Владимир Геннадиевич Мишин До последнего врага

Отбросим червяка мы, но навряд

Будить посмеем спящей кобры яд.

Прочь уползёт отброшенный червяк,

Змея умрёт, но ведь умрёт и враг.

Она того, кто смертью ей грозит,

Ценою жизни собственной разит.

Руми1, «Поэма о скрытом смысле»

Песчинка может низвергнуть царство.

Поль-Анри Гольбах2.

День начался отлично: выспался, голова ясная, мысли светлые, Лера бутерброды нарезала, кофе сварила, взглядом нежным энергией подзарядила, настроение — чудо, настрой — победный! Чмокнул жёнушку — и на экзамен по зарубежной литературе (дальше — июнь, госы4, диплом!).

«Тройка» (троллейбус, а летел, как воспетая классиком «птица»5) домчала от общежития на Добролюбова6 до «Дмитровской» минут за пять (штанга не слетела даже на повороте к станции метро!). Про подземку и говорить нечего — перегоны до «Чеховской» пронеслись со свистом.

На Большой Бронной, у «Макдональдса», обходя сломавшийся снегоуборщик, секунд на двадцать задержался — «пошёл в народ». Лица, характеры, диалоги, мегаполис в картинках — в опусах7 всё может пригодиться, «детали, детали, обращайте внимание на детали!» — советы-заветы маститых, ну как не напрячь глаза и уши!

Тучный снегоуборщик, поставив китайский сапог на клешню мёртвого агрегата, вяло переругивался с тощим водителем самосвала.

— Загрузил ты меня, блин, наполовину, кто мне теперь рейс зачтёт?! — запечалился, закачал головой водила, потянулся прикурить у «партнёра».

— Ясное дело, «крепкий хозяйственник», — ухмыльнулся, стряхивая пепел с сигареты, снегоуборщик и мотнул головой на плакат (выборы8 в Госдуму и мэра Москвы уж месяц как прошли, но агитка на стене ещё хлопала на ветру скверно приклеенным краем).

— Демократия, мать её, — раскурив сигаретку, ругнулся водила, снегоуборщик хохотнул и авторитетно в ответ:

— Демократия — миф, лукавая сказка, придуманная умными и хитрыми пузанами! А мифы, сказки, тосты, хе-хе, не трогай! Мифы — это святое, это последнее утешение трудового народа! — и сочный ненорматив многоточием.

«Глубоко, мудро, в десятку — бейся в падучей9, печатно-эфирная пудра для народа10! Но типажи так себе, вяленькие, сгодятся разве что для соплей и рефлексий, но этого добра и так с избытком», — легко взгрустнул я о «пустом неводе» и дал ходу.

До Литературного института доскользил, не вывихнув и не растянув, не рухнув и (тьфу-тьфу!) не сломав опорно-двигательный. Студиозусов11 во дворе Лита — ни одного (холод, снег, сессия — не до моционов!), а те двое, что томились у крыльца Дома Герцена12, явно пришельцы с ТВ. Оператор (тяжёлая, бережно укутанная в чехольчик видеокамера на коленях — профзнак наивернейший) мёрз на присыпанной снегом скамейке (носом сопливым — шмыг-шмыг, ножками в ботиночках — топ-топ). Кор (в правой руке — микрофон, в левой — трепещущий, словно пойманная чайка, белый лист) шагнул — от безысходности, вестимо13 — ко мне.

На лице — легко считываемое превосходство небожителя над смердами14 и наглая уверенность, что за минуту эфира на федеральном каждый, кому пихнут в рот микрофон, станет пай-мальчиком15. Окинул меня небожитель оценивающим (сгодишься ли, парниша, для важного дела?) и многозначительно вопросил:

— Поэт?

Нужны мне эфир на полминуты и сомнительные «слава и известность» на пару часов? Решил, что сегодня, пожалуй, обойдусь, и той же монетой16 в ответ:

— Прозаик, адепт17 большой формы!

Махнул небрежно ручкой и пошёл по мягкому снежку в обход кора.

— Слышь, Валер, ну какая нам разница? — подал голос осипший «панасоник». Замёрз, замёрз оператор, в тепло студии, поближе к горячему кофе и сладким эклерам, захотелось сопливому.

Мысль оператора оказалась близка кору. Шагнул за мной небожитель и доверительно, как идейно близкому до невозможности, обронил (голос поставлен отменно, артикуляция отличная, снимаю шляпу):

— Мы готовим сюжет. Для передачи Перемета.

Сделал паузу, дал проникнуться «важностью момента» и нагло, по-хозяйски, пихнул мне лист в руку:

— Давай, прочитай эти стихи и скажи всей стране, что ты о них думаешь!

Скользнул я взглядом по четверостишиям, хмыкнул и спросил об очевидном:

— Я так понимаю задачу: молодой литературный критик, невзирая на лица, жёстко, без анестезии, режет правду и одну только правду во славу истины?

— Верно, молодец! — растянул тонкие губы кор, махнул оператору — давай, подтягивайся, нашлась подходящая говорящая голова!

— Осталось уточнить: что есть истина, коллега? В общем, какой текст нужен Перемету?

Кор подвох не учуял и бодро выдал тайну заказняка:

— Стихи серые, бесталанные, графоманские, с претензией на гениальность. Мнимую, разумеется! Главное — аргументация! На уровне Лита, но без зауми — доходчиво для широких, не отягчённых филологией, масс. Давай, критик, жги! — и кивнул «панасонику».

Оператор вскинул тяжесть на плечо, ушёл в поиск ракурса18.

Парни (исполнители, что с них взять!) явно тянули меня в какую-то мутную историю, искусителей, сплюнув через левое плечо, надо было обходить, открывать тугую литовскую дверь и топать на третий этаж, где уж час как идёт экзамен по зарубежке двадцатого века — последний в моей последней сессии. Да пошёл ты, Перемет, со своим заказняком куда подальше, мудро решил я, но профессиональное любопытство придержало ретивого, велело подарить византийскому лицедейству ещё пару минут.

— А автор-то бесталанный, с претензиями на поэтическую гениальность, у нас, простите, кто? Может, оттуда? — изобразил я лёгкий испуг и поднял глаза к тяжёлым мрачным небесам.

Кор щелчком указательного сбил снежинку с моего плеча, наклонился, доверительно (корректировка игры — а что поделаешь, если говорящая оказалась упёртой?) бормотнул:

— Ладно, только между нами… — Шепнул имя (не обмануло меня предчувствие — трэш19 чистой воды!), со значением добавил: — Но рифмоплёта в финале сюжета назовёт Перемет! Для тебя автор — полный аноним!

Ну да, ну да, подумал я, телевизионный киллер Яренко, вторым номером — Перемет, над ними хозяин — Берёза, а я у этой стаи шакальей шестёркой20, обслугой, тявкающей дворняжкой — и пихнул лист кору:

— Извините, коллеги, у меня экзамен! А это, сами понимаете, штука посильнее, чем Перемет21!

Небожитель скривился, «панасоник» тихо ругнулся, а я, мурлыча: «Последний экз — он трудный самый!», заторопился на рандеву22 с доцентом.

Пока взлетал на третий этаж (на втором устоял против искушения подпрыгнуть и приложиться перстом к бронзовому Алексею Максимовичу — стоит бюст на выступе стены высоко, однако ж нос соцреалиста от пальчиков верящих в приметы студиозусов блестит весело, словно новенькая золотая монетка), всё удивлялся, почему тивишники сами не сподобились сочинить текст заказной для головы говорящей, хотя, казалось бы, чего проще? Мне, помню, шеф год назад пихнул в руки кассету диктофонную и велел расшифровать23 интервью гешефтное24. Единицы валютные, на рубли пересчитанные, за место, на полосе опусу предоставленное, капнут, понятное дело, газете, а мне за труды нештатные доверено получить от щедрот самого «интервьюера» — какого-то кавказца-винодела, слетавшего в Киев к тамошним соплеменникам за баблом25 пиаристым26. Работёнка, конечно, так себе, малоинтересная. Но, во-первых, на галерах27 хуже. Во-вторых, газета свой гешефт уже оговорила — низя28, низя подводить корпорацию! В-третьих, и мне кое-какая трудовая копейка капнет. В общем, ярмо принял с улыбкой ангельской, вышел в коридор редакционный, кассету — в диктофон, а из динамика вместо логосов29 ясных — шансон слащавый, слезу у тёток, в любви несчастливых, вышибающий, бойкий стук ножей-вилок, звон бокалов, иногда что-то неразборчиво-гортанное. Хмыкнул зло — хорошо, поди, посидели парни в ресторации, потому корифеи30 редакционные от «расшифровки» и отказались, спасибо вам, босс, за оказанное доверие, но мне-то что с этой хренью31 кабацкой делать?! Решил судьбе довериться — монетку кинуть, ан не успел: шеф ко мне «автора» пузатого подвёл, подмигнул — твоя, дескать, добыча. «Интервьюер» улыбчивый меня за свитерок прихватил, интересоваться стал, когда текст приготовлю, а то главный винодел, на деньгу не поскупившийся, уже спрашивает: и где оно?! Глазки у «автора» весёлые, но глядят как-то в сторону. Да-а, подумал я, услышит «большой карман» звон хрусталя да «твоё здоровье, дорогой!», может на «интервьюера», деньгу хозяйскую на брегах Днепра весело промотавшего, обидеться. Хорошо, если просто, а если сильно? Ну и вывод сделал точный: только талант сочинителя убережёт «автора» от гнева «большого кошелька», добавит нечто энное в закрома газеты, ну и нас с Лерой подкормит. Нахмурил я брови, лоб наморщил — изобразил доходчиво тяготы труда предстоящего, титанического — и велел «автору» через пару дней приходить. А как вам вопросы (которых на кассете нет), как ответы (и с этим добром полное увы), забеспокоился «автор» (фарс, игра, будто сам не слыхивал звон кабацкий). Вопросы — глубокие, ответы — мудрые, утешил я страждущего, но при условии: за шедевр — две сотни баксов32, половина авансом.

Торговались недолго — вытянул я у винодела из ладошки потной стольник зелёный, сказал бай-бай33, а страждущий рядом семенит, пыхтит, наказ выдаёт (раз деньгу заплатил, а я взял, право имеет): «Особо, особо подчеркните!.. — Указательным в потолок и директивы бесценные: — Мудрый… великий… стратег… отец народа…» Я и «расшифровал». Как и обещал «малому карману», сочинил вопросы глубокие, ответы на них дал мудрые, всё в лучших традициях русской драматургии (интервью — пьеса для двоих), закавказского пиетета и постсоветского политического тренда34. «Автор» «интервью» в редакции прочитал, восхитился, заплатил вторую сотню и «в знак особого расположения» подарил шефу коньяк гянджинский на пять «звёзд» (ну и мне, каторжанину, бутыль). От больших, видно, печалей сочинительство моё ловкое чела35 уберегло.

А у кора с «панасоником» гешефт-то повыше двух сотен — могли бы и расстараться!

Препод36 пребывал в миноре37 (факт визуальный), но не казнил — миловал (результаты соцопроса преодолевших последний Рубикон38). Билет я вытянул вполне приличный (день определённо удачный!) и без подготовки зачастил о Джеке Лондоне и «Мартине Идене»39. Мартин — «икона» литовца (и я, я тоже — гений! Пока не признанный, не обласканный, не растиражированный, но там, впереди, за поворотом — успех, признание, слава! Ну и деньги — много купюрок русских, ну и зелёных бумажек с мордами кислыми — какая ж без них творческая свобода?! Только, как сбудется, головушкой разочарованной не в океан — ну их, эти мрачные холодные глубины! — а, планов громадьём полной, вперёд и вверх, а там — о-о-о!), так что слова с языка слетали бойкими, кучными очередями. Одна печаль — как бы препод сей40 светлый, выносящий к высшему баллу поток вербальный41 минором депрессивным не прихлопнул. Ну и печаль вторая: доцент — спец по литературе античной, и по законам экзаменационного жанра для туше победного необходим эффектный, ласкающий слух, услаждающий душу и направляющий куда надо чиркающую вердикт42 руку препода симбиоз43 «Мартина» с древними греками-латинянами.

Импровизация, завязавшая в славный узелок волю богов, борьбу индивидуума с роком44 и сюжетные перипетии «Мартина» мне определённо удалась.

— Отлично, — изрёк печальный препод, прикрыл ладонью глаза и обронил с грустью:

— Второй вопрос…

В Лите пересказ банальностей из учебника — моветон45, поэтому я бодренько соригинальничал и закатал в один сосуд Кафку и Шпенглера. Идея проста: метафорический «Замок»46 — художественная интерпретация философического «Заката Европы»47 (увы, увы, Старый Свет утратил пассионарность!). Ну и «пять48 античных», милых слуху препода, «драхм»49: то ли дело древние греки-римляне! И плавный уход к Аристотелю50, Платону51, Вергилию52, жаль, до Эзопа53 спич54 не успел домчаться.

— Допустим, — вскинув бровь, раздумчиво произнёс доцент и упёрся в меня хмурым взглядом. — А как бы, в таком случае, вы интерпретировали образ главного героя «Замка» — К.?

Отличный пас, решил я и пихнул в вербальный миксер, в котором уже пенились темы борьбы индивида с роком (античность) и европейской культуры в эпоху увядания (Шпенглер), сверхзадачу землемера К. — вырваться — любой ценой! — из Деревни в Низине и оказаться в Замке на Горе.

— А я думаю, в «Замке» Кафка хотел показать, что усилия человека из Низины занять место на Горе бесплодны — потому что всё предопределено… — сурово, как приговор, изрёк препод и потянулся за ручкой.

Я торопливо вставил:

— Ещё Цицерон55 сказал: каждому — своё!

Доцент, полный грусти-печали, вздохнул (дескать, все ваши усилия, друг мой, паразитируя на античности, скакнуть на Гору, сиречь56 получить высший балл, несостоятельны!) и черканул в матрикул57 «хорошо».

Ну и ладно, не огорчился я, хотя рассчитывал на большее. Но если препод в миноре, как противостоять року? Помахал лапкой студиозусам, дожидающимся в коридоре «приглашения на казнь»58, пожелал собратьям «счастливой охоты»59 и двинул, вспоминая о приятном, на выход.

Из бальзамов на сердце выбрал первый курс, языкознание, народ пред экзом почему-то трепещет, а я — нисколечко60! И не потому, что зубрил до молний в очах, а потому, что приметил на лекциях явную симпатию препода к грамматике Пор-Рояля61. Да-а, отрабатывал доцент учебный план и, какой бы ни была тема, тут как тут, хотя бы парой абзацев, возникали отсылки к Пор-Роялю. Предположить, что доцент кандидатскую сочинил, исследуя «всеобщую и рациональную грамматику, содержащую основы искусства речи», отсюда и монастырь лучший друг, было не трудно. Билет мой от Пор-Рояля далёк был бесконечно, но ловкий язык и ум игривый и не такие проблемы решали. План мой сработал безупречно: услышал доц, как начал я «с истоков Пор-Рояля» — рациональных, общих для всех языков, собрата духовного во мне мигом признал и, пяти минут спича не прошло, за матрикулом потянулся, черканул «отлично».

На втором этаже, у расписания экзаменов, шеи тянули, толкались, броунами62 мельтешили младшенькие студиозусы. Подвинул, путь освобождая, одного толкуна, второго, и тут дверь в приёмную хлоп — и по узкому коридорчику шагом решительным хмурый ЭсЭн. Видно, по делам спешил ректор, младшенькие в знак почтения и от вопросов подальше ближе к стеночкам сразу подались, «на осевой», так уж получилось, один я остался.

ЭсЭн глаз прищурил, остановился, руку мне пожал, о делах спросил. Я быстро — спешит ведь ректор — о последнем экзамене поведал скромно.

ЭсЭн — ректор строгий, к студентам внимательный, глянул в глаза глубоко, спросил с интересом:

— Как диплом?

— На роман замахнулся, — ответила моя скромность с почтительностью.

— Только не пишите про Афган! — подмигнул мне ЭсЭн и вниз, на первый этаж, заторопился.

Студиозусы на мою особость глазками захлопали — ну и ладно, не выступать же со спичем разъясняющим, по какой такой причине ректор и я почти приятели и откуда вдруг совет про Афган?

Вышел из Лита — а погода чудная! Небо ясное, солнышко светлое, ушла и утренняя хмурость, и от кора с «панасоником» только проплешины на снегу остались — хорошо! Вдохнул глубоко, пошёл, не торопясь, к выходу на бульвар Тверской, память спич, младшеньким невысказанный, однако ж, крутанула…

На первом курсе мастер63 приболел, и ЭсЭн закрыл брешь — совместил на время «осиротевших» со своим семинаром, кликнул наш табор в приёмную и на ходу (человек-то занятой) быстренько собрал тексты, для зачёта по творчеству (ну и для семинарского обсуждения) таборчанами настуканные. Выбрал те, что покороче, отдал секретарю на распечатку, тот потом копии по «сироткам» и эсэнским раскидал. Госбюджет — скуп, можно сказать, мстительно скуп: «великий реформатор» Гай в начале 1990-х хотел у Лита особняк Герцена, корпус заочников, парк и прочую ох какую миллионную недвижимость в центре Москвы отобрать и приватизировать. Но ЭсЭн не дал, не позволил — костьми лёг и спас институт. Гай в отместку Литу бюджет срезал, так что теперь приходится «затягивать пояса» даже на бумаге и ксероксе. И так уж вышло, что оптимизацию расходов провели на моём скромном рассказике на три страницы, который я, спешно вытягивая курсовую норму в два авторских листа64, сочинил-отстучал за один вечер (газета, вампир рыночный, время-силы, Литу предназначенные, высасывает без жалости). Сюжет рассказика (время на откровения — как песок из колбы, поэтому в тексте ни зауми65, ни инфернальности66, ни шарма вербального) простенький: офицер-сапёр ставит на горной тропе свою последнюю афганскую мину, вечером — борт в Союз и домой, в мирную жизнь! Счастлив минёр: за два года в Афгане не ошибся ни разу — ни со своими, ни с душманскими минами. Не попал ни в засаду, ни под миномёты, ни под пулю снайпера. Спешит, торопится минёр вернуться на базу. И уходит с проверенной, но дальней тропы, срезает путь, экономит время по короткой, успокаивает своих бойцов: проверял я, ребята, нет здесь мин! Легко шагает по тропе минёр, улыбается, радость грудь полнит! А через мгновение — взрыв и застывшая на лице офицера маской смерти улыбка. Без изысков литературных, конечно, текстик, зато быстро — и никаких печалей с нормой курсовой, вытянутой в последний предсессионный миг.

Через неделю собрались в ректорском кабинете на семинар. Первый час ЭсЭн выделил «сироткам», второй — «своим». Минуты Кронос67 пожирает без жалости, поэтому обсуждать-оценивать на первом часе стали лишь опус барышни из Твери, ну и моего «афганца».

Сел я скромненько на стуле у двери, слушать стал, как ЭсЭн, прохаживаясь по кабинету, сначала похвалил барышню (пристроилась в центре дивана, в тесноте, но с чувством содружеского локтя) за бойкий язык и лёгкость весёлого слога, а потом настал черёд моей «Улыбки». Только анализ-оценка рассказика сразу вильнули в сторону, и врезал мне ЭсЭн вопрос убойный: что знает автор об Афганской войне68?

Ответил я великолепно: «за речкой»69 не был, когда война шла, я ещё школяром бегал, «Улыбка» — продукт чистого сочинительства, результат, так сказать, высшего литературного пилотажа. А в подтексте — крамольное: бубнить о том, что глаза видели, каждый графоман может, а придумать-сочинить — только талант!

ЭсЭн слова доброго про оду сочинителям не сказал, нахмурился и стал вдруг вспоминать поездку в 40-ю армию70, праздничный стол, накрытый командармом для писателей и поэтов — десанта творческого — под небом Афгана, неожиданный миномётный обстрел базы, странным образом совпавший с первым генеральским тостом.

Выдержал ЭсЭн паузу — и с печалью об убитых минами солдатах, тела которых проносили мимо творцов-лауреатов, юркнувших от осколков в спасительные щели71.

Кольнуло меня тогда — про тост, мины и павших ректор вспомнил аккурат72 по Твардовскому73, и ещё больше зауважал я ЭсЭна, а он, с укором глядя мне в глаза:

— Хотел после возвращения в Союз написать роман об Афгане. Но в Москве понял: писать о войне, на которой не был, не могу — честная книга не получится.

Упрёк прозрачнее некуда: ЭсЭн в Афгане, пусть и недолго, был, даже под обстрел душманский попал, но писать о войне не решился, а тут какой-то первокурсник, пороху не нюхавший, нагло заявляет, что право сочинять имеет!

Изобразил я в ответ взгляд философический, а ЭсЭн глазами сверкнул и отмашку дал: давай, народ, оценивай, критикуй опусы собратьев по перу!

Народ и выдал (голоса разные, а мысли похожие, под копирку): у тверской барышни слог лёгкий, весёлый, замечательный, одним словом, слог! А «Улыбка» — вымучена и предсказуема на все сто! И вообще — в Афгане не был, пороху не нюхал, а туда же, в сочинители — нехорошо!

Тверянка сияет, от славы нахлынувшей разрумянилась, глазки блестят, на носике остром капелька повисла, с язычка бойкого ядовито, самохвально:

— Я как первую фразу прочитала: «Это была его последняя мина на этой войне», сразу поняла — погибнет офицер в финале!

Критический поток иссяк быстро, и тогда заговорил я. Слово писателя должно цеплять, царапать, жечь сердце человека (пауза — и взгляд на портрет Пушкина74 на стене, отсыл, так сказать, к первоисточнику и авторитету), вещал я печально и проникновенно, и «Улыбка», при всех справедливо отмеченных оппонентами недостатках (правую ладонь на сердце и благодарственные полупоклончики ЭсЭну и таборчанам), след саднящий в душе, сознании-подсознании, это кому что ближе, оставляет. И потому остаётся в памяти читателя. А лишённый смыслов и искренних чувств бойкий весёлый слог, словно исчезнувшие в дорожной пыли капли лопнувшего радужно-мыльного пузыря, забудется читателем легко и быстро… Витиевато, конечно, зато кучно — и цель в решето!

Тут звонок на перемену — и моё слово осталось последним.

Второй час ЭсЭн начал с повести «своей» третьекурсницы. Похвалил начало («слог густой, глубокий»), сказал, что повесть — готовая заявка на диплом, надо только написанные полсотни страниц довести до необходимых полутораста, и кивнул «сироткам».

Таборчане, плотно усевшиеся на диване, позабавили клонами75 «слог густой, глубокий», даже ЭсЭн, запустивший фразу в эфир, досадливо поморщился. Комплиментарный пыл прошёл быстро: «сиротки» иссякли, а согруппники авторши «заявки на диплом» почему-то скромно молчали. ЭсЭн разрубил затянувшуюся паузу легко — походил туда-сюда, остановился рядом со мной:

— А вы что думаете?

Желания выступать у меня не было, но если требуется спич…

Начал я (коварно, но кто об этом знает?) с позитива — «густого и глубокого слога». Народ, вновь вкусив липкого сиропа, сарказма в рефрене не учуял и криво заулыбался, а я «скальпель в руки — и по живому». Главная героиня повести (гимнастка и почти чемпионка), с мировой скорбью в голосе и очах начал я духовную вивисекцию76, первые семь страниц текста пробуждалась, обнажалась, смотрелась в зеркало, принимала душ, пыталась быть загадочной и неординарной. Прекрасные семь страниц, ловко кольнулся я вакциной объективности и беспристрастности, но вот печаль: на последующих сорока трёх ни густоты, ни глубины, а только аморфные персонажи, которые междусобойно болтают, пикируются с японцами в лифте (на месте рождённых под солнцем восходящим легко могли оказаться китайцы, австрийцы, полинезийцы и прочие глобусные индивиды, и читатель этой подмены даже под лупой не заметит), завтракают в ресторане гостиницы, после полудня бегут в спортзал на тренировку, прыгают-скачут, к вечеру торопятся в номера — и всё!

— Пятьдесят страниц — это треть повести. Во имя какой идеи, какой художественной сверхзадачи они написаны? Где сюжетный конфликт, где борьба характеров, где, наконец, вечная тема мировой литературы — противостояние добра и зла? Увы, в предложенном нашему вниманию гладком, бесконечно далёком от интеллектуальных парадоксов и духовных откровений тексте нет ответов на каноническое аристотелевское… — скромно вынес я суровый, но справедливый вердикт.

— Это только начало! — взъярилась авторша. — Динамика сюжета… герои… характеры… развитие… это дальше, дальше!

На ресницах барышни — слезинки (немилосерд я, ох, немилосерд!), но даже о покойниках — ничего или правду, а тут вполне себе румяное, глубоко дышащее, с таким можно и без политесу77:

— Ну что ж, треть повести — топтание на месте, а затем стремительный взлёт к вершинам мысли и духа — это оригинально, — скромно изрёк я и скосил печальные на ЭсЭна.

Ректор пребывал в задумчивости.

После звонка, прекратившего «избиение младенцев», в коридоре ко мне подошли трое из эсэнского семинара, с чувством пожали руку, один, загадочно улыбаясь, выдал:

— Уважаем!

— Да, собственно… — ничегошеньки не понимая, начал я, и тут самый бойкий из троицы с радостью выпалил: