Владимир Геннадиевич Мишин До последнего врага

В редакцию мог бы и не заходить — строчу не в штате, а так, стрингером81, опять же сессия, устал, право имею из Лита прямиком к Добролюбову. Но, видно, подлая «невидимая рука рынка»82 силой потянула на Страстной бульвар и впихнула в отстойник83 на первом этаже. Только до охраны на лестнице я не дошёл — из угла, из-за спин очереди к окошку пропусков кинулась ко мне какая-то шальная в соболях, косметика на лице потекла — фильм ужасов, да и только! Со второго взгляда признал всё же в пугале Айку — друга, товарища и землячку. А ещё дочь депутата заксобрания областной Думы, владельца пары заводов, строительной компании, тройки рестораций, волжских барж-сухогрузов, кое-какой подмосковной землицы и ещё чего-то там банковского. Учились мы с Айкой в одной школе города С., я классом постарше. Когда пришло время, я — в Лит, Айка — через год — в Плехановский. Айкин батяня, народный избранник и капиталист областного масштаба, сразу купил дочуре в столице на Шоссе Энтузиастов трёхкомнатную хату, назначил содержание, а меня, раз я под боком, благословил беречь-оберегать дорогое дитя как родную сестрицу. Я бы и без просьбы, ну а с призывом отеческим и словом данным — это уже дело чести.

Лицо из ужастиков — информация более чем: ясно, что попала дочь депутата в историю скверную, ну а детали — это уже на пленэре84, на бульваре Страстном, подальше от докучных85 глаз и ушей.

Дошли до лавочки, я снег с планок смахнул, девушку усадил, за плечи приобнял, шепнул нежно:

— Давай, колись86, как на Страшном суде87!

Айка в ответ минут семь охала, слёзы лила, междометиями сыпала, смыслы исторические темнила. Я кивал, в сумочке душечки (гуччи, топовый88 бренд89) рылся, салфетки искал. Нашёл, слёзы промокнул, тушь оттёр — частично, но всё же, а тут дама в драпе с лисой на плечах, в доперестроечной жизни90 наверняка общественница рьяная, явилась: встала рядом и стыдить меня начала. Мыслит стереотипами (совратил-обрюхатил юницу91, стервец, женись теперь, коль честный человек!), слог просторечный, негативно окрашенный; заулыбался я даме, подмигнул весело, поинтересовался приватно:

— Не подскажете, мадам, где ближайший абортарий? Честное слово, очень нужно!

У дамы, видно, челюсти вставные заклинило — так с открытым ртом и ушла. А я, делать нечего, вопросы стал Айке задавать — короткие и по существу. Через пять минут вся картина и нарисовалась.

Скверная, надо сказать, картина (я даже на спину, соболями прикрытую, глаз скосил, выискивая на серебристом меху красную точку лазерного прицела). Нет, начался день неплохо: сдала наша Айюшка экзамен и, довольная собой и оценкой, домой, к Энтузиастам, отправилась. Возил в столице дочку депутата нанятый родителем таксист-индивидуал (Айка звонит, время-место назначает, авто куда и когда надо и подкатывает). На сей раз девушка, пребывая в лёгкой постсессионной эйфории, хлопнула дверцей у маркета, авто персональное отправила восвояси, купила лёгкого вина и амброзии92 и в «трёшку», на пир победителей, затопала. Во двор через арку вошла, головку направо повернула, глядь, а в метрах двадцати, у подъезда — чёрный «мерседес» друга сердечного соседки. Видел я ту нимфу пару раз — заходила она к Айке (один общий коридор-тамбур на две квартиры, от лестничной площадки отделён дверью стальной), мы даже вроде как познакомились (стан — мечта Казановы93, лицом — красавица, об остальном — тайна полная). Из «мерса» выбрался галант-любовник (Айка визитку мне раз показала — политик, либерал, оппозиционер, уважаемый человек, я потом инфу собрал — оказался ещё и персоной, приближённой к Берёзе), из джипа сопровождения четвёркой великолепной охрана двухметроворостая мигом на снег скакнула, да и водила руль оставил и, тылы лидера прикрывая, за спиной хозяйской затоптался. Пара двухметровых к подъезду шагнула, политик — следом, водила за спиной пыхтит, остальные стражи к парочке, что на лавочке приподъездной нежно обнималась, на всякий случай скользнули.

Только не помогли инструкции по охране тела — легли все шестеро на снег, окропили кровью белый и пушистый. Стреляли в них бегло и с трёх рук: пара на лавочке и дворник, снег на подходе к подъезду лопатой до поры, до времени гребущий. Он первым и начал палить, а когда охрана всё внимание и стволы на снегоуборщика нацелила, завершила бойню пара, чувства высокие на лавчонке сыгравшая.

Милашки на лавке — лошадки тёмные94, а номер первый — знакомец наш давний, землячок, можно сказать, губернский. И подонок изрядный — в одном классе со мной, пока из школы урода не выставили, учился. Фамилия — Трущелёв, мы его Трухлявым — точно, исчерпывающе — окрестили.

— Он в меня — подлюга, мразь, шакал! — стрелял! — совершив эволюцию от междометий к законченным вербальным структурам, задышала часто-часто Айка мне в ухо. — Видишь, в шубе дырка?! (Повезло душечке — смерть по поле соболиной прошлась, живое-горячее не задела.) А вторая пулька над головой свистнула! Теперь эти гангстеры95 меня ищут — я свидетель! А свидетелей… — глазки ладошками прикрыла и завыла, как помахавшая жизни ручкой дочь Рима в последний день Помпеи96.

Начиталась-насмотрелась девушка детективов, но мысль не лишена резона. В общем, влипла Айка (волею рока или ухмылкой случая, не суть важно) в большое, как в старой наполеоновской гвардии перед смертью (тьфу-тьфу!) вопят, дерьмо97, и я, как друг, товарищ и доверием депутата облечённый, похоже (прощай, удача!), вместе с ней.

Откровение меня огорчило-расстроило до невозможности: денёк, начавшийся так славно, имеет отличные шансы закончиться наисквернейше!

С другой стороны, Айке несказанно повезло. Во-первых, войди она во двор минутой раньше, да подойди к подъезду поближе, роль седьмого трупа ей была бы гарантирована. Во-вторых, от простреленной соболиной полы не умирают (имущество дырка слегка уценила — это да, это факт, но не смертельный). В-третьих, инстинкт базальный98 секунды драгоценные на ступор99 (в неподвижную мишень убивец промаха бы не дал), как вариант — на пустые взвизги, тратить не позволил: быстро развернул девушку и погнал с гиблого места на улицу людную, к автобусу (тут как тут, словно по заказу, бас100 к остановке и подпыхтел), Трухлявый, выскочивший дворником из арки, только выхлоп прощальный и заглотнул. В-четвёртых, Айка по столице жертвой обречённой метаться не стала — сразу ко мне кинулась думу думать: сейчас, похоже, это главное — не ошибиться со следующим ходом.

Дума, правда, не думается, штурм мозговой101 не начинается, а тут ещё Айка в глаза спасителю заглядывает, надеется на братца названного, на руку его сильную, волю стальную, мысль могучую. А мысль (пришла всё же, моя хорошая, не загуляла!) такая: звонить надо срочно папе любимому, избраннику народному! Связи и капиталы родителя защитят Айюшку от убийц наёмных, а меня от подвигов былинных (ох, что-то не тянет меня в чисто поле биться с нечистью поганой боем смертным — другие у меня сейчас планы: приземлённые, бюргерские, заурядные!).

— Ну что, дорогуша, всё ясно: бери в руки мобилку, звони папе, пусть срочно присылает вертолёт, охрану и вывозит тебя в безопасную пустынь, в Форт-Нокс102 или на плавучий остров103! Посидишь в бункере, педальки тренажёрные покрутишь, а тем временем спецы всех киллеров104 постреляют! И будет нам потом жизнь спокойная и счастливая! Что ж ты не давишь, глупая, кнопочки?!

Взвыла Айка сиреной, я аж подпрыгнул от неожиданности:

— Давила уж! В Гималаях папочка! Медитирует105! Нет дозвона-а-а!

Следом Айка быстро, теряя в процессе спича гласные и согласные, изничтожила вполне рабочие варианты своего спасения — ну и моей спокойной жизни. Во-первых, отказалась идти в милицию106 делиться инфо о Трухлявом и просить помощь-охрану. Боюсь, выстукала зубками душечка, оборотней в погонах107! Я ведь такая невезучая, обязательно к иудам улыбчивым, на злато жадным, попаду, и они, христопродавцы, сдадут меня, глупенькую, убивцам! Во-вторых, мчаться (по «железке» или по воздуху — не на метле, конечно, на «Тушке») в С. на виллу папину, где и стены высокие, и охрана надёжная. Потому как Трухлявый и банда его кровавая точно поджидать будут жертву невинную на Павелецком108 или в Домодедово109, подойдут в толпе, ткнут пером110 острым-длинным в бок — сколько раз в сериалах, что отечественных, что забугорных, такое видела! — и всё, прощай, радость, жизнь моя111!

Подвывать вторым голосом не стал. Во-первых, спасительные варианты закончились и выть стало не о чем, во-вторых, какой смысл?

Ну что ж, без тайм-аута112, видно, не обойтись. Заодно проверить надо, не насочиняла ли Айка чего лишнего: дырка в поле соболиной — аргумент весомый, но как познать истину без официоза?

— Пошли! — веско изрёк я, выдержал паузу и добавил со значением. — В редакцию!

— Да, да, в редакцию! Это правильно! Пресса — сила! — оживилась Айка (о, святая простота113!) и крепко, словно дитя малое, ухватила меня за руку.

В отстойнике я спрятал Айку в приглянувшемся ей углу, охране махнул удостоверением редакционным, поднялся на третий этаж, а в коридоре мчит на меня шеф мой, Александр Васильевич, мимоходом рукопожатничает (ладони влажные то ли от омовения, то ли вегетативная114 сбоит) — и (озабоченный какой-то, «на взводе») сразу в «колокола»:

— Привет, Жека! Пошли, ты мне нужен!

Завёл в кабинетик, запыхтел сурово:

— Час назад стреляли в Осад! Политик молодой, амбициозный, яркий, из вольнодумов! Такие у нас, да и на Западе, редкость! Представляешь, какая волна пойдёт у нас и в мировой?!

Представить, правда, не дал, сразу отлил-отчеканил директиву:

— Так что давай, мигом дуй на Шоссе Энтузиастов, адрес возьми у секретаря, ищи свидетелей, рой детали, собирай эксклюзив115 — и пулей обратно! Материал надо успеть сдать до шести — пойдёт завтра на первую полосу! Фамилия — Барского (пауза) … ну и твоя.

«Ну и твоя» шеф обронил мимоходом, как несущественное. Но это так, мелочь, самолюбие царапающая, главное — и Айкин трёп подтвердился, и светлая мысль, наконец, явилась. Жаль, что одна, но надо с чего-то начинать?!

— Александр Васильевич, а я ведь с экзамена — последнего в последней сессии, самого-самого трудного!

— Поздравляю! — нахмурился шеф и на часы выразительно посмотрел.

— Бдения116 ночные, напряг интеллектуальный, стресс — устал я, Александр Васильевич! Нет, если б я был в штате, если б твёрдый доход имел, тогда, конечно, и долг профессиональный, и интерес материальный… А так… — Изобразил взглядом-вздохом грусть, тоску, печаль, жажду справедливости, ну и добавил для доходчивости прямым текстом. — Я бегай, я фактуру добывай, а текст сочинять будет Барский! Вся слава, весь гонорар, выходит, ему?!

— Отказываешься, значит?! Ну-ну! — разозлился шеф и, озабоченный, кого бы на черновую работу бросить, спиной ко мне, опальному, выразительно повернулся.

— Да я уж отзвонил, источники опросил, эксклюзив нарыл! Всё сделал, всё узнал, не то, что ваш корифей Барский! Позвольте, шеф, вашу «клаву»117!

Отодвинул заморгавшего босса, файл118 создал-сохранил, по клавишам застучал, деталей накидал, а главное — Трухлявого засветил119. Жаль, имя убийцы видного оппозиционера командой «фас»120 только завтра грянет, но идея с вбросом инфо «в массы» отличная — и отрабатывать её надо по полной!

Шеф текст прочитал, взгляд удивлённый в меня вперил, из опалы вернул, спросил, сомнения не тая:

— Уверен в источнике? МУР121, ФСБ122? Имя, должность, звание назвать можешь?

— Был бы я в штате, может, и открыл, где Клондайк123 течёт, где россыпи золотые… А так… — обиженно бормотнул я и вздохнул тяжело. — Бессонная ночь (ложь — дрых без задних ног — но ведь невинная?), экзамен, стресс, эксклюзив бесценный (правда чистейшая!) — побойтесь Бога, Александр Васильевич, не стреляйте в загнанную рабочую лошадку! — отдал ладошкой честь и к выходу, ноги с трудом волоча (в чём душа у чела только держится!), поплёлся. Айка в закутке124, поди125, истерит уже, ещё глупостей — на мою и свою голову! — натворит!

Двинул к лифту, а в коридоре Барский с группой товарищей митингуют, корифей руками машет, изрекает нетленное (эх, жаль, не пропадёт добро — в завтрашнем тексте окажется!):

— Подло убит самый яркий оппозиционный политик современной России!

Э-э, Барский, зачем эта чушь собачья!? Осад, шепнули мне мои источники, скорее ловкий гешефтмахер126 и словоблуд127, чем радетель о благе народном!

— Эти пули — в каждого из нас!

Как там, у классика? «Друг мой Аркадий, не говори красиво!»128 Барский, вы что же, забыли заветы Ивана Сергеевича?!

— Кому это выгодно?! В чьих это интересах?!

А вот эти вопросы в точку. Эх, знать бы, кому и в чьих, соломку бы подстелил129.

В дискуссию со златоустом, провозвестником и светочем вступать не стал, заторопился подальше от лифта (нет, сейчас не до встреч с Барским!), к лестнице, затопал по ступеням на первый.

Айка из уголка укромного навстречу кинулась, за ладошку ухватила, в глазах страх с надеждой коктейль сбивают:

— Я уж думала, ты не придёшь…

— Это в смысле, я тебя бросил одну на растерзание киллерам?! Задирать соболя да пороть тебя за такое непотребство130!

— А ещё я в туалет хочу… — доверительно, словно дитя малое родителю заботливому, шепнула мне Айка и на лестницу с охраной, к коридорам редакционным с клозетами тёплыми ведущую, глазками стрельнула.

— Организуем! — пообещал я. — А пока, — велел строго, — терпи! — и повлёк душечку на пленэр.

Когда шли по Страстному, объяснил девушке, что в ближайшие десять минут делать будем. Айка было взбрыкнула, но риторический вопрос: «Жить хочешь?!» остудил ретивую.

В закутке у «Известий» (по одну руку — редакционный корпус, по другую — задники торговых, глаза б мои этих уродцев не видели, павильонов) нашли телефон-автомат, и я сунул Айке в ладошку листик с текстом (набросал на коленке в редакции):

— Тебе надо просто прочитать, понимаешь, просто прочитать!

Айка кивнула, потом пустила слезу, потом ткнулась в плечо френда131, шепнула:

— Я боюсь!

— Всё самое страшное, душечка, впереди, — успокоил я девушку, отобрал листик, набрал номер, прикрыл рот платком (действо сие132, как учат детективы, вроде как изменяет голос) и зачитал текст.

— Теперь милиция знает, кого искать, — важно пояснил я Айке смысл акции, — а завтра, если Барский не подведёт, о Трухлявом узнает вся страна!

— И тогда что?.. — всхлипнула Айка, глазки, надеждой полные, широко распахнула.

— И тогда события пойдут по одному из трёх вероятных сценариев: или милиция арестует киллеров, или висельники сбегут за границу, или заказчик убийства Осад отдаст приказ о ликвидации Трухлявого и его гопкомпании133. Нас устраивает любой вариант, но я бы, задвинув в уголок всепрощенство, предпочёл третий: ликвидация убийц — отличный шанс всю оставшуюся жизнь ходить по улицам и не оглядываться.

Айка вздрогнула и закрутила (о как рефлекс сработал!) головой.

— И ещё: отдай мобилу! По её сигналу, — авторитетно — спец, да и только! — заявил я, — банда, заплатив-пригрозив продажному оператору-сотовику, найдёт нас в два счёта!

— Я лучше вытащу батарейку… — явила вдруг душечка родимое буржуйское134 пятно.

— Нет, рисковать не будем — серьёзные люди, если очень надо, найдут и выключенный мобик, — огорчился я близорукостью девушки. — Впрочем, если эта вещица тебе дороже жизни, я пойду, а ты из дерьма выбирайся сама!

Простой педагогический приём сработал мгновенно: Айка послушно достала из сумочки эквивалент тысячи с плюсом баксов и протянула мне. Я вытащил из электронного чрева батарею, завернул её вместе с телефоном в пластиковый пакет, встал на цыпочки, вытянул правую руку и сунул свёрток под крышу павильона.

Да уж, без мобика в сумочке как-то надёжнее, а то надумает душечка родителю дзин-дзинуть — тут нас и запеленгуют. Подхватил девушку под локоток — и быстренько к Литу. Миновали подземные переходы, Тверской бульвар, парадные ворота Дома Герцена, вошли во двор, пошли прямо, свернули налево и ещё раз налево — к корпусу заочного отделения.

Охране в окошке махнул студенческим, кивнув на Айку, заявил веско:

— Со мной, коммерческая! На курсы английского денежку несёт!

Денежка Литу, «спасибо» Гаю, ох как нужна, охрана вздохнула недовольно и дала — а куда денешься, страж, если рынок за горло взял?! — «добро».

На курсы мы не пошли — туалет-то на первом этаже.

Когда Айка, с оттёртыми-отмытыми от туши щеками-глазами появилась в коридоре, я усадил девушку рядом (скамейка в уголке интимном у стены) и строго, тревогу тая, спросил:

— Где, душечка, ночевать думаешь?

Пригорюнилась Айюшка, запросилась к Добролюбову. В общаге, под присмотром френда, пережидать девушке лихолетье (повезёт, протянется дня два-три, удача изменит — жди неделю, и то, если в Гималаях погода лётная) как-то спокойнее, это я понимаю. Но вот беда: если добыть раскладушку и объяснить Лере особенности текущего момента я ещё смогу, то охрана на входе нужды-печали Айки в расчёт вряд ли примет и девушке путь-дорогу в приют беженский на этаж третий точно перекроет. На сей счёт инструкции у стражей твёрдые, кровью терактов визированные.

На охрану педалировать не стал, с печалью поведал про рейды ОМОНа135 (после сентябрьских взрывов136 — норма московской жизни), почти каждую ночь навещающего общежитие и всех подозрительных волокущего в Лефортово137, в казематы эфэсбэшные (преувеличил, конечно, для доходчивости).

Услышала Айка о проверке документов, о поисках гексогена138 и поясов шехидов139, вспомнила об оборотнях в погонах и сама быстренько передумала искать пристанища140 у Добролюбова.

— Придётся в гостиницу… — осторожно подвёл я девушку к правильному ответу. — Или домой, на Шоссе. Припасы у тебя должны быть — с неделю посидишь в осаде.

— Паспорт — дома! Деньги — дома! — заскулила Айюшка, ручки заломила, глазки несчастные в потолок уставила, для бестолковых доходчиво разъяснила:

— А домой — боюсь! Во дворе — или в подъезде! — Трухлявый меня застрелит! Или ночью, по верёвке, с крыши на балкон спустится и…

Спрятала девушка личико в ладонях, плечами соболиными задрожала, подвывать — тихо, но жалостливо — стала. Нервная система у Айки так себе, неустойчивая, поэтому высчитывать-доказывать мизерную вероятность летального исхода от визита к Энтузиастам («ниндзя»141 с крыши — это фантазия для триллера142, а для прозы жизни — экзотика стопроцентная) я не стал — уйдёт девушка в кризис и неадекват, и что тогда делать? Звать на выручку медицину? Нет, вариант скверный, засвечивающий143, да и фабрикант разобидится…

Мысли светлые меня покинули, куда и как дальше рулить — ни малейшего представления, но Айке об этом знать — ни-ни. В поисках-ожиданиях идей спасительных потянул душечку в столовку литовскую.

Народ талоны на обед благотворительный, бюджетом Лита оплаченный, к четырём дня уж отоварил, и я легко пристроил девушку в уголке за столиком круглым на ножке высокой. Взял коммерческие две чашечки кофе и пару булочек с сыром — отдадим должное физиологии, а там, глядишь, на ублаженный желудок нейроны144 взбодрятся, авось145 нечто дельное в сознании и забрезжит.

Прихлёбывал, жевал, озарения ждал, тут Айка с лёгким испугом мне на ухо:

— Жека, почему на меня все смотрят?

Окинул взглядом скромное собрание (с денежкой наличной притопали только пятеро), к Айке склонился, успокоил:

— Не на тебя, душечка — на соболя. А на тебя так, по остаточному, но классовому принципу косят: чужая ты здесь, приметная, запоминающаяся. Извини, ошибочка вышла, засветил я тебя — мой прокол146!

— Если я чужая, кто свой?! — обиделась дочь капиталиста, я хмыкнул, шепнул:

— Справа — не смотри в лоб, смотри боковым! — мальчонка с подружкой. Полагаю, с первого курса. У девушки пальтишко из шинели солдатской пошито, на ножках стройных чулочки серенькие, штопанные, хэбэшные147, ботики бабушкины, а у парня монеток наскреблось на один кофеёк. Мальчонка чашечку принёс и перед девой дар скромный поставил — у девицы аж слеза от умиления навернулась. Пригубила — и любимому чашечку пододвинула. Он — глоток, она — глоток… (В горле спазм лёгкий от сантиментов светлых… Сглотнул, моргнул, мельком подумал: время не умиляться, время на беды ожесточаться!) Чёрт, красивая сценка получилась, символы — косяками! Погоди, душечка, не сопи, дай запишу, при случае пихну в эпизод романный!

Добили мы скромный перекус, я Аристотеля вспомнил (вот она, спасительная сила знания!), бродящего с учениками по аллеям Ликея и размышляющего о временах и нравах (хотя o tempora, o mores, это, кажется, Цицерон, но сейчас это не важно), уверенно подхватил Айку под локоток (девушка не должна уловить даже грана148 растерянности, да что там, просто идиотизма и тупости френда) — и на Тверской, на Тверской!

Пока топали по аллее литовской, Айюшка душу отводила, горько, прочь гоня мыслишки тяжкие о пулях Трухлявого, жаловалась на товарок149 из Плехановского:

— Не ровня я им! Провинциалка я им! И папа мой капиталист так себе, третьей гильдии150! Дистанцию держат, снобы столичные! А сами кто? Из грязи в князи! Не умом, не талантами, не знаниями — «мерседесами» меряются, капиталами родительскими, дворцами — на Рублёвке151, в Лондоне, Ницце и прочей загранице! Чужая я им, Женечка, иного поля ягодка с «трёшкой» моей жалкой и такси наёмным! И здесь, — повела рукавом соболиным окрест152 себя, — тоже, тоже чужая!

— Да не грусти ты так, душечка! — маститым психотерапевтом-шарлатаном заструился я в ответ (в загривок киллеры дышат, на кону жизнь и судьба, а плехановка о ерунде тщеславной печалится!). — Получишь диплом, вернёшься в С., станешь первой дамой губернии! Зачем тебе при такой отличной перспективе столица-торгашка?! Вспомни речение славного Юлия нашего Цезаря: «Лучше быть первым в этом маленьком городке, чем вторым в Риме»!

— Цитата для неудачников… — требуя продолжения сеанса психотерапии, шмыгнула носом Айка, но меня интересовали не бредни душечки, а Тверской и афишная тумба. Пользы нам сейчас от наклеенных на цилиндр рекламный глянцевых зазывал в уютный театральный мир сочинённых страстей-событий — ноль, проходи и нос вороти, но есть на тумбе ещё трепещущие, обещающие (похоже, появилась идея!) листочки с цифирками…

Монеты у меня были, ближайший таксофон, к счастью, не подвёл, и пятый звонок оказался удачным. Тётка на проводе охотно назвала адресок, но предупредила, чтобы клиент пожаловал до шести вечера, а иначе сдаст хозяйка элитное жильё конкурентам расторопным (ход торгашеский, но работает — пришпоривает).