Полная версия:
Владимир Геннадиевич Мишин До последнего врага
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Заскулила Айка скорее по бабьей инерции, чем от буржуазного снобизма. Коммуналка ей, вишь ты, не подходит, туалет там, понимаешь ли, общий, да и соседи по клоаке153 — наверняка гастарбайтеры154, до женщин охочие, ночью дверь в спаленку выломают, навалятся кагалом155 да изнасилуют!
Но я был беспощаден и ультимативен:
— Айечка, окстись156! Шикарная квартира, рядом с моей галерой Страстной, в десяти минутах прогулочным, в Брюсовом переулке! Не о соседях-гастарбайтерах — может, они вполне интеллигентные люди, Шекспира в подлиннике читают (хотя и среди в «очках и шляпе» маньяки-расчленители встречаются — но на этом откровении я благоразумно прикусил язык) — печалиться надо, а о конкурентах-претендентах на метры элитные!
Зашагали в Брюсов легионерами римскими157, чтобы до сумерек вопрос с ночлегом благополучно разрешить (задача номер один!). Ну и чтобы от галопа бешеного у девушки дыхание сбилось и ни одного вдоха-выдоха на артикуляцию глупую, от дел важных отвлекающую, не осталось.
Хозяйка хатки (а скорее, управляющая чьей-то доходной недвижимостью) оказалась стервой изрядной. Прошлась по Айкиным соболям прищуром оценивающим да зашелестела, что сдавать комнатёнку на месяц ей, вишь ты, не выгодно (хорошо, не успел я проболтаться о недельной аренде!), подавай ей стабильность, сиречь клиента на год, а лучше на два!
У Айки в ридике158 — ни денег (ну так, копейка на пару визитов в маркет), ни паспорта, поэтому я девушку отодвинул, на авансцену шагнул, достал из кармана куртки паспортину свою, а из портмоне сто баксов — треть нашего с Лерой стратегического валютного резерва. Память тут же услужливо цитатку подходящую ввернула: «Бойтесь первого движения души, ибо оно самое благородное» (кажется, хитрован159 Талейран160?). Вздохнул с грустью (Лера, пожалуй, порыв мой купеческий не одобрит), похрустел бумажкой зелёной, доверительно поведал хищнице:
— Понимаете, мадам, я в столице по делам, заехал на неделю, Брюсов нас устраивает, днём меня практически не будет. Если вы не против, я заплачу вам сто долларов — это аренда комнаты за месяц, верно? — а через неделю покину вашу обитель161. Договорились?
У хищницы глазки заблестели, не устояла перед искушением баксовым, бумажку зелёную цап-царап и мне ключики от замка амбарного, комнатёнку снаружи запирающего, и от двери входной в ночлежку162 — сторговались, значится.
Пристанище Айкино — квадратов десять, из мебели — железная кровать (как вошёл, слева у стены), продавленное кресло, стул (ножка подрагивает, но сидеть можно), шкафчик, жучком надкусанный (вполне сгодится для соболей) и скромный столик у окна для трапез163 (можно и для сочинительства, мемуаров там, «Записок из ночлежки» et cetera164).
Айка как вошла в «трущобу»165, как окинула взором пристанище, личико тут же скривила и плаксиво на судьбу возроптала.
— Не печалься без нужды — тебе здесь отсиживаться максимум неделю! — вдохновил я будущего финдиректора заводов-пароходов на аскезу166. — Зато приобщишься к жизни простолюдинов! Марк Твен, одним словом, «Принц и нищий»167, будет чем на девичниках соригинальничать! А теперь выметаемся из «хором» в поход за припасами!
Ночлежка (бегло насчитал в длинном коридоре шесть комнат плюс хозяйкины «апартаменты»168 в торце) — на пятом, последнем этаже, у лифта, к стене снаружи пристроенного, две кнопки (отметил, когда поднимались), получается, на других этажах входы-выходы не в игре? Закрыл амбарный в прибежище169, Айку оставил у двери столбом стоять, сам по второму коридору (перпендикулярен первому) сбегал на кухню в окошко глянуть, с географией определиться. У плиты газовой (всего аппаратов аж четыре) хозяйка за молоком следит, ложкой позвякивает, не поленился, полюбопытствовал у смотрящей170 о квартирах этажами ниже.
Хищница, баксами задобренная, плитой утомлённая, легко разговорилась, поведала, что все нижние хатки (по одной на каждом этаже) выкуплены соседним подъездом и соединены проломами в капитальных с тамошними апартаментами.
— А двери на лестничных площадках в моём (подчеркнула, тщеславная, модуляциями) подъезде замурованы! Ко мне можно подняться и по лестнице, но не советую — темно, пыльно и хлама с избытком, — хохотнула хищница.
На Большой Никитской зашли в маркет (за чашкой-ложкой и «сухим пайком» — стоять у плиты Айка категорически отказалась, хотя могла бы выпросить у хозяйки кастрюльку-сковородку да скрасить бытие своё подпольное чем-нибудь скворчащим) и в аптеку (зубная щётка, паста, мыло, прокладки, что ещё нужно одинокой девице в изгнании?) Потом взял Айку за руку и повёл в храм Вознесения Господня171 просить у Всевышнего милости, благоволения и защиты от лихих людишек.
Вышли из храма, и Айка вновь закапризничала (ничего дельного, сплошные банальности):
— Телика в ночлежке нет! Книжек никаких! Это ж с ума сойти можно! Пойдём, поищем Чейза172! Или, на худой конец, Дойла173!
Пришлось вернуться в храм за пищей духовной, а потом наставить легкомысленную на путь истинный:
— Будешь, душечка, читать Евангелия и размышлять о вечном! Кто знает, что начертано нам в Книге Судеб? Может быть, следующая страница уже пустая, а ты к Библии так и не прикоснулась… — взял выразительную паузу для размышлений о горнем174, ну а следом — в воспитательных целях, разумеется — злое-ехидное пророчество:
— А что, завернём сейчас за угол, а там убийцы нас поджидают?! Пуля в упор мимо не пролетит!
Шутка злая Айке не понравилась. Мне, впрочем, постфактум175 тоже.
До Брюсова шли молча, в лифте ехали молча, в комнатёнке присели молча, только когда засобирался я на выход, Айка, сбросив соболя, ротик плаксиво скривила, кинулась мне на грудь да взмолилась (понятное дело, горячо):
— Женечка! Миленький! Только не бросай меня одну! Ведь не бросишь, не бросишь?! Нет, ты скажи, ты поклянись, что не бросишь!
Трогательная, одним словом, сценка получилась, аккурат для женского романа. Но я, бессердечный, смазал пошло-слезливый финал (насмотрелась, бедненькая, Голливуда да сериалов отечественных, мозг промытый и выдаёт в эфир штампы сценарные — жуть, во что безмысленное народ превращается!) циничным:
— Если хозяйка вопрос глупый задаст, куда ты, душечка, квартиранта дела, отвечай нагло: капиталист, сволочь, эксплуататор, оставил тебя бультерьером176 бумаги деловые стеречь, а сам, рожа наглая, в сауну к партнёрам тёрки тереть177! (Стили литературные, конечно, в микс178 да об колено, но так забавно, забыв на миг о лекциях-семинарах Лита, поиграть, позабавиться, похулиганить словом!) Хотя, полагаю, коль баксы взяла, с глупостями не полезет.
К Добролюбову добрался только к семи вечера. Лера, бедная, от предчувствий вся извелась, хотя я предупредил-успокоил любимую, что после Лита отправлюсь к кормушке редакционной, а там, как знать, может, работёнка срочная с денежками трудовыми поджидает? Но скандала, молодец, не устроила, обняла нежно, словно сто лет не виделись, и на кухню побежала ужин греть.
Окинул я взором печальным гнёздышко наше семейное, вспомнил, как, приобщённый к Литу, оказался на Добролюбова в 1995-м. Через год Лера закончила школу, в августе внедрилась в мед, в сентябре вышла замуж (за меня, естественно). А потом я упросил ЭсЭна, ректора строгого, но душевного, голубков молодых, гнёздышко семейное вьющих, не разлучать. Литу при диком капитализме тоже выживать надо, а общежитие — два корпуса, семь этажей, места предостаточно и для студиозусов, и для бездомных преподов, и для «жильцов коммерческих». Так вот в комнате для двоих (третий этаж, правое крыло) мы с Лерой и живём (скромно, но благополучно, есть даже холодильник, ТВ, люстра, занавески на окне и коврик на полу) четвёртый год. Звукоизоляция в общежитии, правда, смешная, дверь в комнату — фанерка на досточках, связь с миром — два телефона-автомата, благо бесплатных для жильцов, на весь семиэтажный кагал. Через полгода, когда окончу Лит, с Добролюбовым придётся попрощаться. Но до «актуализации квартирного вопроса» — шесть месяцев, проблемы надо решать по мере их поступления (банальность, но в десятку), а умереть можно и завтра — от пули, например, подонка Трухлявого. А тут и воображение заискрило (чернухой да штампами сериальными): потеряв след Айки, Трухлявый с подельниками кинется на Добролюбова! Знает, гад, где искать языка179 — меня или — совсем скверно! — Леру! И что тогда?! А конец тогда всему: ни восходов, ни закатов, ни звёздного неба над головой, ни кудрявой головки Леры на плече, ни замыслов-сюжетов, выбитых из больших полушарий куском свинца в латунной рубашке. «И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, что лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой…»180 Михаил Юрьевич портрет «героя нашего времени» набросал с персоны, конечно, иной, только сегодня, чую, по статусу духовному мы с мсье Печориным почти близнецы. Хотя «дуло пистолета» я бы скорректировал: да, дуло — но у виска врага! Да уж, в голове цитат (издержки Лита), словно золотых монет в сундуках Скупого рыцаря181! Только проку от них… Цугцванг182 какой-то… И Айку на произвол судьбы бросить нельзя (и не по-людски, и слово честное дал, и вообще…), и себя с Лерой жаль безмерно. Вышло всё точь-в-точь по реченному: как бы ты ни поступил, ты будешь горько жалеть об этом. Выть от бессилия хочется! А нельзя (выть-стенать — это легко, это каждый многозначительный балбес умеет!) — защищать-спасать надо Леру, Айку и далее по списку. Короче: меняю мировую литературу на беретту183 с запасным магазином! «Да не сбудутся эти слова», Рабиндранат Тагор184, ещё один непротивленец логосами балуется…
Поужинали легко и весело. Лера — ни словом о завтрашней медовской авантюре (речь не о грядущем экзамене по хирургии — о другом). Я — ни намёка на Айку, оказавшуюся не в то время не в том месте.
Завершили трапезу, я погасил люстру, Лера замурлыкала185, а я вместо нежностей — скучно-занудно всю историю, начавшуюся с пиф-паф186 на Шоссе.
Лера выслушала, задумалась, потом быстренько халатик скинула и под одеяло скользнула.
Мысли-чувства-желания наши совпали — и любили мы друг друга пылко и страстно — как в последний раз последние люди на холодной, пеплом засыпанной Земле.
— Мы порвали простыню — Маяковский187 нам завидует, — ближе к полуночи шепнула Лера и из последних сил впилась в мои распухшие от поцелуев губы.
— «Таких страстей конец бывает страшен…»188 — щёлкнул в ответ мой перегретый мозг.
— От таких страстей рождаются восхитительно прекрасные и безумно счастливые дети! — отредактировала мою, надо признать, неудачную цитатку Лера. (Глупость, глупость сморозил! — воистину, иной раз лучше просто промолчать!)
— Мы как-то не подумали о последствиях… Надо же, четыре года думали, а сейчас… Что же теперь будет? — целуя Леру, виновато бормотнул я.
— В сентябре возьму академ189, в октябре родится сынишка, и мы будем жить долго и счастливо, — слетело с горячих Лериных губ, и мы закрепили договор так сильно и страстно, что завистники в соседней комнате заколотили в стенку.
Глава 2. Харрасмент190 в белом
В киоске у входа в метро купил газету, на первой полосе — Барский и его словоблудие. Моего имени под текстом нет — оно, пожалуй, и к лучшему. Но нет и наиважнейшего, нарытого у Айки — Трухлявого. А нет имени убивца, нет команды «В расход!» от заказчика, нет катапультных страха-ужаса у всей шайки. Поминать недобрым словом шефа не стал: практического смысла — ноль, один напрасный расход энергии.
Лера текст златоуста прочла и брезгливо пихнула газету в мусорный бак, в компанию плевков и окурков.
В метро ехали молча — планы взвешены, отмерены, просчитаны, пришло время сосредотачиваться.
В меде оставил Леру в читальном зале, сам отправился на кафедру хирургии. Помахал мандатом, дескать, редакционное задание особой важности, срочно нужен доцент Шендер. Любезная в чёрно-белом в обтяжку (формы выдающиеся — Ева-искусительница, да и только!) посоветовала искать добычу в аудитории №…, где доцент через час начнёт консультировать студиозусов. Или, если время терпит, завтра у дверей аудитории №…, где 4-й курс отчёт по хирургии держать будет. А лучше заранее созвониться-договориться, потому как «люди мы занятые, откуда, кстати, у рупора демократии такой интерес к господину Шендеру?»
Я сделал загадочное лицо и обронил туманное, что моё борзое перо востребовано не только рупором, но и «Криминальными новостями».
— Акула, пиранья! — хохотнула, штампом стрельнула любезная и к трубке телефонной потянулась. Отлично! Я — в коридор, а по меду шорох пойдёт — лёгкий, но пикантный.
Шендера, как мы с Лерой и рассчитывали, я выследил на стоянке для личных авто сотрудников. Вылез доцентушка из «мерса» красного, броского, перчаткой снежок с крыла бережно смахнул, мех серебристый на голове поправил, на лице мировая скука и брезгливое презрение пупа191 к замкадышам192 и прочему плебсу193.
Тут я к доцу и подкатил, Вольтера194 язвительного гримаской изобразил, «прессой», в пластик закатанной, махнул и минуту драгоценного запросил. Ответа ждать не стал (набычился Шендер рефлекторно, глаз на всякий случай прищурил, размышлять стал, кто такой, зачем и почему?) — включил диктофон (запись отличная, звук отменный — доценту должно понравиться).
Первым на плёнке пошёл гнусавый голос Шендера: «Шарова, экзамен через две недели, решай…»
За ним — Лерин речитатив: «Допустим, Борис Ефимыч, я села в ваш „мерседес“, вы привезли меня на дачу и, глаголя эвфемизмами, со всеми сексуальными излишествами изменили супруге своей законной. Вопрос: зачем мне сие пренеприятнейшее прелюбодейство? Ради „отлично“ по хирургии? На худой конец, я свой „трояк“, как бы вы меня на экзе не прессовали, и без отвратного совокупления с вами получу! Вы же знаете, я идейный борец за знания, врач от Бога и на все ваши вопросы отвечу легко и с блеском!»
Рука Шендера дёрнулась к диктофону, я оказался ловчее, а доценту весело подмигнул:
— Потерпите, Борис Ефимыч, сейчас будет самое интересное!
Диктофон и выдал гнусавое:
«Дерзишь, Шарова! Но такая ты мне ещё больше нравишься! Так вот, глупенькая, плевать мне на твои блестящие знания — два балла я тебе гарантирую при любом ответе! За первый неуд ты теряешь стипендию. После третьего — отчисление!»
Лента секунд десять шелестела, потом голос Леры нервно, растерянно, со слезами, как в нашем сценарии и расписано: «Я на вас ректору жалобу! Я на вас в прокуратуру!..»
Следом смех Шендера — злой, сухой, тошнотворный — и брезгливое: «Я думал, Шарова, ты девушка умная, а ты лишь смазливая дура! Ну какая жалоба, какой ректор, какой прокурор!? Ты что, не знаешь, кто я, кто мой тесть? Не понимаешь, что в этой стране есть прикасаемые — ты, например, и неприкасаемые — я, в частности? Что есть мы, элита, и есть вы — быдло195, обслуга — сексуальная и прочая?! Замятина196 читала, „Мы“ называется? Так вот, я — твой Благодетель! Короче, Шарова, твой номер 16-й197, и за твою глупейшую наглость утехам сексуальным я буду предаваться с тобой неделю! А если понравится, то и две! Откажешь в обслуге — вылетишь из академии! Ну, ну, не реви, глупая, вот, возьми лучше пилюли — бастарды198 мне не нужны!»
Я выключил диктофон, уставился на Шендера зло, можно сказать, кровожадно (раздавить бы тебя, клопа мерзкого, да Уголовный кодекс не велит!), и выдал с расстановкой:
— Статья 133 УК РФ — принуждение к вступлению в половую связь с использованием служебного положения, — пихнул технику в карман куртки, веско добавил:
— Кассета — копия, оригинал записи — в надёжном месте, — извлёк из портфеля лист и в руку Шендеру (морда у доцентушки красная, перекошена, из приоткрытого рта язык гадючий вылез, но шипения пока не слышно) пихнул:
— Ознакомьтесь! Текст заявления в Администрацию Президента! Я постарался, уложил на одну страницу: так и мне факсовать легче, и адресатам читать-вникать! Помимо Кремля, адаптированные тексты пойдут в аппарат правительства, в ФСБ, в прокуратуру, в минздрав и прочие наркоматы199, список прилагается (пихнул Шендеру второй лист). А также в иностранные посольства — для буйного международного резонанса. Увы, добыть удалось факсы лишь сотни с небольшим дипмиссий (пихнул доценту ещё четыре листа). Естественно, в телевизионные компании, газеты, журналы, информагентства — ознакомьтесь со списками. Само собой, ректору, проректору, завкафедрой, в ректораты вузов Москвы, в Госдуму, в Мосдуму, правозащитникам и прочим крикунам (пихнул Шендеру ещё пять листов). И — обратите на это особое внимание! — текст расширенный, с подробностями-цитатами — в Академию медицинских наук.
— Это что, шантаж?! — зашипел, отреагировал наконец Шендер. (Долго доц в себя приходил, реакция замедленная, соображает туго — это хорошо. Я потянул носом, в сознании мелькнуло, что тяжёлый запах духов доцента — отличная аллюзия на времена Екатерины Медичи200, когда французские принцы забивали парфюмом вонь давно немытых — или перепуганных! — телес… Мыслишку надо запомнить и пихнуть в подходящий текст… Ну что ж, отлично, пока действо идёт по плану.) — Да ты кто такой?! Да я тебя!.. Да я министру!.. Да я твоему хозяину!..
— Какой ты — как я понял, мы перешли на сердечный слоган? — непонятливый, Борь Ефимыч! — перебил я доцента. — Но важно не это, важно — для тебя, Шендер — другое. Согласен: большинство заяв упрётся в рядовых клерков-исполнителей, а те в лучшем случае банально отпишутся. Но перед тем, как спустить тексты в архивы, как вариант — в корзины, их обязательно — хотя бы по должностной инструкции — взахлёб прочтут мелкие технические сошки — те, кого ты называешь обслугой. Любопытно ведь людям, на что и на кого у нас народ, быдло, одним словом, высоким инстанциям жалуется! Таить пикантную новость эти граждане и гражданки не станут — сядут на телефоны, и по Москве пойдут шорох, слухи, сплетни. Через день-два-три стон народный, не подогретый свежей кровью, конечно, выдохнется, но дело своё сделает. «Мы — элита, вы — быдло!» — эта цитата — как запал к гранате: она дорогого стоит! Конечно, до баррикад на Красной Пресне201 дело не дойдёт: покричать — всегда пожалуйста, кровь пролить — это раз в столетие. Но возбудишь ты, Шендер, трудовые массы изрядно! Там (ткнул пальцем в небо) это точно не понравится! Согласен: клан тебя, Шендер, элитария нашего, прикрывает могучий. Но есть нюанс: элита ты так себе, третьего сорта, из разряда расходных. (Оскорбился доц на пересортицу202, морду скривил, пятнами пошёл. Какой же ты, Шендер, примитив, если всерьёз полагаешь себя белым сагибом203 в шлеме пробковом!) Поэтому тебя, Шендер, наша справедливая, о народе радеющая власть отдаст, как козла отпущения, на заклание легко и быстро.
Выдержал паузу и отчеканил:
— Разумеется, при громком, публичном, хорошо раскрученном скандале, сценарий которого у тебя в руках!
Шендер сопел, зыркал, оценивал, прикидывал (про «я! да тебя! да на короткой я ноге!» забыл вдруг доцентик!). Ну что ж, пора, решил я, выпускать мышку204, хвостиком точки над i ставящую:
— Да, забыл, доц, тебе сказать, что текст окажется во всех почтовых ящиках твоего хауса205 на Набережной, он будет расклеен на стенах соседних домов, на афишных тумбах и прочей наглядной агитке. Думаю, твоя жена, тёща и тесть будут в «восторге» от нагрянувшей славы!
— Грязная фальшивка! Монтаж! Политическая провокация! Я тебя за разжигание… социальное… и вообще… в тюрьме сгною! Чей заказ выполняешь, гадёныш?! — собравшись с духом, взъярился на краткий миг Шендер, клешнёй в замше пошевелил, хватанул ртом воздух и привалился бочком к крылу «мерса».
— Есть ещё синхронная запись на видеокамеру. Оптика таилась в сумочке, Лера — может, вспомнишь? — ридикюльчик свой приоткрытый вертела и так, и этак. Ты, видно, полагал, девушка в истерике, а она ракурсы ловила, доказательства железобетонные складировала, — хохотнул я нервно, помыслил тяжко: «Айкина история со всей этой бандой Трухлявых на хвосте некстати, ах, как некстати! Не снесёт Боливар206 убивцев и доца, ох, не снесёт!»
Шендер мою войну на два фронта не чуял, в драку не лез, шевелил губами, стрелял глазами — выпученными, красными, злыми, — нервно рвал листы, но не уходил. Я хмыкнул — и тушировал:
— Сам понимаешь, Борь Ефимыч, если имеют быть207 скандал, тень УК, общественный резонанс и бурление масс, экзамен моя Лера будет сдавать не тебе, а комиссии. И не в кулуарах медовских корпоративных — нет им доверия! — а в телевизионной студии, в прямом эфире! Да, да — шоу, шоу! Уж я об этом, будь спок, позабочусь! (Не факт, но в цейтноте доц вряд ли способен оценить вероятность — эх, жаль, невысокую! — расписанной в нашем сценарии публичной порки сластолюбца208.) Увы, чем меньше у народа хлеба, тем больше его пичкают зрелищами! Ещё один любопытный сюжетец — после факсов и шоу — нас, точнее, вас, ждёт в Академии медицинских наук. Ты ж знаешь, Борь Ефимыч, что твой тесть — уважаемый человек, член-корреспондент, директор института, своя рука владыка — метит в академики? Большие планы у членкора, только после той вакханалии, которую устроят в Москве твоя похоть и мой сценарий, не суждено им сбыться! Назвать тебе имя другого уважаемого человека, который, во-первых, сам хочет стать академиком? Ты ж понимаешь: вакансий академических — мало, а претендентов на мантии — легион! Во-вторых, забрать под себя вотчину твоего тестя. И грехопадение — публичное, позорное! — зятя — не джокер209, конечно, но козырь в борьбе за мантию и доступ к креслу и госбюджету отличный!
Выдержал паузу и добавил дымка-тумана:
— Особенно если тесть попробует порадеть за похотливого зятька — на этом пути членкора будет ждать отличная волчья яма210!
Блеф чистой воды. Ни о какой схватке академической за мантию и кресло высокое не ведаю, существует ли борец подковёрный, не знаю, но вещаю уверенно, нагло, цинично, с напором и хищным блеском в глазах. Вдохновляет на мифологию опыт исторический: если есть место под солнцем, должен быть и легион претендентов на тёпленькое!
— Что ты, прохиндей211, хочешь, чего добиваешься? — сипло выдавил наконец Шендер (неужто поверил в интриги, козни, лапу с когтями — и сдулся!?) Лицо у доцента красное, давление, наверное, скакнуло, глаз дёргается, крови жаждет Ефимыч, но с этим теперь накось, выкуси212!
— Можешь называть меня московским Робин Гудом213, — милостиво разрешил я и зло, не скрывая ненависти (долой грёбаную214 улыбчивую дипломатию!), процедил:
— Как и весь народ: торжества справедливости!
Извлёк из портфеля ручку и Лерин матрикул, раскрыл, сунул Шендеру в нос:
— Экзамен по хирургии, досрочная сдача, оценка «отлично», число, подпись. Да, и без фокусов! При оценке «хор» или «удов» наш с тобой компромисс обнуляется и начинается вакханалия215! Я сей же момент — к ректору. Точнее, к секретарше босса, уважаемой Марь Палне! Заявление на стол под роспись, диктофон и видео на полную и рассказ подробный, кто есть кто доцент Шендер. Лера — она ведь так, очередная жертва на твоём похотливом конвейере. А Марь Пална — женщина, во-первых, правил строгих, во-вторых, умная, отлично просчитывающая варианты, в-третьих, радеющая об интересах родного вуза. Как думаешь, Борь Ефимыч, что — после доклада Марь Палны начальству — выберет ректор: громкий скандал с дурными для академии репутационными последствиями или кулуарное заклание похотливого доцента Шендера?
Доц криво ухмыльнулся и решил было ляпнуть про корпоративную круговую поруку и академическое «крышевание»216 «своих», но я его упредил-остудил:
— Да, да, можешь не пояснять: и Марь Пална, и ректор о даче твоей бордельной217 наслышаны, и тем не менее сколько уж лет изображают святое неведенье! Но ты, доц, промахнулся с Лерой — и разбудил кобру: это я про себя! Таких ошибок, доц, корпорации своим членам не прощают!
— Сволочь ты, Шаров, убить бы тебя, гада, а бабу твою в борделе сгноить! — пыхтя и моргая, выдавил Шендер, потоптался, нерку на голове поправил, просипел:
— Сначала отдай оригиналы записей!
— Ага, сейчас, — хохотнул я, извлёк из кармана куртки второй диктофон, выключил запись, отсоединил от внешнего микрофона (спрятан в рукаве куртки), пустил на перемотку, выдал сначала звук: «Сволочь ты, Шаров, убить бы тебя, гада, а бабу твою в борделе сгноить!», потом коммент218:
