Виктор Борисович Шкловский Собрание сочинений. Том 4. Быт

Типичным примером может быть описание начала Аустерлицкого боя у Михайловского-Данилевского и у Толстого.

Изменение, которое претерпел здесь материал, сводится к введению характеристики Наполеона, к описанию его наружности. (В дальнейшем в отрывок вводится проходящая деталь Наполеона: его белые руки.) В то же время точечные моменты источника преобразуются в линейные моменты художественной прозы: развернут упомянутый историком туман, дано описание солнца. Может быть, этот нажим на солнце был вызван тем, что солнце Аустерлица поговорный образ, образ, имеющий на себе ударение… Смысл сражения Толстым в данном случае не развернут, может быть, потому, что военная теория Толстого еще не вылилась в окончательную форму, а может быть, потому, что случай Аустерлица чрезвычайно не подходит к толстовским выкладкам.

Наполеон разбил русских, как хотел, т. е. план битвы был в продолжение битвы выполнен. У Толстого от этого осталось воспоминание в виде беглой фразы: «его предположения оказывались верными».

У Михайловского-Данилевского есть место, которое Толстой использовал дважды, как видно из приводимой ниже сводки. Средина отрывка (о наполеоновском плане) выпала у Толстого. Исторический материал оказался неудобным для деформации, а кроме того, метод деформации еще не был хорошо разработан Толстым. Впоследствии Толстой обрабатывал эту вещь чисто стилистическими приемами и добился нужного ему эффекта.

Во втором использовании прилагаемого отрывка разведка передана герою, герою романному, т. е. мы имеем довольно обычный прием исторического романиста.

Несколько сложнее переработка материала в отрывке с фразой Кутузова: «Я подожду». Здесь, при сличении, сразу бросается в глаза то, что отрывок художественной прозы значительно длиннее того исторического материала, который лег в его основу. Происходит это от следующих причин. Обычно Толстой в отдельном отрывке до конца использует определенное сравнение или противоположение. Так, например, сцена битвы и атаки Ростова построена на охотничьей терминологии. Прилагаемый же отрывок основан на противопоставлении молодости государя и его свиты и старости Кутузова, причем противоположение дается четыре раза. Кроме того, мы имеем развертывание картинное, довольно любопытное. Вообще, как я уже отмечал, Л. Н. располагал не очень большим количеством исторических деталей. И исторические детали у него обычно, раз попадая в поле его зрения, используются им уже до конца.

Любопытно отметить поэтому, что, желая выбрать у него детали, всякий исследователь указывает на одни и те же, потому что они выгодно расположены, и исследователь оказывается в роли читателя; они так и поставлены, чтобы он их заметил. В этом отношении Толстой напоминает Наполеона, который в данном участке боя, который ему нужен, имел всегда превосходство сил, если даже общее взаимоотношение сил воюющих сторон складывалось не в его сторону. В этом отношении Л. Н. использует деталь белых австрийских мундиров. До этого он использовал их уже три раза: первые два раза использована странность мундира белого среди черных, а в третий – впечатление резюмируется как разноцветность.

По широкой, обсаженной деревьями, большой, бесшоссейной дороге, слегка погромыхивая рессорами, шибкою рысью ехала высокая голубая венская коляска цугом. За коляской скакали свита и конвой кроатов. Подле Кутузова сидел австрийский генерал в странном, среди черных русских, белом мундире. Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрийский генерал о чем-то тихо говорили, и Кутузов слегка улыбнулся, в то время как, тяжело ступая, он опускал ногу с подножки, точно как будто и не было этих 2000 людей, которые не дыша смотрели на него и на полкового командира (Война и мир. Т. I. С. 110).

– А другой-то, австрияк, с ним был, словно мелом вымазан. Как мука, белый. Я чай, как амуницию чистят!

– Что, Федешоу… – сказал он, – что ли, когда сражения начнутся, ты ближе стоял. Говорили все, в Брунове сам Бунапарте стоит (Т. I. С. 114).

…По дороге из Працена скакал как бы эскадрон разноцветных всадников. Два из них крупным галопом скакали рядом впереди остальных. Один был в черном мундире с белым султаном на рыжей энглизированной лошади, другой – в белом мундире на вороной лошади. Это были два императора со свитой. Кутузов, с аффектацией служаки, находящегося во фронте, скомандовал «смирно» стоявшим войскам и, салютуя, подъехал к императору (Т. I. С. 262).

Кроме того, Толстой в конце отрывка изменяет или, вернее, углубляет смысл фразы Кутузова, подчеркивает ее мимикой и интонацией Кутузова и мимикой государя. Появляется второй план действия; и то, что для Михайловского-Данилевского лицо, для Толстого – маска.

КУТУЗОВ И РАЗГОВОР ЕГО С АЛЕКСАНДРОМУ Михайловского-Данилевского:

В десятом часу прибыли на поле сражения император Александр и Франц. Государя сопровождали генералы: Сухтелен и граф Аракчеев, генерал-адъютанты: граф Ливен, Винценгероде и князь Гагарин, тайные советники: князь Чарторижский, граф Строганов и Новосильцев. Подъехав к Кутузову и видя, что ружья стояли на козлах, император Александр спросил его: – Михайло Ларионович, почему не идете вы вперед? – Я поджидаю, – отвечал Кутузов, – чтобы все войска колонны пособрались. – Император сказал: – Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки. – Государь, – отвечал Кутузов, – потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете. – Приказание было отдано. Войско начало становиться в ружье и пр. (Михайловский-Данилевский. Указ. соч. С. 155).

У Л. Толстого:

На Ольмюцком смотру он был величавее, здесь он был веселее и энергичнее. Он несколько разрумянился, прогалопировав эти три версты, и, остановив лошадь, отдохновенно вздохнул и оглянулся на такие же молодые, такие же оживленные, как и его, лица своей свиты. Чарторижский, и Новосильцев, и князь Волконский, и Строганов, и другие, все богато одетые, веселые молодые люди на прекрасных, выхоленных, свежих, только что слегка вспотевших лошадях, переговариваясь и улыбаясь, остановились позади. Император Франц, румяный длиннолицый молодой человек, чрезвычайно прямо сидел на красивом вороном жеребце и озабоченно и неторопливо оглядывался вокруг себя. Он подозвал одного из своих белых адъютантов и спросил что-то. «Верно, в котором часу они выехали», – подумал князь Андрей, наблюдая своего старого знакомого, с улыбкой, которую он не мог удержать, вспоминая свою аудиенцию. В свите императоров были отборные молодцы-ординарцы, русские и австрийские, гвардейских и армейских полков. Между ними велись берейторами в расшитых попонах красивые запасные царские лошади.

Как будто через растворенное окно вдруг пахнуло свежим полевым воздухом в душную комнату, так пахнуло на невеселый кутузовский штаб молодостью, энергией и уверенностью в успехе от этой прискакавшей блестящей молодежи.

– Что же вы не начинаете, Михаил Ларионович, – поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца.

– Я поджидаю, ваше величество, – отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед.

Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая вид, что он не расслышал.

– Поджидаю, ваше величество, – повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа в то время, как он говорил это «поджидаю»). Не все колонны еще собрались, ваше величество.

Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему, он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцева, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова.

– Ведь мы не на Царицыном лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, – сказал государь, снова взглянув в глаза императору Францу, как бы приглашая его если не принять участия, то прислушаться к тому, что он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал.

– Потому и не начинаю, государь, – сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что-то дрогнуло. – Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде и не на Царицыном лугу, – выговорил он ясно и отчетливо.

В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. «Как он ни стар, он не должен бы, никак не должен бы говорить эдак», – выразили эти лица.

Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов, с своей стороны, почтительно нагнул голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты.

– Впрочем, если прикажете, ваше величество, – сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала (Война и мир. Т. I. С. 262–263).

Знаменитая сцена попытки атаки под предводительством Болконского сделана тоже по материалам Михайловского-Данилевского и, так сказать, инсценирована Толстым увеличением количества деталей. Эта сцена, вероятно, и вызвала появление фамилии Волконских (Болконские в романе); к ней мы подготовлены автором мечтою Андрея о Тулоне, и здесь, в сущности говоря, и должен был быть конец эпизодической роли Болконского.

Действия и интонация Кутузова детализированы и остранены. Кутузов мычит и шепчет.

Андрей кричит детски-пронзительно и с наслаждением слушает свист пуль; его эмоция представляет обычное остранение храбрости. Таким образом, в этих примерах мы видим сложную психологизацию исторического события, но не видим еще последовательно проведенной деформации материала и изменения смысла событий.

…Громады французов валили на высоты с разных сторон. Кутузов понесся вперед и был ранен пулею в щеку. Император Александр послал ему лейб-медика Виллие.

– Поблагодари государя, – сказал Кутузов врачу, – доложи, что моя рана не опасна, но смертельная рана вот где, – прибавил он, указывая на французов.

Неприятели были так близко, что Кутузов мог видеть лица их. Облитый кровью, под пулями отдавал он приказания, слабо внимаемые в суматохе. Австрийский генерал Юрчек, шефы малороссийского гренадерского полка Берг и новгородского Репнинский были ранены. Любимый зять Кутузова флигель-адъютант граф Тизенгаузен, с знаменем в руках, повел вперед один расстроенный батальон и пал, пронзенный насквозь пулей…

…В то время, когда приехал к нему Кутузов с дежурным генералом князем Волконским, бригада графа Каменского была опрокинута. Князь Волконский схватил знамя Фанагорийского полка, велел бить сбор и устроил бригаду. Яростно атаковала она неприятеля, причем Фанагорийский полк взял два орудия, но вновь обращена назад, с потерю отбитых у французов пушек, и опять собрана князем Волконским (Михайловский-Данилевский. Указ. соч. С. 157–159).

Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. 1)Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него. – Вы ранены? – спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти.

– Рана не здесь, а вот где, – сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих. – Остановите их, – крикнул он и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.

Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад.

… – Остановите этих мерзавцев, – задыхаясь проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова.

Французы атаковали батареи и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший со знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат. Солдаты без команды стали стрелять.

– Ох! – с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. – Болконский, – прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, – что же это?

Но прежде, чем он договорил эти слова, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступившие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени.

– Ребята, вперед! – крикнул он детски-пронзительно. – «Вот оно», – думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно, направленных именно против него. Несколько солдат упало.

– Ура! – закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненною уверенностью, что весь батальон побежит за ним.

Действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его (Война и мир. Т. I. Гл. XVI. С. 266).

Близкое следование материалу и последующая психологизация его – вот способ отношения Толстого к своему материалу в это время.

Толстой обычно (в начале романа) пользуется источником подряд и не изменяет его мизансцен.

Пользование Тьером такое же, как и Михайловским-Данилевским. Нужно запомнить это место, чтобы потом сравнить его с последующим использованием материала.

Нарастание деформации исторического материала по мере развития романа очень любопытно и сравнительно компактно. Его можно проследить по тому, как Толстой использовал или, вернее, как он изменял пользование одного из своих основных источников – Тьера. Первоначально Тьер был для него исторический источник, впоследствии Тьер сделался объектом полемических выпадов и традицией, подлежащей разрушению. Вот первое упоминание о Тьере:

Тут произошла та атака, про которую Тьер говорит:

«Les russses ses se conduisirent vaillamment, et chose rare à la guerre, on vie deux masses d’infanterie marcher résolument l’une contre l’autre sans qu’aucune des deux céda avant d’être abordée»; а Наполеон на острове святой Елены сказал: «Quelques bataillons russes montrèrent de l’intrépidité» (Война и мир. Т. I. С. 176).

Теперь посмотрим психологизацию Тьера.

Толстой все время пользуется готовыми ситуациями французского текста: Буксгевден стоит, Милорадович молчит, Дохтуров внимателен и т. д., только психологизует их.

Наибольшее совпадение дает сцена разговора Наполеона с пленными русскими офицерами. Здесь снижение исторического материала дано только прилагательными и иным построением фразы. Вместо «смело, но выразительно» ответил Сухтелен оказалось «проговорил обрывающимся голосом Сухтелен».

Это место, как видите, целиком исторично. Способ его включения и метод обработки довольно традиционен. Но не традиционно равнодушие Андрея к Наполеону.

Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле, и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека – jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.

– Et vous, jeune homme? Ну, а вы, молодой человек? – обратился он к нему, – как вы себя чувствуете, mon brave?

Несмотря на то что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал… Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему (Т. I. С. 279).

Место это повторяет встречу Наполеона с раненым Андреем. Сама встреча традиционна, такие мы знаем у Р. Зотова и Ф. Булгарина, традиционна и фраза Наполеона: «Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и свезти на перевязочный пункт». Это место повторяет аналогичное положение Петра Выжигина перед Наполеоном в записи Фаддея Булгарина.

Адъютант, отведите этого храброго и благородного офицера к доктору Ларрею, чтобы он осмотрел его рану… (Петр Иванович Выжигин, нравоописательный исторический роман XIX века Фаддея Булгарина. СПб., 1831. Т. III. С. 148).

Ново здесь только отсутствие реплики Андрея. Я не думаю, конечно, что Лев Толстой заимствовал сцену у Ф. Булгарина. Но он принужден был, по законам жанра, осуществить эту типовую сцену, по-своему переработав ее.

Бытовой материал для Толстого, в частности изображение дворянской жизни в Москве, не подвергался у Льва Николаевича сильным изменениям. Та ирония, которую он вкладывал в свои описания, не идет выше и дальше иронии мемуаристов. Известия о поражении под Аустерлицем даны по Жихареву. Введено только ироническое замечание о причине выбора Багратиона как героя.

На другой день, 3‑го марта, во 2‑м часу пополудни, 250 человек членов Английского клуба и 50 человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и героя Австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких-нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось все, что было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце, когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие направление разговорам, как-то: граф Растопчин, Юрий Владимирович Долгорукий, Валуев, гр. Марков, князь Вяземский, не показывались в клубе, а собирались по домам в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с чужих голосов (к которым принадлежал и Илья Андреевич Ростов), оставались на короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей. Москвичи чувствовали, что что-то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно и потому лучше молчать. Но через несколько времени, как присяжные выходят из совещательной комнаты, появились и тузы, дававшие мнение о клубе, и все заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и все стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пржебышевского и француза Ланжерона, неспособности Кутузова и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости. Солдаты, офицеры, генералы были герои. Но героем из героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион выбран был героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в Москве и был чужой. В лице его отдавалась должная честь боевому, простому, без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями Итальянского похода с именем Суворова. Кроме того, в воздаянии ему таких почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузову.

«Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l’inventer», – сказал шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и некоторые шепотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым сатиром.

По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Растопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем идти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише. Со всех сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил пять французов, тот один заряжал пять пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненный в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед (Война и мир. Т. II. С. 12–13).

…В Английском клубе заметили, что некоторые notabilités, например князь Ю. В. Долгорукий, П. С. Валуев, генерал Марков и др., как-то все особятся и долго о чем-то втихомолку рассуждают. Многих ежедневных посетителей Английского клуба вовсе не видно. И. И. Дмитриев, Карамзин и князья Оболенские вечера проводят у князя Андрея Ивановича Вяземского; Ю. А. Нелединский и Обрезков тоже там (Записки Жихарева. С. 105–106).

…Я сегодня воспользовался воскресеньем и объездил почти всех знакомых, важных и неважных, и у всех только и разговору слышал, что о Багратионе. Сказывали, что генерал Кутузов доносил о нем в необыкновенно сильных выражениях. Кажется, что мы разбиты и принуждены были ретироваться по милости наших милых союзников; но там, где действовал один, и в самой ретираде войска наши оказали чудеса храбрости. Так и должно быть (Записки Жихарева. С. 112).

…Старички, которые руководствуют общим мнением, пораздумали, что нельзя же, чтобы мы всегда имели одни только удачи; не даром есть поговорка: «лепя, лепя и облепишься», а мы лепим более сорока лет и, кажется, столько налепили, что Россия почти вдвое больше стала (Записки Жихарева. С. 112).

Граф Растопчин говорит, что русская армия такова, что ее не понуждать, а скорей сдерживать надобно, и если что может заставить иногда страшиться за нас, так это одна ее излишняя храбрость и даже запальчивость. Он уверяет, что нашим солдатам стоит только сказать перед сражением: «За бога, царя и святую Русь», чтобы они без памяти бросились в бой и ниспровергли все преграды; но что с французами и немцами надобно говорить умеючи. Так, Генрих IV говаривал первым: «Господа, вы французы, и неприятель перед вами»; а с последними генерал Цитен рассуждал: «Государи мои, сегодня у нас сражение, следовательно, все должно идти как по маслу». Suum cuique. Балагур! (Записки Жихарева. С. 101.)

Совершенно не деформирован материал праздника в честь Багратиона; изменение зависит только от введения романных героев в исторические события; причем романные герои не действуют во время введения исторического материала. Происходит только персонализация истории и усвоение определенных поступков героями романа. Так, например, старый граф Ростов оказывается устроителем вечера.

Несколько усилено, сравнительно с мемуаристами, снижение образа Багратиона – подчеркиванием в его фигуре наивно-праздничного.

Отдельные, точно взятые из истории, мотивы используются и обыгрываются, как сказал бы сейчас кинематографист, в личных отношениях героев. Так, с следующей главы, сунутый в руку гостю экземпляр стихотворения потом служит причиной ссоры между Пьером и Долоховым, с некоторыми изменениями, правда, смысла источника, так как факта выдачи текста кантаты почетным гостям и намека на оскорбление в том, что Долохов взял чужой листок, мы не находим в обстановке вечера, где кантата Кутузова раздавалась всем гостям. Здесь романисту понадобилось как-нибудь вплести исторический момент или, вернее, бытовую деталь в сюжетное построение для того, чтобы она не казалась лишней, чтобы подробность подчинилась генерализации:

Гость: – Благодарю за угощеньеЗа ласку и за все про все. —Мысль хороша, но исполненье (в сторону)Мне кажется ни то, ни се.Из оперы «Откупщик-хлебосол».

Конечно, князь Багратион не только сказать, но и подумать этого не может. Прием торжественный, радушие небывалое, энтузиазм неподдельный и угощение подлинно на славу: вот что вчера встретил желанный гость в Английском клубе.

Стол был накрыт кувертов на 300, т. е. на все число наличных членов клуба и 50 человек гостей; убранство великолепное, о провизии нечего и говорить. Все, что только можно было отыскать лучшего и редчайшего из мяса, зелени, вин и плодов, – все было отыскано и куплено за дорогую цену; а те предметы, которых по раннему времени года у торговцев в продаже не было, доставлены богатыми владельцами из подмосковных оранжерей бесплатно: все наперерыв старались оказать чем-нибудь свое усердие и участие в угощении.