рандеву с Трухлявым! — хохотнул я.
Айка ответила гримаской, напугала добропорядочную даму с собачкой, но быстро одумалась и виновато пристроилась рядышком.
В ночлежку мы прошествовали не с Большой Ники, а свернули на Вознесенский, потом через арку чёрную вползли в Брюсов и ширк-ширк мышками серенькими под прикрытием микробаса чёрного, в ногу с нами плетущегося, в норку юркнули, в лифт вошли, на пятый понеслись. На душе у меня хорошо, спокойно — ещё один день простояли!
Из кабины, мурлыча шансон легкомысленный, шагнул первым, Айка, соболя сберегая, замешкалась. Я обернулся, потянул девушку за руку, створки схлопнулись, а душечка взгляд градусов в сорок пять к горизонту да и ляпни с неприязнью:
— Брат актёра с девкой опять сидят, курят. А если она на ночь останется?! Я ж не усну!
Развернуло меня чувство тревожное (парень с подружкой, слышал в коридоре мимоходом, ещё полчаса назад собирались уходить, а если похоть на марше одолела, в чертог надо, а не на лестницу!), прищурился я на позицию отличную, стрелковую — и поймал в фокус взгляд холодный, оценивающий. Нет, не подружка-пухлянчик братана актёрского, другая — лицо узкое (лезвие клинка, а не лицо), в легионе веснушек, волос из-под кепи кожаного светлый, почти белый, прямой. И кабина лифта вдруг вниз пошла (ещё один скиталец в ночлежку рвётся… или?..).
Не сознание — инстинкт древний, пещерный, звериный бросил трофеи маркетные на пол, толкнул Айку к лестнице тёмной. Душечка заупрямилась, заверещала глупости-банальности.
От дискуссии отказался — коленом под соболя, из кармана — гранату Ф-1, кольцо зубами, взгляд злой на пролёт, к ночлежке ведущий, а с причердачного пятачка — прищур ледяной и чёрная дыра глушителя.
«Лимонка»270 по площадке пятого запрыгала — ловко я её метнул! — локоть Айкин стальными хвать, на ступени, на четвёртый ведущие, прыг-скок — и вниз, вниз, прочь, прочь от смерти.
Душечка ничего не понимает, грёзами где-то там, в мирном прошлом, дерзит, упирается… Дал ей пощёчину, за кисть рванул, до площадки на четвёртом ослицу валаамову271 доволок — тут ухо правое горячая и обожгла…
Скамейка в Вознесенском. До мэрии метров сто. Жую банан и складываю пазл272. Айка, пристроившись рядом, прячет лицо в ладонях и тихо скулит. Каблук на её левом «итальянце» — инвалид и нежилец. Он нас и спас. Надо бы его отодрать и в хрустальном ларце схоронить (светлая память неосознанной необходимости273, назидание потомкам и прочая вербальная мишура).
Банан — сладкий, пазл — горький, хотя, если вдуматься…
Я вдумался.
Учебная Ф-1 сдула убийц под чердачный люк, распластала по ступеням и подарила нам секунд десять форы. До счёта пять мокрушники274 ждали взрыва, потом соображали, где же обещанный бум и осколки, смерть несущие, наконец до них дошло…
Ну что ж, всё сделал правильно, первый раунд — за мной. Хотя Ф-1, конечно, не экспромт, а заготовка домашняя. А вот дальше — сплошь импровизации и наития.
Итак, я, вцепившись в кисть правой руки душечки, тащу Айку вниз по лестнице. Мы добираемся до площадки четвёртого. Душечка истерит (перепугалась, бедная, изрядно) и упирается (ну, это по глупости). Понять Айку можно: впереди — чернота, спуск к Аиду275, да и только. Но я непреклонен, ещё шажок-другой — и мы бы ушли с линии огня. Нам не хватило секунды: с лифтовой площадки остролицая (бегает, стерва, быстро) делает пиф-паф. В этот миг у душечки подламывается каблук, и она рывком уводит (хвала спасительной сцепке рук!) меня влево. Поэтому пуля не попадает в мой затылок и не вышибает на пыльный бетон мозжечок, большие полушария, могучие творческие планы и прочие приятные мелочи. Я отпускаю руку Айки, и душечка падает аккурат в продавленное кресло. А у меня у кормила власти — пещерный инстинкт: и я резко на четвереньки. Точнее, в позу бегуна на низком старте — и вторая пуля остролицей дырявит стену над моей головой. Третья, когда меня снарядом из катапульты выносит с линии огня, успевает, пролетев «по касательной», вспороть куртку на спине. А я по ступеням вниз, вниз, вниз. Фонариком тьму не рассекаю (да, это — мудро, это — прозорливо). Со ступени на ступень — быстро и верно. Перила — страховка от кувырков (на руках — перчатки, пыли на них собрал изрядно, не забыть почистить снегом, а ещё лучше — спалить вещдок к едрене фене276). Мыслей на всём пути к Аиду — ноль. Если не считать пары проблесков.
Первый: Трухлявый, вероятно, сидел в машине на парковке в Брюсовом и бдел, но наше юрканье в подъезд под прикрытием микробаса проглядел, а когда увидел закрывающуюся дверь в подъезд, решил подстраховаться — добежал до кнопки и опустил кабину лифта.
Второй: если Трухлявый скакнул в лифт, бежать на Большую Ники и кидаться к ближайшему милиционеру.
На пролётах не падаю и не ломаю большую берцовую, тазобедренный, шейные позвонки и прочее жизненно важное, хотя возможностей с избытком.
На втором этаже замираю меж стеной и трельяжем. Хочется думать, что в… Нет, это грубое слово… благозвучнее — в засаду… привела глубокая мысль. Или, на худой конец, могучий инстинкт. Но буду честен: навстречу поднимался Трухлявый, светил на ступени фонариком и тихо ругался в трубку. И мне отчаянно, до клинического энуреза277, захотелось стать Человеком-невидимкой278, исчезнуть, тенью раствориться во мраке… Кроме как за мебельным раритетом279, было негде — я и юркнул в норку затрельяжную мышкой серой.
