Полная версия:
Виктор Борисович Шкловский Собрание сочинений. Том 4. Быт
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Как видите, даже в этом чрезвычайно пристрастном изложении Энгельгарда расстреливают не за подвиг против французов. Он погибает жертвой недоброжелательности крестьян. Мемуарист утверждает, что Энгельгард французов не убивал. Памятник же Энгельгарду в смоленском рву поставлен дворянами дворянину, а не русскими русскому.
Таким образом, в поступке Марии мы не наблюдаем типового явления. Точно так же нужно сказать, что и поступок Ростовых, отдавших свои подводы под раненых, – явление далеко не типовое и взято Львом Николаевичем из биографии Воронцова.
…По прибытии в дом свой на Немецкой слободе, в Москве, нашед там большое количество подвод, высланных из деревень его, села Андреевского, Владимирской губернии, для свода туда картин, библиотеки и разного рода драгоценностей, в обилии вмещавшихся в доме его предков, он приказал все это оставить в добычу неприятелю и обратить подводы на поднятие раненых воинов, которые не могли все, по огромному числу их, получать нужную помощь (Щербинин. Биография Воронцова. С. 65).
Интересно отметить, что это единственное заимствование, сделанное Толстым из очень большой книги, причем поступок Воронцова – сверхмиллионера – перенесен на Ростовых, которые жертвуют почти последним. Нужно тут отметить, кстати, что дворянство, действительно, в Москве потеряло много имущества и поэтому относилось к Растопчину отрицательно. Те историки литературы и историки просто, которые считают своеобразное изображение характера Растопчина у Л. Н. определенным историческим открытием, неправы, потому что мы имеем здесь типовое дворянское отношение, что можно доказать хотя бы показаниями Вяземского.
Во всяком случае нет сомнения, что негодница Москва была довольна увольнением Растопчина. При возвращении его в Москву, освобожденную от неприятеля, и когда мало-помалу начали съезжаться выехавшие из нее, общественное мнение оказалось к Растопчину враждебным.
Хозяева сгоревших домов начали сожалеть о них и думать, что, может быть, и не нужно было их жечь. Они говорили, что одна из причин, которая погубила Наполеона, заключается в том, что он слишком долго зажился в Москве. Пожар Москвы мог бы испугать его и вынудить идти по пятам отступающей нашей армии, которая с трудом могла бы устоять перед его преследованием. Как бы то ни было, но разлад между Растопчиным и Москвою доходил до высшей степени (Вяземский П. А. Собр. соч. СПб., 1883. Т. VIII. С. 79).
Я не буду цитировать текст богучаровского бунта, но все-таки должен отметить, прежде всего, первое явление: крестьяне у Льва Николаевича не расчленены и не думают. Они показаны чрезвычайно условно. Первоначально имел характер Дрон, но в переделке Л. Н. характеристику его уничтожил. Переделка Толстого характерна уже тем, что ее нельзя объяснить, например, сокращением, так как тексты почти одинаковой величины.
Переделка шла по другой линии.
Произведем же сличение текстов.
Староста Дрон имел у Толстого свою биографию и характер:
Дронушка 23 года тому назад, уже бывши старостой, вдруг начал пить, его строго наказали и сменили из старост. Вслед за тем Дронушка бежал и пропадал около года, обходил монастыри и пустыни, был в Лаврах и Соловецких. Вернувшись оттуда, он объявился. Его опять наказали и поставили на тягло. Но он не стал работать и тотчас же пропал. Через неделю он, изнуренный и худой, едва таща ноги, пришел к себе в избу и лег на печь. Неделю эту Дрон провел в пещере, которую он сам вырыл в горе, в лесу, и которую сзади себя он заложил камнями, смазанными глиной. Он шесть дней, почти без еды и питья, пробыл в этой пещере, желая спастись, но на седьмой день на него нашел страх смерти, он с трудом откопался и пришел домой.
Биография эта, как видите, индивидуальна.
Но она выкинута из корректуры самим Л. Н. Толстым и заменена другой характеристикой типового характера.
Лет тридцать Богучаровым управлял староста Дрон, которого старый князь звал Дронушкой.
Дрон был один из тех крепких физически и нравственно мужиков, которые, как только войдут в года, обрастут бородой, так, не изменяясь, живут до 60–70 лет, без одного седого волоса или недостатка зуба, такие же прямые и сильные в 60 лет, как и в 30.
Дрон вскоре после переселения на теплые реки, в котором он участвовал, как и другие, был сделан старостой, бурмистром, в Богучарове и с тех пор 23 года безупречно пробыл в этой должности (Война и мир. Т. III. С. 118).
Индивидуальный Дрон разрушил бы сцену с княжной, дав реальность мужицкой стороне.
Образ Платона Каратаева условен, более условен, чем солдаты у молодого Толстого. Но и они, как легко проследить в его военных рассказах, составлены из фольклора и говорят притчами и сказками.
Вероятно, это более характеризует литературную зависимость Толстого от «Солдатских досугов» Даля, чем от самих солдат.
Вместо этих сложных построений мы видим каких-то двух «длинных мужиков», совершенно условных.
Настроение Ростова, атакующего крестьян, дано на образах войны и охоты. Я приведу два параллельных момента: Ростов перед атакой и Ростов перед толпой крестьян.
IРостов, как на травлю, смотрел на то, что делалось перед ним. Он чувствовал, что ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно. Ротмистр, стоя подле него, точно так же не спускал глаз с кавалерии внизу.
– Андрей Севастьяныч, – сказал Ростов, – ведь мы их сомнем.
– Лихая бы штука, – сказал ротмистр, – а в самом деле…
II– Я им дам воинскую команду. Я их попротивоборствую, – бессмысленно приговаривал Николай, задыхаясь от неразумной, животной злобы и потребности излить эту злобу.
Не соображая того, что будет делать, бессознательно быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе. И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может принести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо.
Николай Ростов у Толстого поступает, таким образом, с «благоразумной яростью», и весь эпизод представляет старый вариант рассказа о скифах, которые покорили своих рабов, вздумавших вооружиться, одним хлопаньем бича.
Крестьяне же у Толстого совсем ничего не думают, и действия их кажутся совершенно бессмысленными. Они бунтуют в тот момент, когда княжна предложила им хлеба. В чем же тут дело?
Дело тут совершенно не бессмысленное и могущее быть точно датировано.
К этому времени относятся попытки снять крестьян с земли и обратить их в людей, работающих только за хлеб, т. е. разрушить крестьянское хозяйство до конца и превратить барщинную систему в систему латифундии.
Вот как передает эту систему в трудах Вольного экономического общества профессор Якоб, причем профессор Якоб принадлежит к числу сторонников вольнонаемного труда.
…Так же некоторые господа заставляют работать своих крестьян из одного только пропитания; однако сие случиться может только по малым имениям или по малым частям больших имений и для того едва ли заслуживает особенное внимание. Хотя сим способом владельцы удерживают у себя ту плату, которая следовала вольным наемным людям, однако, с другой стороны, сии принужденные работники мало помышляют о рабочем дне, работа их столько безуспешна, худа, убыточна и требует столько надзора, что вред, сим причиненный, превосходит издержки, нужные на наем вольных работников (Труды Вольного экономического общества. Статья Г. Якоба. СПб., 1814. Ч. XII).
…Много довольны вашими милостями, только нам орать господский хлеб не приходится, – сказал голос сзади.
– Да отчего же? – сказала княжна.
– Чего соглашаться-то, не нужно нам хлеба.
– Что ж нам все бросить-то? Не согласны. Не согласны… Нет нашего согласия. Мы тебя жалеем, и нашего согласия нет. Поезжай сама, одна… – раздалось в толпе с разных сторон.
И опять на всех лицах этой толпы показалось одно и то же выражение, и теперь это было уже наверное не выражение любопытства и благодарности, а выражение озлобленной решительности.
– Да вы не поняли, верно, – с грустной улыбкой сказала княжна Марья. – Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить. А здесь неприятель разорит вас…
Но голос ее заглушали голоса толпы.
– Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего хлеба, нет согласия нашего!
Княжна Марья старалась уловить опять чей-нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза, очевидно, избегали ее. Ей стало странно и неловко.
– Вишь, научила ловко, за ней в крепость поди! Дома разори да в кабалу и ступай. Как же? Я хлеб, мол, отдам! – слышались голоса в толпе (Война и мир. Т. III. С. 125–126).
Отметим заявление крестьян «только нам орать (пахать) господский хлеб не приходится». Это есть противодействие крестьян против определенной новой системы эксплуатации. Конечно, Толстой, очень интересовавшийся вопросами труда, мог бы объяснить и для читателя поведение крестьян, но тогда бы бунт получился совершенно не бессмысленным и шел бы вопрос о том, что только в данном случае крестьяне ошиблись, и взаимоотношение сил в отрывке и роль Ростова изменились бы.
Утаивая мотивировки, Лев Николаевич Толстой здесь поступает совершенно логично, преследуя определенные цели. Это яркий пример того, как определенный прием в момент своего осуществления преследует могущие быть точно определенными цели. Воспринимается сейчас этот прием и вне толстовской установки. Еще Константин Леонтьев отмечал:
Однажды мне пришлось читать громко «Войну и мир» двум очень молодым, но умным и развитым мужу и жене из крестьян. Мне было неловко и стыдно перед ними в этих местах за автора и за произведение, которое их обоих интересовало и восхищало до того, что по окончании чтения они беспокоились о судьбе Пьера, как о живом человеке. Молодая жена говорила: «Ну слава богу, что Пьер устроился; только бы с его бесхарактерностью – не разорился бы он!» А муж возражал: «Ну, нет, теперь Наташа не даст ему разориться». О крепостном праве они оба и забыли, хоть сами были дети крепостных, до того граф Толстой сумел заставить их полюбить своих дворян (Леонтьев К. О романе гр. Толстого. С. 45).
Читатели Толстого, крепостные, забыли про крепостное право. Художественная форма уничтожала смысловое содержание. В современном восприятии, конечно, весь вопрос о месячине и даже вопрос о поведении Ростова разгружен.
Остается еще один вопрос: насколько Л. Н. Толстой в своем восприятии богучаровского бунта был оригинален.
Мы имеем сейчас очень интересную книгу Н. И. Савина «Волнение крепостных в вотчинах Барышниковых Дорогобужского у., Смолен. губ.» (Дорогобуж, 1926).
Из этой книжки мы узнаем, что волнения в Смоленской губернии в 1812 году были настолько сильны, что в исходящей книге Алексинского правления 1813 г., от 9 октября, волнения эти назывались революцией. Но помещик употребляет иную терминологию.
…к прискорбию моему узнал я, что некоторые неблагодарные крестьяне по глупости и по невежеству сделались ослушными начальству… я никогда не ожидал таковых мерзких поступков от крестьян моих.
Существовала традиция представлять волнения глупым и бессмысленным делом. Обычно так писали не только Иван Барышников и Лев Толстой, но и Александр Пушкин в «Истории Пугачевского бунта».
Глава пятая. Детали «Войны и мира»
Под деталями в этой главе мы будем подразумевать подробности несюжетного характера, главным образом характеризующие эпоху или действующих лиц. Конечно, известная группировка деталей образует характер действующих лиц, и поэтому количество переходит в стилистическое качество, но в пределах известного накопления мы можем говорить о подробности как таковой.
Вопрос о подробностях, о деталях разделил исследователей Толстого, если можно назвать людей, писавших о нем по разным поводам, исследователями, – этот вопрос разделил их на две группы. Одна группа представлена главным образом Тургеневым. Тургенев полагал, что роман хорош, но не теми частями, которые понравятся публике. И слабее всего в романе считал Тургенев то, что восхитит публику. Историческую часть, от которой читатель в восторге, Тургенев считал кукольной комедией и шарлатанством.
Баден-Баден, 1868 г., 2 февраля.
…Я прочел роман Толстого и вашу статью о нем. Сам роман возбудил во мне весьма живой интерес: есть целые десятки страниц сплошь удивительных, первоклассных, – все бытовое, описательное – охота, катанье ночью и т. д.; но историческая прибавка, от которой, собственно, читатель в восторге – кукольная комедия и шарлатанство. Как Ворошилов в «Дыме» бросает пыль в глаза тем, что цитирует последние слова науки, не зная ни первых, ни вторых, чего, например, добросовестные немцы и предполагать не могут, так и Толстой поражает читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя думать, что он все об этом знает, коли даже до этих мелочей дошел, а он и знает только эти мелочи. Фокус и больше ничего, но публика на него-то и попалась. И насчет так называемой «психологии» Толстого можно многое сказать: настоящего развития нет ни в одном характере (что, впрочем, вы отлично заметили), а есть старая замашка передавать колебания, вибрации одного и того же чувства, положения, то, что он столь беспощадно вкладывает в уста и в сознание каждого из своих героев: люблю, мол, я, а в сущности ненавижу и т. д. Уж как приелись и надоели эти quasi-тонкие рефлексии и размышления и наблюдения за собственными чувствами. Другой психологии Толстой словно не знает или с намерением ее игнорирует. И как мучительны эти преднамеренные, упорные повторения одного и того же штриха – усики на верхней губе княжны Волконской и т. д. (Архив Л. Н. Толстого.)
Это резкое мнение было поддержано Мережковским, который взял на себя задачу перечислить исторические детали-штрихи в «Войне и мире». Оказалось, что их действительно не очень много. Вот перечисления Мережковского:
Кажется иногда, что не только читатель, но и сам художник забывает об этой призме и лишь изредка, как будто спохватившись, вводит какую-нибудь подробность исторического быта, но сколь робкую, сколь бедную и беспомощную: кое-где мелькают напудренный парик, лосины, плотно обтягивающие ляжки гвардейского поручика; старый князь Болконский обращается к дочери «сударыня», и однажды графиня Ростова, восхищаясь письмом сына Николушки, восклицает: «что за штиль!»
Но эти тусклые, разрозненные исторические пятнышки и черточки, рядом с главными чертами живой современности – насколько более яркими и выпуклыми! – бледнеют, пропадают бесследно или даже производят действие, обратное тому, которого ждет автор, – удивляют своей неожиданностью, как анахронизмы, выделяясь на общем современном фоне картины и напоминая об отсутствии исторической окраски в основе произведения. О внутренней, домашней обстановке русского вельможи александровского времени встречается на всем протяжении «Войны и мира» одно упоминание, занимающее полстроки: в московском дворце старого графа Безухова «стеклянные сени с двумя рядами статуй в нишах» (Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. 3‑е изд. СПб., 1903. Т. I. С. 206).
С критикой замечания Мережковского выступил историк Бороздин, казалось бы, вполне компетентный. Бороздин дал длинное перечисление деталей, которое я, ввиду его любопытности и фактической полноты, привожу:
…Неужели этот, любезный критику, бытовой «исторический запах» все-таки ни в чем и не чуется, кроме указанных критиком нескольких черточек?
Роман начинается описанием вечера у фрейлины Анны Павловны Шерер, которая нездорова: «у нее был грипп, как она говорила (грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими)». Первым приезжает князь Василий, «в придворном шитом мундире, в чулках и башмаках, при звездах», говорящий на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды. Его дочь, княжна Элен, приезжает в «белой бальной робе, убранной плющом и мохом», с «очень открытой по тогдашней моде грудью и спиной»; его сын, Ипполит, – «в темно-зеленом фраке, в панталонах цвета бедра испуганной нимфы, как он сам говорил, в чулках и башмаках». Маленькая княгиня Болконская появляется «в сереньком изящном платье, в кружевах, немного ниже грудей опоясанном широкой лентой». За нею вошел Пьер Безухов, «массивный, толстый молодой человек, со стриженной головой, в очках, в светлых панталонах, по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке». При разъезде с вечера князь Ипполит надевает «редингот», который у него по-новому был длиннее пяток. Думается нам, что количество приведенных в эпизоде внешних бытовых подробностей совершенно достаточно: о каждом из более или менее заметных лиц здесь сказано именно то, что рисует его внешний «культурно-бытовой облик».
Перейдем к другим эпизодам первого тома романа. Вот мы на именинах у Ростовых: молодежь поет в квартете какой-то сентиментальный «Ключ», Николай Ростов поет новый романс, в котором есть и лунный свет, и арфа золотая, и другие атрибуты сентиментальной лирики того времени; на балу лихо танцуют экосезы и англезы, а старик, граф Ростов, с Марьей Дмитриевной Ахросимовой поражает всех «Данилой Купором».
В доме графа Безухова, кроме статуй в нишах, отмеченных г. Мережковским, мы видим венецианское зеркало в зале, «приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и портретом во весь рост Екатерины», «большую, разделенную колоннами и аркой комнату, всю обитую персидскими коврами», в которой с одной стороны стояла «высокая, красного дерева кровать под шелковыми занавесками, а с другой – огромный киот с образами», и «под освещенными ризами киота длинное вольтеровское кресло». Далее перед нами «в напудренном парике невысокая фигурка» князя Николая Андреевича Болконского, выходящего в назначенный час в «высокую официантскую», где его дожидаются и домочадцы, и почетные гости. Вот его «огромный кабинет», который «наполнен вещами, очевидно, беспрестанно употребляемыми: большой стол, на котором лежали книги и планы, высокие стеклянные шкафы библиотеки с ключом в дверцах, высокий стол для писания в стоячем положении, на котором лежала открытая тетрадь, токарный станок с разложенными инструментами и с рассыпанными кругом стружками». Старик передает дочери письмо от Жюли Курагиной, которую он иронически называет «Элоизой», а также и присланную с письмом мистическую книгу «Ключ таинства». Он доволен, когда княжна Марья в определенный час повторяет на «клавикордах» «Дюссекову сонату». Он называет свою дочь «княжной», «сударыней», когда обращается к ней, говорит ей: «Мне сделали пропозицию насчет вас» (Минувшие годы. СПб., 1908. Октябрь. № 10).
Этим перечислением Бороздин как будто бы решает вопрос в положительную сторону, т. е. исторических деталей у Толстого довольно много, и они, по его мнению, исторически точны. К этому же мнению, т. е. к мнению изобилия и точности деталей, присоединился и Кирпичников:
Л. Толстой писал «Войну и мир» пять лет, а сколько лет он готовился и собирал материал, я не знаю; но могу удостоверить, что всякий, кто хоть несколько знаком с литературой мемуаров того времени и хоть поверхностно следит за русскими историческими журналами, постоянно наталкивается на факты, подтверждающие верность изображения эпохи в «Войне и мире» и очень часто на факты, то крупные, то мелкие, утилизированные Л. Толстым или по преданию, или по документам.
(Приведу три-четыре разнообразных примера: триумфальный обед Багратиону в Английском клубе описан в «Дневнике студента», с. 328 и след.; характеристика Афросимовой встречается там же; там же находим и остроту гр. Ростова относительно Обер-Шельме (с. 6). Как ни кажется странным присутствие штатского Пьера в Бородинском сражении, это – факт, упоминаемый в письме М. Волковой (Вестник Европы. 1874. № 8. С. 606) относительно князя Вяземского; даже ямщик Балага, любимец Долохова и Анатоля Курагина, не выдуман: в «Русской старине» за 1894 г., № 3, современник рассказывает о Балаге, отчаянном ямщике Анатолия Барятинского и т. д.) (Кирпичников А. Очерки по истории русской литературы. М., 1903. Т. I. С. 408).
Правильность утверждения Кирпичникова мы еще разберем, пока же вернемся к Бороздину. Список деталей, приведенный им, можно одновременно и развернуть, и опорочить.
Я в перечислении Бороздина, в упрек его наивности, подчеркнул безразличные эпитеты. Ими Толстой пользовался широко. Для читателя они убедительны, и только это и доказал своим примером Бороздин. Приведем еще отрывок для уяснения метода применения безразличных эпитетов у Толстого.
…В столовой, громадно-высокой, как и все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой в руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую для него, золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно сделанным (видимо, рукою домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских… В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голоском отозвались в гостиной другие (Война и мир. Т. I. С. 97).
Деталей как будто бы довольно много, но и в этих деталях, как и во всем списке Бороздина, любопытна следующая вещь. Характеристики главным образом мнимые. Они занимают место характеристики и ничего не характеризуют. Особенно это относится ко 2‑му отделу перечислений Бороздина: чем выделен дом графа Безухова? Большой бюст, большая разделенная колоннами и арками комната, высокая кровать, огромный киот с образами, высокая официантская.
А у Николая Андреевича Болконского – огромный кабинет, большой стол, высокие стеклянные шкафы, высокие столы, столовая Болконского громадно-высокая, картина огромная в громадной раме, а часы большие. Это не характеристики, это, по определению Брика для стихов, – безразличные эпитеты.
Но и там, где мы имеем у Толстого реальное перечисление, нужно сделать две оговорки.
Первое: детали. В частности, детали костюмов у Толстого даны неравномерно. Он сперва одевает героев. Как-то Софья Андреевна про подготовку романа из жизни Петра Великого писала, что герои одеты и рассажены, но еще не дышат. Если бы они задышали, то интерес к их костюмам у Толстого исчез бы. Толстой одевает своих героев, но не всех. Например, костюм Андрея Болконского при его появлении вообще не дан; в продолжении романа он его одел зимой при появлении его во время родов жены.
Описаны гротесковые костюмы Пьера и Ипполита; причем костюм Ипполита дан так, что его читатель представить себе не может. Толстой дает старинное название цвета, очевидно – за его причудливость. Это название, может быть, характеризует Ипполита, но никак не характеризует цвет.
Из-за самоуверенности, с которой он говорил, никто не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, что он сказал. Он был в темно-зеленом фраке, в панталонах цвета cbuisse de nymphe effrayée, как он сам говорил, в чулках и башмаках (Т. I. С. 14).
Кроме того, любопытно отметить, что Толстой не переодел героев в эпилоге. Между тем как раз в этом периоде произошла революция мужских костюмов, а именно: появление длинных панталон.
…В 18‑м или 19‑м году, в числе многих революций в Европе, совершилась революция и в мужском туалете. Были отменены короткие штаны при башмаках с пряжками, отменены и узкие в обтяжку панталоны с сапогами сверх панталонов; введены в употребление и законно утверждены либеральные широкие панталоны, с гульфиком впереди, сверх сапог или при башмаках на балах. Эта благодетельная реформа в то время еще не доходила до Москвы. Приезжий N. N. первый явился в Москву в таких невыразимых на бал М. И. Корсаковой. Офросимов, заметя его, подбежал к нему и сказал: «Что ты за штуку тут выкидываешь? Ведь тебя приглашали на бал танцевать, а не на мачту лазить; а ты вздумал нарядиться матросом» (Собр. сочинений кн. П. А. Вяземского. Т. VIII. С. 221).
Описание костюма князя Василия тоже мнимое, потому что он не может быть иначе как в коротких штанах в 1805 году, за неимением длинных. Эта мнимость толстовских характеристик и в то же время их литературность, их словесная сказочность, а не так называемая художественная нарисованность была точно отмечена Вяземским, при разборе описания костюма Растопчина.
…К чему выводить en toutes lettres гр. Растопчина, лицо еще более известное и в Москве и в истории 1812 года? И выводя эту энергическую и резко выдающуюся личность, можно ли ограничиться некоторыми внешними приметами, как в виде, выданном от полиции, или отметкою о том, что он был в генеральском мундире и с лентой через плечо? Да он и был генерал и, следовательно, не мог быть иначе, как в генеральском мундире. В чрезвычайном собрании и в присутствии государя должен был он быть неминуемо и с лентой через плечо, как и все прочие, имевшие орденские знаки. Что это за характеристика? А между тем тут обнаруживается притязание или поползновение придать картине исторический оттенок. Вот что должно сбивать легковерного читателя и что, по моему мнению, нехорошо и непростительно (Кн. Вяземский. Воспоминания о 1812 годе).
