Виктория Утам Консильерита

Он мог бы, конечно, рвануть на выходные в Пусан, навестить родителей. Но Тэ-хён физически содрогался, представляя, что его там ждёт. Опять начнутся бесконечные, завуалированные интеллигентной заботой допросы: «Когда ты наконец возьмёшься за ум? Пора подумать о будущем», «Почему не женишься? Время уходит», «Кто будет продолжать профессорский род?»

В этой негласной семейной иерархии он с треском проигрывал старшему брату. Тот, хоть тоже до сих пор ходил в холостяках, умудрился сколотить крепкий, легальный бизнес и поднять собственную компанию.

Тэ-хён прекрасно понимал, что все эти родительские упрёки идут от чистого сердца, из глубинного желания видеть младшего сына счастливым. И именно от этой искренности на душе становилось ещё тяжелее, а собственная вина казалась совсем несмываемой.

Да, теперь у него появилась работа в элитном месте. Но он продержался здесь слишком мало, чтобы с гордостью выкладывать этот козырь на семейных обедах.

Уж лучше было безвылазно закопаться в своей маленькой, но неожиданно уютной мансардной каморке служебного крыла Санбалама, чем уныло разглядывать облупленные стены старой съёмной квартиры.

Поэтому, когда Пан-сок попросил его подменить приболевшего напарника на внешнем периметре, Тэ-хён согласился без лишних разговоров.

Он честно отстоял смену на вверенном ему посту. Солнце лилось сквозь прозрачный горный воздух, как расплавленное золото, а над синеватой грядой Пукхансана небо казалось абсолютно чистым — ни единой тени, ни дрожи, ни малейшего намёка на грозовую тучу.

Лёгкий, свежий ветерок лениво трепал воротник его форменной рубашки, неся с собой первую, ещё робкую весть о приближающейся весне. Скоро в Сеуле зацветут вишни. И тогда нежные, как детский вздох, розовые лепестки понесутся над террасами Санбалама, будто мимолётный, хрупкий и заведомо обречённый весенний снег.

Эта неожиданная мысль мгновенно настроила его на непривычный романтический лад. Его тайный, запрещённый уставом роман с буфетчицей Чон-нан развивался на удивление стремительно.

Девчонка была свежа и молода, как это мартовское утро. От неё веяло такой притягательной, аппетитной нежностью, что губы Тэ-хёна сами собой невольно растягивались в улыбке, стоило ему просто подумать о ней.

Положение Чон-нан в иерархии поместья разительно отличалось от статуса остальных служащих. В то время как над всеми горничными особняка довлел железный запрет на любой флирт на рабочем месте, для Чон-нан суровая система была вынуждена сделать молчаливое исключение.

Буфет служебного крыла — это главный, самый оживленный перекрёсток всего домашнего мира. Здесь круглосуточно пересекались повара, прачки, телохранители, водители, а иногда даже заглядывали доверенные гости Председателя.

В таком пространстве уйти в тень или спрятать глаза в пол было технически невозможно. Ей приходилось дежурно улыбаться абсолютно всем — даже когда внутри всё выло от усталости, а на душе скребли кошки.

И совсем не удивительно, что она магнитом притягивала к себе голодные мужские взоры. Розовая служебная форма Чон-нан отличалась чуть более фривольным кроем, чем серые глухие робы горничных, выгодно подчёркивая её точёную, гибкую фигурку и фарфоровое кукольное личико. Она виртуозно умела улыбаться одними лишь глазами, и у суровых, задёрганных парней из СБ при виде этой улыбки сразу становилось спокойнее на душе.

Тэ-хён очень скоро заметил, что конкретно к нему буфетчица относится по-особому. Даже оставаясь безупречно приветливой и заботливой со всеми, она умудрялась оказывать ему едва приметные знаки внимания: клала порцию побольше, наливала кофе покрепче.

И когда бывший офицер бросал на неё слишком открытые мужские взгляды, она ни разу не смутилась и не отвела глаза в сторону. Наоборот, всё её существо подсознательно стремилось навстречу его напору.

Рядом с ней его зачерствевшее, израненное невзгодами сердце медленно оттаивало, а липкие, удушающие тайны Санбалама испуганно отступали на задний план. Эта тёплая девочка и её крепкий эспрессо были той самой спасительной соломинкой, ради которой Тэ-хён сейчас был готов терпеть эту контору.

И как только субботнее утро перевалило за полдень, во время короткого пятнадцатиминутного перерыва, он решил заглянуть в буфет и выпить кофе.

Тэ-хён толкнул стеклянную дверь с тайной надеждой — вдруг сегодня, пока в особняке затишье, она взглянет на него чуточку дольше обычного и намекнёт на встречу.

Но его робким мечтам не суждено было сбыться.

У высокой мраморной стойки уже переминались с ноги на ногу двое дежурных из линейной охраны периметра. Они негромко смеялись, перебрасывались сальными шутками и лениво пережёвывали последние утренние слухи. В их голосах звучала привычная, напускная мужская весёлость — но под ней, словно тонкая, едва заметная трещина на дорогом фарфоре, отчётливо угадывалась глухая тревога.

А вот Чон-нан, завидев Тэ-хёна, мгновенно преобразилась. Она чуть заметно, кокетливо вскинула пушистые ресницы, и в её кошачьих глазах вспыхнул такой откровенный, обещающий огонёк, что у Тэ-хёна сладко заныло в груди.

— Кофе? — тихо, с придыханием спросила она, и её пухлые губы тронула мимолётная, только ему одному предназначенная полуулыбка. — Как обычно?

Ей больше не требовались дежурные слова. Она плавно потянулась к кофемашине, и пока охранники увлечённо спорили, аккуратно протянула Тэ-хёну блюдце с печеньем. И в эту секунду случилось то, чего они оба так долго ждали. Под фарфоровым блюдцем её тонкие, пахнущие ванилью пальцы как бы невзначай, мимолётно скользнули по его широкой ладони.

Короткое, почти невесомое прикосновение кожи к коже отозвалось в теле Тэ-хёна мощным разрядом статического электричества. Сердце в его груди сделало сумасшедший, оглушительный толчок.

Чон-нан не отпрянула — её томный, затуманенный внезапным трепетом взгляд на пару секунд намертво привязал его к себе, обещая такую лавину нежности, от которой у взрослого офицера пошла кругом голова.

Тэ-хён медленно откусывал ароматное печенье в ожидании кофе, чувствуя, как под гипнотическим девичьим взглядом окончательно отступают и леденящий ужас перед Ехидной, и липкие, удушающие тайны особняка.

Между ними больше не было уставных барьеров. Прямо сейчас, на этом тихом перекрёстке служебного крыла, они вели свою собственную, запретную и оттого ещё более сладкую игру.

А охранники за его плечом продолжали приглушённо болтать, полностью слепые к чужой интимности. Тэ-хён слушал их вполуха, лениво катая на языке вкус миндаля.

— А разве президент Чжин не унаследует трон Председателя? — понизив голос до заговорщицкого шёпота, спросил один из гвардейцев, воровато оглянувшись на двери — не мелькнёт ли в коридоре тяжёлый силуэт госпожи Квон.

Второй цинично сплюнул в салфетку:

— Наш Старик — кто угодно, но точно не дурак. Он прекрасно видит, что из себя представляет его собственный сын.

— Думаешь, не потянет империю?

— Да где уж ему! Масштаб личности не тот. Председатель — самородок, гений, он эту махину с нуля на своих жилах из послевоенной грязи поднял. А сына воспитать так и не сподобился — тупо не до него тогда было, деньги зарабатывал.

— Ну а внуки?

— Младший, Сон-у, ещё подаёт какие-то надежды, стержень дедовский чувствуется, но пацан слишком молод, зелёный ещё. А вот от старшего, Сон-мина, толку как от козла молока — чистый балласт и прожигатель жизни. Вон, его личный водила не даст соврать.

Оба охранника выжидающе уставились на Тэ-хёна. Всё ещё чувствуя на коже покалывание от пальцев Чон-нан, он выдал неопределённый, скупой кивок. Ему было плевать на их кухонную геополитику, он был занят наблюдением за тем, как Чон-нан заботливо добавляет в чашку со свежим кофе его любимый сироп.

Но тон разговора коллег начал подсознательно его тревожить.

— И что тогда, если Президент Чжин в пролёте? Думаешь, Старик реально сделает ставку на писегванним? — ещё тише, почти одними губами спросил первый охранник.

Тэ-хён внутренне подобрался, мгновенно превратившись в одно большое, сканирующее ухо. Чон-нан рядом продолжала педантично хлопотать над кофе, делая вид, будто полностью оглохла к чужим разговорам, но её тонкие пальцы, опустившие на мраморную столешницу белоснежное блюдце, на долю секунды заметно напряглись. И блюдце звякнуло.

— Я бы на месте Председателя Чжина даже не сомневался, — цинично хмыкнул старший Джу-вон. — Достойного кровного наследника у него сейчас нет, а наша Ехидна по масштабу мозгов лучше любого мужика подходит, чтобы держать эту империю в узде.

— Так она же чужачка! Даже не из семьи конгломерата, европейка!

— А кто в совете директоров на это посмеет возразить, если сам Председатель скажет своё веское слово и перепишет на неё голосующие акции?

Тэ-хён разыграл ленивое любопытство, хотя внутри у него всё горело от этого вопроса. Он взял из рук девушки любезно протянутую обеими руками кофейную пару и задумчиво помешал кофе ложкой.

— Слышьте, парни… А откуда эта женщина вообще всплыла в Санбаламе?

Этот вопрос грыз его с самого портового бара, но напрямую спросить у Пан-сока он так и не решился. Друг всегда как-то странно, излишне агрессивно реагировал на любые попытки посплетничать о Лин-не — словно подсознательно защищал её от всего мира.

Охранники воровато переглянулись. Наконец старший, Джу-вон, склонился к Тэ-хёну:

— Говорят, её Председателю в своё время… тупо подарили.

— Это ещё как — «подарили»? — Тэ-хён нахмурился, не поняв уголовного жаргона.

— Она раньше сидела личным советником у одного барона в Италии. Сам от ветеранов слышал, когда в центральном офисе дежурил. У них там, в Европе, это не просто юридическая работа. Консильере — это полноценный член мафиозной семьи, крещённый кровью. А у нашего Председателя как раз дела шли совсем паршиво, конкуренты душили со всех сторон. Вот тамошний барон, с которым у Старика были какие-то общие дела, и передал Лин-ну нашему Председателю. Из рук в руки, как ценный инструмент. И после её приезда в Сеул у «Синджин Групп» всё сразу пошло по-другому. Выжгла врагов дотла.

— Одно слово — чхонин, приблудная девка на побегушках, — брезгливо прошептал младший охранник.

— Тише ты, — одёрнул его товарищ, оглядываясь по сторонам.

— Я вообще не понимаю, как нормальная женщина способна заниматься такими грязными вещами, — Чон-нан с нарочитым усердием протёрла и без того чистую поверхность стойки, и в её глазах на долю секунды полыхнула чистая женская ревность. — Это же просто непристойно. А сама ходит по особняку, как хрустальная. Аж тошно.

— Да что ты, женщина, вообще способна понимать! — грубовато отмахнулся Джу-вон.

— Я, может, институтов и не оканчивала, но точно знаю: приличные женщины так себя не ведут, — упрямо буркнула буфетчица.

— Да она в принципе не женщина, — отрезал старший гвардеец. — Лин-на — это оживший искусственный интеллект. У неё в голове вместо мозгов встроен квантовый компьютер. Иначе как бы она, по-твоему, просчитывала все эти многомиллиардные комбинации на биржах?

— Зря вы так, сонбэ, — Тэ-хён мягко, но уверенно перевёл взгляд на старшего товарища. — Госпожа Ко дело говорит. Простую человеческую порядочность никто не отменял. А в людях это, пожалуй, поважнее дипломов будет.

Чон-нан наградила его сияющим, благодарным за поддержку взглядом и мягким, интимным жестом обеих рук поставила блюдо со свежим булочками поближе к его ладони.

— И всё же… — Тэ-хён миролюбиво улыбнулся над чашкой, пытаясь сгладить вспыхнувшее у стойки напряжение, — чисто по-человечески странно, как иностранка умудрилась занять настолько недосягаемое место в корейском клане.

Тэ-хён уже поднёс фарфоровую чашку к губам, собираясь сделать неторопливый глоток и полностью раствориться в его тепле, когда…

— Знания, господин охранник, — голос раздался сбоку, ровный и ледяной, как удар хлыста.

Тэ-хён вздрогнул. Рука дёрнулась — чашка накренилась, и горячая, тёмная жидкость полукругом плеснула на пол, попав прямо на безупречную чёрную замшу дорогих туфель.

Он не смел поднять глаз. Охранники за его плечом мгновенно вытянулись по стойке «смирно», мертвенно побледнев и, кажется, вообще перестав дышать. Чон-нан испуганной мышью в ту же секунду бесшумно юркнула под стойку.

— …вот инструмент, отточенный тысячами часов упорного труда, — без единой эмоции завершила фразу Лин-на, пока Тэ-хён цепенел от удушливого стыда, глядя на уродливое тёмное пятно, стремительно расплывающееся по её обуви. — А дипломы — всего лишь бумага.

Госпожа писегванним даже не шелохнулась. Стояла напротив — неподвижная, безупречная, как ледяная глыба, которую не способен растопить такой жалкий всплеск.

— Если бы вы были хоть чуточку внимательнее и прислушивались к внутренней связи, а не досужим слухам, — Лин-на чеканила слова, глядя в упор на застывшего Тэ-хёна, но формально адресуя реплику пустому пространству за стойкой, — вы бы знали, что на звонки из правого сектора нужно отвечать немедленно. Я уже пятнадцать минут жду свой утренний чай.

Она сделала короткую паузу, позволяя Тэ-хёну до дна прочувствовать уродливое кофейное пятно на своей замшевой обуви, а затем сухо добавила:

— Зелёный чай. В библиотеку. Немедленно.

Стоило стеклянной двери за её спиной бесшумно сомкнуться, как замерший воздух в буфете наконец-то взорвался общим судорожным выдохом. Чон-нан высунулась из-за стойки: «Ой, мамочки, что же будет?!» На её пушистых ресницах крупными каплями дрожали испуганные слёзы. И тут же всплеснула руками и пулей метнулась к кипящему чайнику.

— Ну почему, почему она вечно появляется вот так?! — навзрыд вырвалось у неё. Руки девчонки ходили ходуном. — Ходит по особняку без единого звука, словно привидение.

Тэ-хён аккуратно перехватил её запястья, когда она в панике схватилась за тяжёлый металлический поднос. Спокойно, бережно сжал, помогая удержать равновесие, пока нервная девичья дрожь не сошла на нет. Коротко кивнул глазами: всё в порядке, дыши.

Чон-нан кивнула в ответ и рванула выполнять команду с такой панической прытью, словно собиралась обогнать саму писегванним на её пути в библиотеку.

Тэ-хён остался стоять посреди буфета со стойким, удушливым чувством, что одним неловким движением руки умудрился окончательно и бесповоротно помножить на ноль собственную репутацию в глазах госпожи писегванним.

Охранники подошли ближе и молча, с суровой мужской солидарностью поочерёдно похлопали его по плечу.

— Искренне сочувствуем, Кан. Держись, брат. Ну и влетит же тебе теперь от Пан-сока.

Они говорили правильные слова, но бывший разведчик спиной чувствовал, как втайне каждый из них дико радовался, что под ледяной каток Лин-ны сегодня так образцово-показательно попал новичок, а не они сами.

После позорного инцидента в буфете Тэ-хён пребывал в состоянии взвинченного ожидания. Он был уверен, что теперь-то уж точно его ждёт увольнение: испортить дорогие туфли главной тайной движущей силы империи прямо на глазах у прислуги...

Однако, как ни странно, ничего не происходило. По коридорам особняка не летел возмущённый женский крик, требующий от Пан-сока немедленно вздёрнуть неловкого новичка. Казалось, Лин-на начисто стёрла этот позор из своей квантовой памяти.

Или, что пугало сильнее, — отложила месть до более удобного случая.

Пан-сок же то ли вообще остался в неведении об этом инциденте, то ли по старой дружбе решил отложить жёсткий разбор полётов на потом. Ему и без того хлопот хватало. Всё поместье сейчас было занято лихорадочной подготовкой к главному ритуалу недели — субботнему визиту Президента Чжина.

Каждая чётная суббота в семействе Чжин исторически считалась днём традиционного обеда, когда младшие члены клана обязаны были наносить визит вежливости своим родителям. Но с тех пор, как единственная дочь Председателя, Ха-рин, вышла замуж за европейского бизнесмена и уехала в Бельгию, в Сеуле остался только сын — Президент «Синджин Технолоджи» Чжин Пон-джун.

Едва Председатель Чжин До-жун со своей супругой вернулись из буддийского храма, как в Санбаламе всё пришло в движение. Всё организовывалось подчёркнуто чинно, церемонно и строго по протоколу. Со стороны могло показаться, будто это и не съезд родни вовсе, а официальный приём в иностранном посольстве.

К назначенному часу глава империи, его жена, госпожа Лин-на и внуки — все при параде — вышли на центральное крыльцо.

Тэ-хён, подчиняясь общему регламенту, занял своё место в ровной шеренге слуг вдоль подъездной дорожки. Глаза строго опущены, спина натянута как струна.

Но ему, как новичку, всё было внове, всё любопытно. И, вопреки инструкциям, он осторожно, кося глаза, сканировал стоявших на возвышении хозяев, мысленно делая детальные, покадровые снимки этой мизансцены.

Председатель Чжин До-жун выдвинулся вперёд, крепко опираясь обеими руками на набалдашник массивной трости, точно капитан корабля на мостике перед началом бури. Супруга, госпожа Чжин, застыла на полшага позади мужа. В своём неизменном парчовом ханбоке пожилая женщина казалась ещё меньше и беззащитнее, чем обычно.

А госпожа писегванним и оба внука неподвижными изваяниями замерли чуть поодаль, в густой прохладной тени под величественными сводами парадного подъезда.

И вот чёрный лимузин царственно проследовал по дорожке и мягко шурша шинами, остановился ровно напротив ступеней с колоннами. Дежурный гвардеец немедленно шагнул вперёд и бесшумно распахнул заднюю дверь.

Тэ-хён впервые вживую увидел господина Чжин Пон-джуна, хотя за две недели службы успел наслушаться о нём немало слухов. Наследник империи показался ему маленьким, желчным и неприветливым — точно чёрный паук, запертый в банке.

Чопорным, выверенным движением застегнув нижнюю пуговицу на безупречно сидящем пиджаке, Президент Чжин подал руку своей супруге, госпоже Хван Нам-су — невысокой, утончённой женщине, сохранившей следы былой аристократической красоты. Без лишней суеты и суматохи он повёл её вверх по ступеням. В каждом его шаге сквозила уверенность хозяина, который точно знает: прямо сейчас он стоит на один ранг ниже отца, но это временно, и очень скоро он займёт его место на вершине «Синджин Групп».

Своего престарелого родителя он приветствовал с той долей почтения, какая полагалась признанному наследнику.

— Отец, — Чжин Пон-джун склонился в церемониальном поклоне.

— Сын, — сухо уронил Председатель и скупым движением похлопал своего отпрыска по плечу. Тот твёрдо, но без вызова, взглянул в лицо отца и плавно отошёл в сторону, чтобы поприветствовать матушку.

Супруга Президента Чжина, госпожа Нам-су, поднялась по ступеням следом за мужем и с безупречным изяществом склонила голову перед главой конгломерата.

— Господин Председатель, отец.

Старик Чжин До-жун по-особенному, почти тепло взглянул на невестку, милостиво позволил ей пальцами коснуться своей сухой ладони и пригласил пройти внутрь особняка.

— Как драгоценное здоровье твоего почтенного отца, господина депутата Хвана?

— Благодарю вас, он в полном здравии, — кротко отозвалась женщина.

— О, мой дорогой мальчик! — воскликнула тем временем госпожа Чжин, нарушая чопорный протокол. Она сентиментально обняла Пон-джуна, притягивая его к себе для традиционного поцелуя.

Тот позволил матери проявить эти излишние, на его взгляд, вольности, но немедленно, с сухой вежливостью отстранился:

— Довольно, матушка. Я в полном порядке.

Его маленькие, быстрые глаза мгновенно метнулись за её плечо. Он прицельно выстрелил колючим взглядом сначала в застывшую в полумраке Лин-ну, а затем перевёл фокус на собственных сыновей.

— Как Сон-мин и Сон-у? — его голос стал натянутым, как тетива. — Не причиняют вам излишнего беспокойства?

— Ну что ты, сынок! Они такие милые мальчики, — по-стариковски мягко отмахнулась госпожа Чжин. Ветер донёс до Тэ-хёна ее слова, как тихий шелест.

— И всё же… Не пора ли им вернуться обратно в родительский дом? — Президент Чжин жёстко пошёл на таран, пытаясь перехватить инициативу. — Боюсь, матушка, что их присутствие и капризы доставляют вам с отцом слишком много хлопот.

— Не самый удачный момент, чтобы ломать их внутренний регламент, — промурлыкал голос из-за спины госпожи Чжин.

И она плавно скользнула вперёд, выйдя из прохладной тени портика прямо на залитый солнцем гранит ступеней.

— У Сон-мина и Сон-у только что начался весенний семестр. Любые переезды и смена режима сейчас вредны для их успеваемости.

Она приблизилась к застывшей родне и едва заметно, с издевательской, ледяной учтивостью наклонила голову к плечу:

— Господин Президент…

Лин-на выглядела далеко не так официально и грозно, как обычно. Она успела переодеться. Её привычный, застёгнутый на все пуговицы футляр уступил место лёгкой шёлковой блузке с массивным бантом на шее и чёрным брюкам из струящейся, невесомой ткани.

Её голос звучал непривычно мягко, почти вкрадчиво. Консильере склонилась перед наследником в смиренном, безупречном поклоне, но Тэ-хён уже слишком хорошо выучил повадки этой женщины, чтобы покупаться на её видимую, фальшивую покорность.

Он невольно бросил взгляд на её ноги. Замшевые туфли она сменила на лаковую кожу.

Президент Чжин Пон-джун брезгливо смерил её взглядом, взбешённый вмешательством секретаря в семейный разговор, и демонстративно проигнорировал приветствие. Повернувшись обратно к Патриарху, он нажал сильнее:

— И всё же, отец, я глубоко убеждён, что детям сейчас гораздо лучше находиться в родительском доме. У бабушек с дедушками принято баловать молодёжь, это расслабляет.

Председатель Чжин До-жун медленно повернул голову, хмуро оглядел сына из-под кустистых седых бровей и тяжело стукнул наконечником трости по граниту:

— Пусть учатся.

Сказал — как отрезал. Спор был окончен. Чжин Пон-джун до судорог сжал челюсти и бросил на Лин-ну мимолётный взгляд, до краёв налитый бешеной ненавистью.

— Матушка, — тихо произнесла госпожа Нам-су, деликатно прерывая затянувшуюся мужскую паузу и подходя к свекрови.

Она робко вскинула руки, собираясь обнять хрупкую старушку, и в это мгновение рукав её нарядного дизайнерского жакета на секунду задрался. Намётанный взгляд Тэ-хёна, мгновенно впился в обнажившуюся кожу: на бледном предплечье женщины отчётливо проступали багрово-синюшные пятна — характерные следы от грубого, яростного захвата сильных мужских пальцев. Такие гематомы в спортзалах не получают.

Госпожа Нам-су тут же поспешила оттянуть рукав вниз, пряча уродливые следы, и покорно склонила голову. А Тэ-хён поспешно опустил голову, слившись со строгим рядом слуг.

— Как поживаете, матушка? Хорошо ли вы питаетесь в последнее время?

Старшая госпожа Чжин строго, без капли материнского тепла ответила невестке:

— Твоими молитвами. А вот ты сама, как я погляжу, за собственным мужем совсем не следишь. Достойная женщина обязана в первую очередь заботиться о комфорте своего мужчины, а потом уже думать о себе. Посмотри на Пон-джуна — он при тебе совсем исхудал, на лице одни желваки остались.

— Я искренне стараюсь, матушка. Это всё из-за вечных стрессов, забот и его тяжёлой работы в офисе…

— Вот и береги мужа, глупая! — жёстко перебила её старуха. — Он залог твоего благополучия. А ты всё по магазинам гуляешь.

Госпожа Нам-су безмолвно, с привычным покорным терпением снесла ядовитые упрёки свекрови. И только когда старшая госпожа Чжин величественно удалилась внутрь дома, измученная женщина наконец смогла подойти к собственным сыновьям. Протянула к ним ладони робко, крадучись, словно они были чужими, или она попросту не имела права при всех открыто демонстрировать свою материнскую любовь.

Старший, Сон-мин, принял её неловкое касание как нечто постыдное и раздражающе лишнее, демонстративно отвернувшись в сторону. Младший, Сон-у, застыл перед матерью навытяжку — сдержанно, по-взрослому, но с глубокой, затаённой тоской в глазах.

«Странные у них отношения,— угрюмо подумал Тэ-хён, провожая взглядом семейство. — Никакой близости. Словно не родная кровь, а бизнес-партнёры, связанные кабальным контрактом».

Ему самому было с чем сравнивать. Пусть он уже давно жил вдали от родительского дома, а после трибунала и нар его жизнь превратилась в пепелище, он всё же сохранял с отцом, матерью, старшим братом и сестрой отношения, полные искренней заботы.

Пока у Председателя гостили сын с невесткой, в поместье установилось натянутое, почти звенящее спокойствие.

Где-то там, за дубовыми дверями, в пышных банкетных залах первого этажа прошёл официальный обед. Позже Председатель Чжин уединился со своим сыном в кабинете, а госпожа Чжин повела невестку и помощницу своего мужа в стеклянную оранжерею. Разливать по фарфоровым чашкам дорогой чай и отрешённо любоваться редкими, любовно выращенными ею цветами.