Полная версия:
Виктория Утам Консильерита
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Водитель автобуса мгновенно нажал на тормоза, едва не впечатав пассажиров в передние поручни. Он высунулся из окна, яростно размахивая рукой:
— Ты что, придурок конченый?! А ну убрал своё корыто с дороги! У меня поминутный график!
«У меня — приказ»,— сам себе ответил Тэ-хён, даже не повернув головы в сторону кричащего.
Студенты в забитом салоне подняли дикий гвалт — все куда-то опаздывали, все спешили. Под этим яростным коллективным давлением водитель автобуса сдался и со свистом выжал кнопку дверей.
Сон-мин и его долговязый приятель буквально вывалились обратно на асфальт остановки, как выброшенный за ненадобностью балласт. Только после этого «мерседес» плавно отъехал, освобождая дорогу хрипящей машине.
Тэ-хён сдал назад, мягко притерев колёса «мерседеса» к бордюру у самой остановки. Опустил боковое стекло и молча уставился на парней, включив режим глухого ожидания.
— Ну, чего тебе ещё надо от меня? — рявкнул Сон-мин, хотя в его голосе уже отчётливо сквозила беспомощность. — Давай, вали отсюда! Катись пить свой кофе, таскайся по магазинам, забирай детей из детсада! У тебя же наверняка тёща при смерти в больнице лежит, а?!
— У меня только одна задача, — ровно произнёс Тэ-хён. — Сделать так, чтобы вы хотя бы переступали порог учебных аудиторий.
— А если мне это на хрен не нужно?
— Значит, вам крупно не повезло по жизни.
— Ты всегда так слепо исполняешь чужие команды? — Сон-мин попытался зайти сбоку, уязвить его рабской покорностью.
— Я бывший военный. А на службе приказ — это ещё не последнее слово.
— А что тогда последнее?
— Результат. Садитесь в машину, господин Сон-мин. Я доставлю вас обратно к корпусу.
— Значит, принципиально не отпустишь?
— Нет.
— А если я просто развернусь и убегу?
— Догоню. Перехвачу через тридцать метров.
— А если я прямо сейчас полезу драться?
— Я изучил приёмы, которые мгновенно блокируют любое физическое сопротивление. Без травм, но двигаться вы не сможете.
— Ты… ты реально поднимешь руку на хозяина конгломерата? — пацан перешёл на откровенный блеф.
— В этом не будет необходимости.
Сон-мин тяжело задышал, его кулаки сжались. Он пошёл на крайний, самый грязный шаг, на который только способна каста чеболей:
— А если я скажу, что ты здесь — никто? Обычная дешёвая грязь под моими ботиками?
Тэ-хён посмотрел на него снизу вверх, прямо поверх опущенного тонированного стекла. На его лице не дрогнул ни один мускул:
— Я ведь уже сказал вам: я ваша тень. А тени не умеют обижаться. Но они всегда рядом. Куда вы — туда и я.
Сон-мин внезапно замолчал, словно ему перекрыли кислород. Его бледное лицо стремительно залилось густой, пунцовой краской. Он физически ощутил, как с треском проиграл эту битву. И даже не кулачный бой, а словесную дуэль.
В безжалостном мире элиты, где статус и авторитет значат всё, такой публичный разгром равнялся социальной смерти. Тем более что долговязый Гван-нам стоял в двух шагах и до единого звука слышал всю эту показательную казнь.
Они вернулись. Тэ-хён лично дождался, пока понурый Сон-мин переступит порог учебного корпуса, и только после этого снова занял позицию на парковке. Всё как в реальной боевой засаде: абсолютное терпение, непрерывное наблюдение, жёсткий контроль периметра.
Он проигнорировал и голод, и базовые физиологические потребности — армейская выучка позволяла держать сектор часами, не отвлекаясь на бытовые неудобства. Зато Чжин Сон-мин не выскользнул из капкана. Ни разу.
В густых вечерних сумерках старший внук Председателя наконец рухнул на заднее сиденье — злой, взвинченный до предела. Швырнул брендовый рюкзак на кожу дивана, словно немое обвинение. Никакого «спасибо», никакого дежурного «привет».
Тэ-хён даже бровью не повёл. Бесшумно запустил двигатель, перевёл селектор в режим движения. «Мерседес» плавно тронулся с места.
Какое-то время они ехали в глухой, давящей тишине. Тэ-хён крутил баранку на чистых автоматах, уверенно втискиваясь в плотные вечерние пробки Сеула. Наследник империи демонстративно пялился в боковое стекло, транслируя обиду всем своим видом.
Ожидаемо, молодой господин сдался первым. Избалованный мажор просто не умел долго молчать и копить злость в себе.
— Слышь… ну и где тебя такому научили? — глухо донеслось с заднего ряда.
— В армии.
— А чего ушёл?
— Так было надо.
— Ага, началось: семья, дети, быт… — Сон-мин прищурился в зеркало заднего вида. — Ты женат вообще?
— Нет.
— А девка-то хоть есть?
— Была.
— Что, не выдержала твоего занудного характера? Послала?
Взгляд Тэ-хёна на секунду остекленел, намертво привязавшись к рубиновым стоп-сигналам впереди идущей машины.
В ушах противным, болезненным эхом зазвенел холёный, идеально поставленный голос: «Я больше не могу притворяться, Тэ-хён. Я хочу совершенно другой жизни. Слышишь? Мне нужны сцена, овации, медиа, а не твои гарнизоны!»
Тогда он, вечно пропадавший на полигонах и в секретных командировках, её не понял. Думал — женская блажь, обычная усталость, запертой в четырёх стенах вечного одиночества и ожидания женщины. А оказалось, всё куда прозаичнее.
— Оказалось — мы смотрели в совершенно разные стороны, — сухо ответил Тэ-хён, силой выныривая из воспоминаний.
— Вот как, — ядовито хмыкнул Сон-мин, мгновенно почувствовав, что нащупал чужую уязвимую зону. — Значит, банально продала. Нашла кого-то поперспективнее и богаче нищего солдафона?
Тэ-хён бросил мимолётный взгляд в зеркало заднего вида. Он никак не ожидал такой хирургической прозорливости от парня, который в своей жизни ещё толком ничего не видел.
Сон-мин почему-то резко отвернулся, снова уставившись в окно. Притихший. Задумчивый. Словно эта циничная фраза вскрыла какую-то его собственную, тщательно спрятанную болячку.
И вдруг Тэ-хёну на секунду показалось, что на заднем сиденье сидит не капризный наследник огромной империи, а обычный парень, со своими желаниями и тревогами. Со своей болью. Тихий. Задумчивый. Немного шебутной.
И вдруг подумал: «Если бы у меня был сын…Я бы хотел, чтобы он был таким.Пусть шалопаем. Но добрым. Чистым внутри.Я бы учил его играть на гитаре. Взял бы с собой на рыбалку. Мы бы молчали. И понимали друг друга — почти без слов».
Ему сейчас могло быть шесть. Или семь. Тэ-хён давно сбился со счёта, безуспешно выжигая эти цифры из памяти. Если бы Ын-ми тогда не ушла… Если бы она не решилась на тот проклятый шаг ради карьеры и медийного будущего… Всё в его жизни могло сложиться иначе.
— Ты, я смотрю, неплохо шаришь в музыке? — Сон-мин снова нарушил тишину, поёрзав на кожаном диване.
Они уже въезжали в элитный пригород Сеула, приближаясь к поместью, и настроение парня заметно поползло вверх.
— Я играю в студенческой рок-группе. У нас там свой закрытый клуб в подвале. Бывает дико весело. Можешь заглянуть как-нибудь после смены. Познакомлю тебя с девчонками — вот такими, уверяю.
Тэ-хён искренне усмехнулся уголком рта, оценив жест:
— Благодарю за щедрое предложение, молодой господин. Но с этим фронтом работ я как-нибудь справлюсь своими силами.
И всё же эта реплика Сон-мина Тэ-хёну понравилась. Она была брошена не из дежурной вежливости и не ради дешёвого понта. Просто впервые за весь этот сумасшедший день парень посмотрел на своего водителя не как на конвойного или врага. Он разглядел в нём человека.
Скорее всего, виной тому было беспросветное душевное одиночество наследника — ему до смерти надоело видеть вокруг себя исполнительных роботов из службы безопасности и фальшивые улыбки прислуги. Ему отчаянно нужна была живая, не купленная за деньги душа. Этот мальчишка просто до вытья в горле нуждался в настоящем друге.
Тэ-хён высадил Сон-мина у парадного входа поместья Санбалам — строго по уставу, без лишних слов. Молодой господин не удостоил его даже мимолётным кивком на прощание. Он просто с грохотом захлопнул тяжёлую дверь «мерседеса», мгновенно вернув себе спесивый вид хозяина жизни.
Тэ-хён не стал спорить или мысленно огрызаться. Сегодня он победил в этой игре, пусть мажор и думает иначе.
Крутанув руль, он резко, с пробуксовкой швырнул седан на край парковочной площадки — грубо нарушая все внутренние инструкции особняка.
— Эй, водила, так нельзя притираться! — гаркнул в спину один из дежурных охранников.
— Знаю, знаю, всё исправлю, — на ходу отмахнулся Тэ-хён, уже на всех парах припуская к подсобке для техников. — Сейчас вернусь.
Армейская привычка терпеть до последнего на этот раз едва не сыграла с ним злую шутку: во время засады у университета он пережал собственный организм до предела, и теперь терпеть не оставалось никакой человеческой мочи.
Когда долгожданное облегчение в уборной наконец наступило, Тэ-хён устало прислонился лбом к холодному кафелю. В эту секунду он был искренне готов возлюбить весь этот чёртов мир вместе с конгломератом «Синджин Групп».
Минут через десять он уже загонял машину на подземный уровень.
— Слышал, ты сегодня весь день катал старшего внука Председателя? — поинтересовался дежурный механик, принимая у Тэ-хёна ключи и бортовой журнал.
— Было дело.
— Ну и как он тебе?
Тэ-хён неопределённо повёл плечом:
— Пацан как пацан. Обычный бунтарь для его возраста. Только парню явно не хватает жёсткого родительского хребта и нормального домашнего тепла.
Механик криво, понимающе усмехнулся:
— Ну, с теплом в этих стенах историческая напряжёнка. Не повезло пацанам с предками, что тут скажешь.
— А что конкретно стряслось? — Тэ-хён зацепился за фразу. — Родители у них вроде живы-здоровы.
— Послужишь здесь с моё — сам всё увидишь, — механик демонстративно уткнулся в планшет, закрывая тему. — А пока советую не лезть. Сплетни у нас, сам знаешь, не одобряются. Госпожа писегванним за длинный язык быстро шкуру спускает.
Тэ-хён молча кивнул. Он и сам никогда не переваривал тыловую болтовню.
В элитных поместьях вроде Санбалама всегда так: все всё видят, но никто ничего толком не понимает. Обслуга жадно собирает грязные крохи со стола хозяев, шёпотом лепит из них свою уродливую правду и смакует по углам.
Тэ-хён же за годы службы привык доверять только собственной тактической оптике. И то, что он планировал увидеть в этом доме дальше, ему нужно было рассмотреть лично.
Но сейчас он думал вовсе не о своей службе. Тяжёлый день наконец подходил к концу, тиски напряжения разжались, и можно было расслабиться. Сейчас он думал о приятном.
О Чон-нан.
Маленькая буфетчица с разрезом глаз, как у дикой кошки — стреляет ими наповал, даже не целясь. Утром она мимолётно улыбнулась ему на раздаче. Всего один раз, но Тэ-хён уже вовсю предвкушал скорое развитие этих отношений.
Он прекрасно помнил драконовский пункт из должностной инструкции: «Сотрудникам СБ категорически запрещается флирт, романы и любые неформальные контакты с обслуживающим персоналом».
Но любые правила — как бетонные стены. А в стенах неизбежно появляются щели. В этих щелях всегда есть просвет — маленькая лазейка, дающая возможность. А возможности Тэ-хёна всегда притягивали.
Он никогда не считал себя бабником. Нет. Пока рядом оставалась Ын-ми, он сохранял верность. Ну, или почти. Короткие интрижки в барах под дешёвый виски во время дальних военных командировок — не всчёт. То был не обман. Обычный сброс физиологического напряжения, глухой крик дикой усталости.
А Ын-ми всегда оставалась его тылом, его настоящим домом. Домом, который он в итоге потерял.
Когда она ушла, пришло чёткое, запоздалое осознание: из его жизни вырвали что-то фундаментальное, невосполнимое. И даже обретённая свобода его ни черта не радовала. В конце концов, свобода — это вовсе не отсутствие цепей. Это лишь возможность самому выбирать, какие из них надеть на шею.
И прямо сейчас он делал свой выбор.
В его распоряжении оставалось ровно полчаса. До восьми вечера, пока основная масса дневного персонала не покинула территорию Санбалама. Всего тридцать минут на то, чтобы перехватить мимолётный взгляд, бросить хлёсткую фразу, поймать ответную улыбку. Простая мужская терапия, чтобы почувствовать: он ещё жив, и на руинах его судьбы что-то ещё может вырасти.
Но путь к служебному буфету пролегал в обход японского сада. Желая сократить дорогу, Тэ-хён решил пройти через сам сад, в тени здания, прямо мимо яркого света, падавшего из панорамных окон первого этажа.
Он знал эти окна. Это был личный кабинет Председателя Чжина, слишком хорошо знакомый Тэ-хёну по их первой, давящей встрече.
Тонкая, полупрозрачная кисея прикрывала огромные стекла в пол. Она ничего не могла скрыть, она была повешена не для тайны, а лишь для игры в свет и тень.
И он увидел.
Словно на подмостках театра теней, в глубине кабинета чётко прорисовывалось массивное кресло у камина. В нём угадывался Председатель — грузная, неподвижная глыба. Старик казался спящим или смертельно уставшим. А прямо перед ним возник её силуэт.
Госпожа Лин-на бесшумно опустилась на колени у ног Патриарха. Её тонкие ладони методично скользили по оголённым старческим икрам Чжин До-джуна — втирали какое-то средство, бережно разминали узловатые мышцы, массировали.
Тэ-хён сквозь кисею отчётливо разглядел блуждающую на её губах странную, отрешённую полуулыбку. Она выглядела расслабленной и умиротворённой, словно не было на её плечах тех изматывающих своим напряжением, опасных обязанностей, и она наконец-то оказался в полной безопасности и занималась любимым делом. Старик что-то тихо спрашивал, не открывая глаз, она так же тихо, одними губами, отвечала.
Тэ-хён замер, боясь сделать лишний вдох.
«Кто ты такая на самом деле, госпожа Лин-на? Какая цепь связывает тебя с этим стариком? И почему, чёрт тебя дери, это так сильно меня тревожит?»
Увиденное ломало любые привычные шаблоны. Это было слишком интимно для обычной помощницы. Слишком почтительно для любовницы. Слишком спокойно и уверенно для наёмной прислуги.
Он сделал короткий шаг вперёд. Дикое, почти физиологическое желание рассмотреть детали зудело на кончиках пальцев. Но дорогу намертво перегородил выросший из темноты охранник.
Лицо — как монолитный кусок бетона. Взгляд — как холодный срез оружейного ствола, наведённый прямо в грудь. Ему даже показалось, что он узнал его. Один из тех цепных псов, которых Тэ-хён приметил рядом с Лин-ной в баре.
Личная гвардия Председателя.
На Тэ-хёна они смотрели как на бродячее мясо, хотя формально оба отряда относились к одному ведомству. Это была элита. Высшая каста, охраняющая тело и секреты первого лица.
Тэ-хён медленно отступил назад. Без лишних слов. Без глупого вызова. Отвёл взгляд от окна и цинично скривил губы:
«Так вот как ты заработала своё «особое положение», госпожа личная помощница? Тоже мне — королевская неприступность. Обычная содержанка, просто калибром повыше».
И твёрдым шагом, не оглядываясь направился к служебному крылу. Он шёл, а увиденная сцена липкими тенями из глубины сада продолжала преследовать его.
В этой тихой, почти интимной процедуре ухода не было ни капли пошлости. Там было что-то другое. Пугающее, монументальное и смертельно опасное для любого, кто сунет туда свой нос. Словно он случайно подсмотрел тайный ритуал, за который в древние времена приносили в жертву.
Эти двое сливались в единое целое не как банальные любовники, а как сама абсолютная власть и её чистая, направленная энергия. Словно тень просочилась в этот дом, чтобы стать его истинной плотью.
Эта внезапная мысль обожгла его изнутри с такой силой, что все мечты о кошачьих глазах буфетчицы Чон-нан мгновенно испарились, растеряв свою мимолётную прелесть.
Он с усилием отмахнулся от навязчивых мыслей. На этот день с него было достаточно чужих тайн и чужих судеб.
Чон-нан — вот свет, который разгонит непроглядную темноту ночи и то неведомое и смертельно опасное, что в той темноте прячется. Домашний очаг с простыми и понятными истинами. К ней. Срочно. Пока этот дом не высосал из него остатки здравого смысла.
Глава 5. Младшая семья Чжин
Тэ-хён припарковал начищенный до зеркального блеска «мерседес» на самом краю площадки перед парадным входом так, чтобы тяжёлый седан никому не мешал. Машина с Сон-у уже уехала, унеся с собой своего пассажира в старшую школу. А машину для Председателя ещё не подали.
Он вышел из салона, закрыл дверцу и не спеша поднялся по гранитным ступеням крыльца.
— Ты рано сегодня, — буркнул один из охранников, застывших на посту у парадных дверей.
— Да, — лениво отозвался Тэ-хён, убирая руки в карманы брюк. — У молодого хозяина сегодня допы.
Он не стал заходить внутрь парадного холла, давившего на него своей душной помпезностью. Остался на крыльце и со скучающим видом принялся наблюдать за раскинувшимся внизу террасным садом — блёклым, ещё по-зимнему оголённым и полностью созвучным его собственному утреннему, сонному состоянию.
Вообще-то, он немного соврал. Никакие дополнительные лекции по экономике были в принципе не способны поднять Чжин Сон-мина в такую рань. Существовала только одна-единственная причина, которая могла побудить молодого мажора к столь яростному действию на рассвете, — и это была музыка.
Сегодня был четверг. По утрам парню предоставляли клубный зал для репетиций, и он до дрожи спешил воспользоваться этим, чтобы урвать лишний часок перед основными занятиями, повозиться с группой и отработать новый приём игры на бас-гитаре.
Тэ-хён как-то прямо в салоне «мерседеса» на пальцах показал ему пару зубодробительных приёмов перебора, и в глазах парня наконец мелькнуло то, чего от него в этом доме давно никто не мог добиться, — искреннее, неподдельное уважение к взрослому.
Проблем с Сон-мином от этого, конечно, меньше не стало. Военную выправку за несколько дней не вдолбишь — да и зачем? Парень обладал чисто творческой натурой, физически не приспособленной к строгим уставным рамкам. Он по-прежнему оставался тотально несобранным, и как бы рано ни вставал, всё равно не успевал к совместному утреннему завтраку с дедом. Зато к машине теперь спускался почти вовремя.
Тэ-хёну даже не приходилось нарушать правила дорожного движения, чтобы без лишней спешки доставить внука Председателя к университетскому кампусу.
Эту маленькую победу Тэ-хён искренне считал своим личным достижением.
Всё круто изменилось, когда Сон-мин случайно узнал, что его водитель в юности сам лабал в школьной рок-группе. Мажор словно впервые разглядел в нём не бездушного конвойного, а человека. С тех пор их ежедневная дорога от ворот Санбалама до университета и обратно превратилась в бесконечный джем-сейшн: гитарные рифы, споры о рок-легендах, пацанские мечты, которые в этом элитном особняке считались обычной грязью на подошвах.
Тэ-хён даже немного, по-хорошему, завидовал молодому человеку. У парня действительно был редкий, врождённый талант к музыке. И некоторые сложные переходы в его черновой рок-балладе, которую Тэ-хён мысленно пропел по нотам в его спальне, были более чем достойны внимания.
К сожалению, как это часто бывает, в семье к его увлечению никто не относился серьёзно. И если в доме деда ему милостиво разрешалось хотя бы держать при себе инструмент, то в родительском гнезде на любые разговоры о рок-музыке было наложено жёсткое, железобетонное табу.
Тэ-хён и сам в юности прошёл через точно такую же глухую оборону против воли старших. Профессорская семья видела в сыне исключительно будущего академика, а он бредил марш-бросками, тактической географией и разведшколой. Но его интеллигентные родители в итоге оказались менее консервативными, чем предки Сон-мина, и он всё же сумел вырвать у судьбы свою армейскую мечту. Пусть и ненадолго.
Сон-мину повезло меньше. Его хребет система «Синджин Групп» ломала куда более изощрённо. Вот и вышло так, что простой водитель с судимостью за плечами стал для парня той единственной отдушиной, которую он не видел ни в родных, ни в друзьях.
«Хотя…— лениво подумал Тэ-хён, щурясь на солнце, — возможно, парню просто отчаянно не хватает элементарного, не купленного за воны человеческого общения».
За две недели службы бывший разведчик успел чётко уяснить: в этом огромном поместье любой выход за рамки привычного жёстко и безапелляционно карается. Абсолютно всё здесь должно быть подчинено единой цели — процветанию бизнес-империи. И даже родные внуки Председателя рассматривались советом директоров исключительно как потенциальный инвестиционный актив, который должен приносить конгломерату бонусы.
Жизнь за забором Санбалама текла лениво и предсказуемо, как вода в декоративном ручье.
Всё в поместье подчинялось строгому, отработанному годами регламенту — не как в армии, конечно, где всё строится по расписанию, — но тут тоже безошибочно угадывался ритм единого организма. Словно в логове древнего хищника, здесь абсолютно всё зависело от движения одного-единственного сердца — сердца Председателя Чжина.
И когда Патриарх спал — замирала и сама жизнь в поместье. А стоило ему открыть глаза, как всё вокруг мгновенно начинало двигаться, точно послушные винтики в часовом механизме. Двери бесшумно открывались. Голоса оживали. Прислуга и охрана приходили в движение. Как будто вся усадьба покорно ждала его утреннего вздоха, чтобы получить милостивое разрешение дышать самим.
Вот и сейчас Тэ-хён безошибочно считывал невидимую возню за стенами особняка: приглушённое, недовольное ворчание управляющей Квон, распекавшей горничных; торопливый шелест шагов прислуги, бегущей на второй этаж штурмовать спальни; аккуратный фарфоровый звон в столовой, где накрывали завтрак для Патриарха, и глухой бубнёж гвардейцев из личной охраны Председателя, уже ожидавших в парадном холле.
Дом окончательно вернулся к жизни. А ведь всего полчаса назад здесь царила гробовая тишина. И вовсе не потому, что персонал спал. Просто в Санбаламе действовал негласный закон: пока Председатель не вышел из своей спальни, ни один лишний звук, ни один случайный шорох не имеет права потревожить его покой.
Даже законная супруга Председателя, госпожа Чжин, вынуждена была передвигаться по собственной усадьбе буквально на цыпочках. Впрочем, пожилая женщина в своём неизменном традиционном ханбоке и так всегда ходила семенящими шажками — точь-в-точь высокородная дама в императорском дворце.
В этом сквозило что-то пугающе странное, будто её заживо законсервировали во временах эпохи Чосона в качестве дорогого музейного экспоната. Или это была её личная, осознанная блажь, чтобы соответствовать статусу места.
Кто же их поймёт, этих богачей с их извращёнными причудами!
В госпоже Чжин вообще хватало скрытых странностей. Взять хотя бы эти её фирменные булочки, которые она упрямо пекла каждое утро, поднимаясь ради этого ни свет ни заря.
«Солдат сыт — службу верно несёт», — вспоминал Тэ-хён её недавние добродушные слова.
Её тихое, незаметное со стороны служение мужу и этому огромному Дому больше всего напоминало суровый обет монахини в храме. Невидимое, покорное, абсолютное.
Интересов у старушки было мало. Она почти не покидала дом. Исключения составляли совместные с мужем выезды в буддийский храм по субботам, и вот ещё элитная галерея, где она периодически устраивала пафосные выставки молодых японских художников.
Но это был лишь глянцевый фасад её жизни, выстроенная пиарщиками витрина для высшего общества Сеула.
А в основном она находилась дома, занимаясь хозяйственными вопросами или пропадая в огромной оранжерее, выстроенной специально для неё рядом с домом. Там она проводила часы в полном одиночестве, словно наедине с богом.
Насколько Тэ-хён понял, эта оранжерея — единственное место, где жила её настоящая душа. А хрупкие орхидеи, которые она педантично прививала к ветвям векового семейного Дерева во внутреннем дворике, — это были её дети.
Тэ-хён лениво потянулся и устало привалился плечом к массивной гранитной колонне — грубое нарушение устава СБ, конечно, но молодой господин Сон-мин никогда не обращал внимания на подобные протокольные мелочи, а никого из старшего начальства поблизости, к счастью, не наблюдалось.
От гранитных колонн парадного подъезда шло приятное, густое тепло, и Тэ-хён лишний раз убедился, что не зря предпочёл остаться снаружи. Если бы не резкие горные порывы ветра, стоять здесь и лениво впитывать первое робкое тепло мартовского солнца было бы совсем комфортно.
Здесь, на крутой возвышенности Пхёнчхан-дона, всё ещё завывал сухой, пронизывающий ветер. Зато он эффективно сдувал со склонов Пукхансана тяжёлую желтоватую мглу — ядовитый коктейль из материковой пыли и удушливого смога, в котором сейчас задыхался Сеул.