Полная версия:
Виктор Борисович Шкловский Собрание сочинений. Том 4. Быт
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Соли не хватало часто, но в особенности теперь. Поэтому иногда вместо нее употреблялся порох. При варке порох разлагался на свои составные части, так что уголь и сера всплывали черными пятнами и их снимали, селитра же растворялась в похлебке. Посол селитрой бывает острым, едким, неприятным; от него развивается жажда и понос; вот почему пришлось приучаться обходиться совсем без соли. Масла никогда не было, вместо него пускали в ход сало, иногда даже сальные свечи.
…Даже прислуга короля в конце концов кормилась исключительно кониной. Навар от овечьего и коровьего мяса мы пили, как чай или кофе (Роосс Генрих. С Наполеоном в Россию. С. 173–174).
Таким образом, мы видим, что, по мнению свидетелей, чему легко поверить, конское мясо, посыпанное порохом, невкусно. Правда, Толстой руководился в последних частях своего романа показаниями Липранди. Липранди же нужно было доказать военные причины разгрома Наполеона, т. е. он был в числе установителей новой легенды, клонящейся к славе русского оружия. Поэтому Липранди доказывал, что у Наполеона в войсках голода не было, а так как было уже доказано, что наполеоновские войска ели в Москве конину, то Липранди приступил к реабилитации конины, не затронувши, однако, вопроса о вкусе галок и ворон, которых ели французы в Москве. Вот что пишет об этом современник войны 12‑го года Ф. Корбелецкий:
ОДАТреть России ты прошедши,Голод, наготу терпел,И, провизию изведши,Лошадей всех переел.Вместо полевой дичиныРад кусочку мертвечины,Где на падаль попадал;А в Москве был даже жалок,Где грачей, ворон и галок,Как голодный волк, глотал54.Сочинитель, находясь у французов в плену при свите Наполеона с 30 августа по 27 сентября, т. е. до вшествия его в Москву и в бытность в оной, был вышеописанному очевидный свидетель. Еще до Москвы идучи, французы ели лошадиное мясо, и даже гвардия Наполеона не имела хлеба, а употребляла на походе пареную пшеницу и вассер-суп, т. е. суп, в котором на полведерный котел воды положено полфунта ржаной муки» (Корбелецкий Ф. Краткое повествование о вторжении французов в Москву. СПб., 1813. С. 9).
Об этом же говорит и Михайловский-Данилевский.
…Армейские солдаты добывали пропитание насилием, ходили по городу на охоту стрелять ворон и употребляли их в пищу; ели также лошадину и кошек (Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны 1812 года. Ч. III. С. 137).
Тут интересно, как одно и то же историческое показание, в зависимости от установки историков, различным образом используется. Таким образом, карикатуристы издеваются над голодающими французами в Москве, а Липранди доказывает, что французы очень неплохо питались, но и Липранди может доказать только, что жеребенок, специально откормленный, довольно вкусен.
Не говоря о прежних сделанных мною кампаниях, во время Турецкой (1828 и 1829) войны мне неоднократно случалось отведывать конину, в особенности мясо жеребенка, и когда у которого-нибудь из казачьих начальников оно приготовлялось, многие спешили, как на праздник (Липранди И. П. Некоторые замечания о действительных причинах гибели наполеоновских полчищ в 1812 году. СПб., 1855. С. 15).
Таким образом, утверждение хорошего вкуса конского мяса, посыпанного порохом, остается целиком на ответственности Льва Николаевича Толстого.
Другой пример обращенности следующий:
…Проехав егерский полк, в рядах киевских гренадер, молодцеватых людей, занятых теми же мирными делами, князь Андрей недалеко от высокого, отличавшегося от других балагана полкового командира наехал на фронт взвода гренадер, перед которыми лежал обнаженный человек. Двое солдат держали его, а двое взмахивали гибкими прутьями и мерно ударяли по обнаженной спине. Наказываемый неестественно кричал. Толстый майор ходил перед фронтом и, не переставая и не обращая внимания на крик, говорил:
– Солдату позорно красть, солдат должен быть честен, благороден и храбр; а коли у своего брата украл, так в нем чести нет; это мерзавец. Еще, еще!
И все слышались гибкие удары и отчаянный, но притворный крик.
– Еще, еще, – приговаривал майор.
Молодой офицер, с выражением недоумения и страдания в лице, отошел от наказываемого, оглядываясь вопросительно на проезжавшего адъютанта (Т. I. С. 166).
Здесь любопытно, что наказываемый кричит притворно. У Толстого даже раненые стонут притворно; Толстой здесь настаивает. У него два раза определяется крик: один раз как неестественный, другой раз как притворный, причем молодой офицер, которого не наказывают, очевидно, страдает искренно.
В свое время Л. Н. так же описал сцену между Нехлюдовым и его слугой, на безобразность которой тогда же указал Писарев. Толстой сострадает здесь Нехлюдову, а не человеку, которого Нехлюдов побил. Там, конечно, сказалась классовая установка Толстого. Но в приведенном у нас примере установка Толстого и смогла выразиться так отчетливо потому, что она попадала на общий толстовский стилистический прием. Еще легче проследить прием у Толстого в описании пожара Москвы. Конечно, лучшими сценами в романе оказались те, где стилевые навыки и приемы Толстого получили наилучшую мотивировку, – это сцена умирания Андрея Болконского, когда мир остранен тем, что распалось его обычное восприятие, т. е. Андрей Болконский, умирая, болен стилистическим приемом Толстого.
Вот как Андрей Болконский реагирует на пожар Москвы:
Ей рассказывали, что Москва вся сгорела, совершенно; что будто бы…
Наташа остановилась: нельзя было говорить. Он, очевидно, делал усилия, чтобы слушать, и все-таки не мог.
– Да, сгорела, говорят, – сказал он. – Это очень жалко, – и он стал смотреть вперед, пальцами рассеянно расправляя усы (Война и мир. Т. IV. С. 48).
Здесь мы можем сказать, что Андрей Болконский болен перитонитом и, может быть, так воспринимают войну раненные в живот. Но вот интересно отметить, что не раненая Наташа так же относится к пожару Москвы. Правда, она находится в состоянии аффекта по поводу того, что Андрей Болконский здесь недалеко и умирает.
…– Ах, какой ужас! – сказала, возвратившись со двора, иззябшая и испуганная Соня. – Я думаю, вся Москва сгорит; ужасное зарево. Наташа, посмотри, теперь отсюда из окошка видно, – сказала она сестре, видимо желая чем-нибудь развлечь ее.
Но Наташа посмотрела на нее, как бы не понимая того, что у ней спрашивали, и опять уставилась глазами в угол печи.
– Посмотри, Наташа, как ужасно горит, – сказала Соня.
– Что горит? – спросила Наташа. – Ах, да, Москва.
И как бы для того, чтобы не обидеть Соню отказом и отделаться от нее, она подвинула голову к окну, поглядела так, что, очевидно, не могла ничего видеть, и опять села в свое прежнее положение.
– Да ты не видела?
– Нет, право, я видела, – умоляющим о спокойствии голосом сказала она (Т. III. С. 306).
Эти два отрывка дают перевернутое восприятие пожара Москвы: здесь же видна стилистическая настойчивость, хотя и очень хорошо мотивированная.
Глава шестая. Передача события через героя как один из методов остранения
Отдельный, связанный с землею купчей крепостью, а с государством через землю, не нуждающийся в путях сообщения архаический и анархический Толстой боролся с законом причинности.
Мне пришлось ездить по Чехии, и я убедился в том, что это трудное занятие.
Дороги по Чехии идут через нее на Вену. В стране остались не связанные или связанные потом, сходящиеся где-то вовне отрезки.
Пути истории для Толстого были как пути чешских железных дорог.
Жизнь для него была внезаконна, и он не смог связаться с телеграфами и войнами. Перенесенное в искусство, это мировоззрение дало установку на недоверие к жизни и потребность ее пересказать, остранить. Основным приемом здесь оказалась примерка вещи на человеке, не связанном с ней, передача игры через человека вне игры.
Поэтому очень большое количество событий у Толстого «передается через героя». Этот герой нужен Толстому для непонимания событий. Он и воспринимает обычно события по-особенному. Правильно, канонично воспринимает жизнь, верит в ее связанность из всех семейных героев у Толстого одна Вера. Она говорит все правильно и умно, и все ее за это презирают.
Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, что она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивилась, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость (Т. I. С. 42).
По классовому признаку Вера иная, чем Ростовы. В сущности говоря, она и не дворянка, она Берг, а не Ростова, жена военного чиновника. (Берг, конечно, офицер, но не обычный.) Жизнь Веры городская и состоит в устраивании квартиры. Сама же Вера как будто место пересечения координат, ненавистное Толстому обычное восприятие.
Метод передачи через героев был в наивной форме отмечен у Толстого уже при появлении романа.
Автор не рассказывает о событиях и происшествиях, а как бы рисует и живописует их перед глазами читателя. На крупный исторический факт у него смотрит всегда кто-нибудь из самых обыкновенных смертных, и по впечатлениям этого простого смертного уже составляется художественный материал и оболочка события (Северная пчела. СПб., 1969. Март. № 12. Отдел: Критика. Статья Н. С-ва (Страхова)).
Степень деформации материала при этом очень различна.
Очень много проведено через Ростова. Это восприятие среднего человека. Здесь остранение дано не недоверием, а частным отношением и ощущением неосуществляющихся схем.
Государь, Россия не остранены для Толстого, остранен Наполеон, сражение. Занятость Ростова в романе и занятость «героев» у Толстого вообще – это вовлечение и изменение материала, а не проявление себя. Не знаю, как во всей литературе, но у Л. Н. роль героя, таким образом, вторична, он вызывается действием, а не определяет действие.
Роль Ростова при Тильзите простая: он стягивает куски романа и переносит в обстановку придворного торжества, к довольному Наполеону и Александру, воспоминания – очень смягченные – о солдатах, гниющих в госпиталях, и о всей неудаче. Остранение боя Ростовым делается несколько иначе. Здесь Толстой прибегает к приему двойственности. Он сводится к одновременному осуществлению двух рядов, не зависящих друг от друга и остраняющих взаимно. Например, зажгут мост – люди стоят и едят пирожки.
Солдаты под огнем идут по мосту и думают о женщине. Старый князь сообщает Мари о смерти сына – и визжит колесо. Сюда же можно отнести и деформированный песней разговор между идущим в строю Долоховым и Жерковым.
Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной веселости, с которой говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова.
– Ну, как ладишь с начальством? – спросил Жерков.
– Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?
– Прикомандирован, дежурю.
Они помолчали.
«Выпускали сокола, да из правого рукава», – говорила песня, невольно возбуждая бодрое, веселое чувство. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни (Война и мир. Т. I. С. 115).
В каждом отдельном случае прием не исполняет той своей первоначальной, иногда даже единичной функции, которую он имел при своем создании. Генезис приема не равен его функции. Может случиться даже, что прием, как раскраска в лубочной картинке, перейдет свой контур или даже примет в своем применении противоположное направление. У Толстого в результате остраненным оказалось именно то общество, которое он хотел реабилитировать. Это заметил уже Салтыков-Щедрин.
…Не могу не привести комичный, желчный отзыв о «Войне и мире» М. Е. Салтыкова.
В 1866–1867 гг. Салтыков жил в Туле, равно как и мой муж. Он бывал у Салтыкова и передал мне его мнение насчет двух частей «1805 года». Надо сказать, что Лев Николаевич и Салтыков, несмотря на близкое соседство, никогда не бывали друг у друга. Почему, не знаю. Я в те времена как-то не интересовалась этим. Салтыков говорил:
– Эти военные сцены – одна ложь и суета… Багратион и Кутузов – кукольные генералы. А вообще – болтовня нянюшек и мамушек… А вот наше, так называемое, «высшее общество» граф лихо прохватил… (Кузминская Т. А. Записки прошлого. Ч. III. С. 43).
И это было одной из причин принятия романа в мягкой форме, в форме обычного для русской публицистической критики пересказывания и перенаправления художественной формы. Это сделал уже Страхов.
Если смотреть на «Войну и мир» с этой точки зрения, то можно принять эту книгу за самое яркое обличение Александровской эпохи, – за неподкупное разоблачение всех язв, которыми она страдала. Обличены – своекорыстие, пустота, фальшивость, разврат, глупость тогдашнего высшего круга; бессмысленная, ленивая, обжорливая жизнь московского общества и богатых помещиков, вроде Ростовых; затем, величайшие беспорядки везде, особенно в армии, во время войн; повсюду показаны люди, которые, среди крови и битв, руководятся личными выгодами и приносят им в жертву общее благо; выставлены страшные бедствия, происходившие от несогласия и мелочного честолюбия начальников, – от отсутствия твердой руки в управлении; выведена на сцену целая толпа трусов, подлецов, воров, развратников, шулеров; ярко показана грубость и дикость народа (в Смоленске муж, бьющий жену; бунт в Богучарове).
Так что, если бы кто-нибудь вздумал написать по поводу «Войны и мира» статью, подобную статье Добролюбова «Темное царство», то нашел бы в произведении гр. Л. Н. Толстого обильные материалы для этой темы (Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом. С. 240–241).
Но перейдем к Ростову, которого Толстой не опрокинул и не хотел опрокинуть. Двойственность переживаний Ростова состоит в том, что он все время боя своим восприятием выпадает из батальной традиции. Здесь есть аналогия с героями Стендаля.
Высвободив ногу, он поднялся. «Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска?» – он спрашивал себя и не мог ответить. «Уж не дурное ли что-нибудь случилось со мной? Бывают ли такие случаи, и что надо делать в таких случаях?» – спросил он сам себя, вставая; и в это время почувствовал, что что-то лишнее висит на его левой онемевшей руке. Кисть ее была как чужая. Он оглядывал руку, тщетно отыскивая на ней кровь. «Ну, вот и люди», – подумал он радостно, увидав несколько человек, бежавших к нему. «Они мне помогут!» Впереди этих людей бежал один в странном кивере и в синей шинели, черный, загорелый, с горбатым носом. Еще два и еще много бежало сзади. Один из них проговорил что-то странное, не русское. Между задними такими же людьми, в таких же киверах, стоял один русский гусар. Его держали за руки; позади него держали его лошадь.
«Верно, наш пленный… Да. Неужели и меня возьмут? Что эти за люди?» – все думал Ростов, не веря своим глазам. «Неужели французы?» Он смотрел на приближавшихся французов и, несмотря на то что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?» Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно. «А, может, и убить!» Он более десяти секунд стоял, не двигаясь с места и не понимая своего положения. Передний француз с горбатым носом подбежал так близко, что уже видно было выражение его лица, и разгоряченная чуждая физиономия этого человека, который со штыком наперевес, сдерживая дыханье, легко подбежал к нему, испугала Ростова. Он схватил пистолет и вместо того, чтобы стрелять из него, бросил им во француза и побежал к кустам, что было силы. Не с тем чувством сомнения и борьбы, с каким он ходил на Энский мост, бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак. Одно нераздельное чувство страха за свою молодую, счастливую жизнь владело всем его существом (Т. I. С. 179).
Еще раньше другой бой остраняется традиционно небом.
…Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего-то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково-глянцевито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса… Там тихо, счастливо (Т. I. С. 141).
Кроме восприятия Ростова в дело, как я уже говорил, введено восприятие свитских офицеров, смотрящих на мост, и словесное остранение через слова не умеющего говорить по-русски командира.
Я разбирал уже в своих прежних книгах чрезвычайно интересно мотивированное остранение через героя, данное Толстым в линии Наташи. Недоверчивость к обычному восприятию распространяется Толстым вообще на всех его героев, и можно сказать, что традиционное восприятие у толстовских героев есть только тогда, когда их восприятие вообще не анализируется. Толстовское остранение мало может быть оценено как метод характеристики героя; оно вообще – метод характеристики события.
В линии Наташи ярко выраженное остранение встречается два раза. Это Наташа в церкви и Наташа в опере.
Почти не остранена Соня, но зато Толстой один раз изменил ее гримом и мужским костюмом.
…Николай оглянулся на Соню и пригнулся, чтобы ближе рассмотреть ее лицо. Какое-то совсем новое, милое лицо, с черными бровями и усами, в лунном свете, близко и далеко, выглядывало из соболей.
«Это прежде была Соня», – подумал Николай. Он ближе взглянул в нее и улыбнулся.
– Вы что, Nicolas?
– Ничего, – сказал он и повернулся опять к лошадям (Т. II. С. 226).
Не создавая характеристики героя, остранение все-таки увеличивает его вес, и поэтому Соня, так безжалостно обобранная Толстым и служившая эталоном для Наташи, ее фоном, не могла быть использована писателем для применения любимого приема.
Я уже, кажется, говорил про случай не остраненной передачи через героя. Это рассказ о толках в городе, переданный через вестовщика; он целиком и полностью взят из книги Корфа о Сперанском.
Лев Николаевич создает мнимого вестовщика. У него есть определенная цитата, нуждающаяся во введении в книгу. Ее можно было бы ввести безлично, но Лев Николаевич вместо этого, с настоящей скупостью мастера, дает след человека; только знак системы появления этого человека; этот человек появляется, рассказывает что-то и сейчас же исчезает. Ввиду характерности приведу это место вместе с его источником:
Приехавший был Бицкий, служивший в различных комиссиях, бывший во всех обществах Петербурга, страстный поклонник новых идей и Сперанского и озабоченный вестовщик Петербурга, один из тех людей, которые выбирают направление, как платье – по моде, но которые поэтому-то кажутся самыми горячими партизанами направления. Он озабоченно, едва успев снять шляпу, вбежал к князю Андрею и тотчас же начал говорить. Он только что узнал подробности заседания государственного совета нынешнего утра, открытого государем, и с восторгом рассказывал о том. Речь государя была необычайна. Это была одна из тех речей, которые произносятся только конституционными монархами. «Государь прямо сказал, что совет и сенат суть государственные сословия; он сказал, что правление должно иметь основанием не произвол, а твердые начала. Государь сказал, что финансы должны быть преобразованы и отчеты быть публичны», – рассказывал Бицкий, ударяя на известные слова и значительно раскрывая глаза.
– Да, нынешнее событие есть эра, величайшая эра в нашей истории, – заключил он (Т. II. С. 165–166).
Александр провозглашал перед лицом России, что «законы гражданские, сколько бы они ни были совершенны, без государственных установлений не могут быть тверды; совет и сенат прямо названы были сословиями; впервые всенародно выражено сознание, что положение государственных доходов и расходов требует неукоснительного рассмотрения и определения; впервые возвещено, что разум всех усовершений государственных должен состоять в учреждении образа правления на твердых и непременяемых основаниях закона; наконец, все образование совета, в котором была особая глава под названием коренных его законов, носило на себе явный отпечаток понятий и форм, совершенно новых в нашем общественном устройстве (Барон Корф. Жизнь графа Сперанского. М., 1861).
Замечу здесь же, что Л. Н. довольно часто вводил таких людей для реплики – людей, характеризуемых только цитатой.
Так, человек больших достоинств в салоне Анны Павловны Шерер характеризует запаздывание мнений, т. е. – он мера вчерашнего дня, от него отсчитывается изменение политического или салонного настроения.
Еще любопытнее введение русского писателя в другой салон. Этот писатель появляется только для того, чтобы выразить мнение, что выражение «удовольствие быть» – галлицизм. Характеристики этот человек не имеет. Рядом с ним находится Сергей Глинка, но писатель этот – не Сергей Глинка. Это Толстой, просунувшийся в роман, но говорящий свою реплику через условный знак маски.
Таким образом, героя нет, есть только знак героя. Но одно упоминание – намек на характеристику позволяет воспринимать исторические сведения как нечто романное и создает все-таки слабый сдвиг исторического события, некоторый комизм серьезности сообщения. Таким образом, герой может остранять событие, почти не существуя сам.
Имя героя во многих случаях может с успехом заменить его характеристику. Но встречаются и противоположные примеры: герой может двигать сюжет, оставаясь безымянным или даже не имея одного, твердо установленного, имени.
Во всех частях «1805‑го года», напечатанных в «Русском вестнике», и в 3 первых томах «Войны и мира» Пьер называется: граф Безухий или (гораздо реже) Граф Безухой. Не только фамилия Пьера, но и его титул не были окончательно выяснены Л. Н. Толстым, потому что они не имели конструктивного значения в романе. Отсюда – колебания между графом Безухим и князем Безухим.
…Разговор зашел о главной городской новости того времени, о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени, старого графа Безухого, и его незаконном сыне, Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер (1805 год. С. 106).
В то же время на с. 122 «…вот князь Кирилл Владимирович Безухий живет один…».
На той же странице «…Двор известного, с колоннами дома графа Кирилла Владимировича Безухого…».
На с. 126 (гл. XX) «…по завещанию графа Безухого».
На с. 133 (гл. XXII) «когда Анна Михайловна уехала с сыном к князю Кириллу Владимировичу Безухому…» (Русский вестник. 1865. Кн. I).
На с. 602 (XXXIV) «…est la mort du vieux comte Безухой; дальше – par cosequent comte Безухой, est devenue comte Безухий» (Русский вестник. 1865. Кн. 2).
И только в I томе «Войны и мира» на с. 97 (изд. 1868 г.) Пьер Безухий неожиданно становится Пьером Безуховым.
Фамилия Пьера, бывшая до этого времени вполне нейтральным материалом, здесь выдвигается в новой конструктивной функции: сумма ее букв должна составить «звериное число», связывающее Пьера с Наполеоном.
Суффиксы «ий» или «ой» давали значительно большие числа и поэтому были заменены суффиксом «ов».
Конец пребывания Наташи в церкви представляет локальный момент. Обычное течение службы нарушено, и молятся о победе над французами. Тут использование необычайности молитвы подчеркнуто знанием службы Наташей. Дан момент: неожиданный вынос скамеечки, который является как бы вывешиванием дощечки о необыкновенной службе. В молитве просят о победе над врагами.
В том состоянии раскрытости душевной, в которой находилась Наташа, эта молитва сильно подействовала на нее. Она слушала каждое слово о победе Моисея на Амалика, и Гедеона на Мадиама, и Давида на Голиафа, и о разорении Иерусалима твоего, и просила бога с тою нежностью и размягченностью, которой было переполнено ее сердце; но не понимала хорошенько, о чем она просила бога в этой молитве. Она всей душой участвовала в прошении о духе правом, об укреплении сердца верою, надеждою и о воодушевлении их любовью. Но она не могла молиться о попрании под ноги врагов своих, когда она за несколько минут перед этим только желала иметь их больше, чтобы молиться за них. Но она тоже не могла сомневаться в правоте читаемой коленопреклонной молитвы. Она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас пред наказанием, постигшим людей за их грехи, в особенности за свои грехи, и просила бога о том, чтобы он простил их всех и ее и дал бы им всем и ей спокойствия и счастья в жизни. И ей казалось, что бог слышит ее молитву (Т. III. С. 63).
