Виктор Борисович Шкловский Собрание сочинений. Том 4. Быт

Ровно в два часа пополудни (обыкновенное время обедов в клубе) приехали: князь Багратион, градоначальник и генерал-адъютант Уваров и вместе вошли в большую гостиную. Члены клуба, жадничая увидеть ближе героя, так столпились вокруг его и в дверях, что старшины, предшествовавшие ему и градоначальнику по обязанности, в качестве хозяев насилу могли проложить им дорогу.

Князь Багратион имеет физиономию чисто грузинскую: большой с горбинкой нос, брови дугой, глаза очень умные и быстрые; но в телодвижениях он показался мне не очень ловким.

Лишь только отворили двери в столовую, оркестр заиграл тот же вечный польский, которым всегда начинаются танцы в Благородном собрании: «Гром победы, раздавайся», а старшины поднесли князю на серебряном подносе приветные стихи и тотчас же потом начали раздавать, или, вернее, совать в руки прочим присутствующим. Мне досталось три экземпляра этого высокопарного произведения Николаева, в котором, разумеется, не обошлось без Тита, Цезаря, Алкида и прочих нехристей. Вот последние стихи:

Славь тако Александра векИ охраняй нам Тита на престоле.Будь купно страшный вождь и добрый человек,Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле.Да, счастливый Наполеон,Познав чрез опыты, каков Багратион,Не смеет утруждать Алкидов русских боле.

За обедом князь сидел между двумя Александрами: А. А. Беклешовым и А. Л. Нарышкиным. За Нарышкиным особенно ухаживали князья Цицианов и Грузинский и В. А. Всеволожский, потчевая его то тем, то другим, и надо ему отдать справедливость, что он не обижал отказом. С Уваровым не расставался красавец-генерал, князь Андрей Иванович Горчаков, племянник Суворова, командующий здесь каким-то полком, чуть ли не Нашебургским.

С третьего блюда начались тосты, и когда дежурный старшина, бригадир граф Толстой, вставая провозгласил: «Здоровье государя императора», все, начиная с градоначальника, встали с мест своих, и собрание разразилось громким «ура», что, кажется, встрепенулся бы и мертвый, если б в толпе этих людей, одушевленных такою живою любовью к государю и отечеству, мог находиться мертвец. За сим последовал тост в честь князя Багратиона, и такое же громкое «ура» трижды опять огласило залу. Но вместе с этим «ура» грянул хор певчих, и вот раздалась, наконец, кантата Павла Ивановича Кутузова:

Тщетны Россам все препоны;Храбрость есть побед залог;Есть у нас Багратионы:Будут все враги у ног.

В продолжение пения этих комплетцов, как называл их умный циник З. Н. Поснецов (вместо куплетцов), сочинитель поминутно вскакивал из‑за стола, подбегая то к градоначальнику, то к князю Багратиону и к другим начальным лицам и оделял всех, кто только попадался под руку, экземплярами своей кантаты. Простодушный старец Бабенов, которому достался также экземпляр этой кантаты, прочитывая ее несколько раз, никак не мог вразумиться, кому именно принадлежат эти ноги, у которых будут враги, упоминаемые в последнем куплете, и адресовался к многим с просьбой разрешить его недоумение.

«Тут нечего и думать», – преважно заметил ему красноносый весельчак Дружинин, и смысл этого стиха (будут все враги у ног) есть тот, что все враги будут побеждены нами, т. е. русскими. Конечно, автор мог бы сказать это яснее: «будет враг у наших ног», но как быть? В пылу поэтического вдохновения немудрено ошибиться выражением. Ай-да толки! Вот что значит пересыпать из пустого в порожнее.

Между тем тосты продолжались: сперва в честь почтенного начальника Александра Андреевича, А. Л. Нарышкина и генерал-адъютанта Уварова, потом некоторых других почтенных москвичей: князя Долгорукова, Апраксина, Валуева и многих других и, наконец, старшин клуба и всех его членов. Эти тосты были причиною, что многие нечувствительно понаклюкались. По окончании обеда гости перешли в гостиную, и там старшины объявили князю Багратиону, что он единогласно и без баллотировки избран членом клуба в воспоминание того дня, в который он осчастливил клуб своим посещением.

Этой церемонии я не видел, потому что в гостиную попасть не мог et pour cause.

Многие уверяли, что генерал Уваров прислан от государя с секретным поручением узнать мнение московской публики насчет несчастного Аустерлицкого сражения и делаемых приготовлений к новой войне с французами. Не думаю: это просто пустые разглагольствования. Государь, вероятно, знает и без того, что мнение Москвы состоит единогласно в том, чтобы не иметь никакого мнения, а делать только угодное государю, в полной к нему доверенности (Записки Жихарева. С. 162).

3‑го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон разговаривающих голосов, и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились в мундирах, фраках и еще кое-кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба. Пудреные, в чулках и башмаках, ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди, с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших состояла из случайных гостей, преимущественно молодежи, в числе которых были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению: уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что все-таки за нами будущность…

Пьер, одетый по-модному, но с грустным и унылым видом ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования, с рассеянной презрительностью обращался с ними.

По годам он бы должен был быть с молодыми, но по богатству и связям он был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от одного кружка к другому. Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Большие кружки составлялись около графа Растопчина, Валуева и Нарышкина. Растопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.

Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Петербурга для того, чтобы узнать мнение москвичей об Аустерлице.

В третьем кружке Нарышкин говорил о заседании Австрийского военного совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов, видно, и этому нетрудному искусству – кричать по-петушиному – не мог выучиться у Суворова: но старички строго посмотрели на шутника, давая ему тем почувствовать, что здесь и в нынешний день так неприлично было говорить про Кутузова.

Граф Илья Андреевич Ростов озабоченно, торопливо похаживал в своих мягких сапогах из столовой в гостиную, поспешно и совершенно одинаково здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал, и, изредка отыскивая глазами своего стройного молодца-сына, радостно останавливал на нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым, с которым он недавно познакомился и знакомством которого он дорожил. Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохова.

– Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком… вместе там… вместе геройствовали… А, Василий Игнатьич… здорово, старый, – обратился он к проходившему старичку, но не успел еще договорить приветствия, как все зашевелилось, и прибежавший лакей с испуганным лицом доложил: «Пожаловали».

Раздались звонки: старшины бросились вперед; разбросанные в разных комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной, у дверей залы.

В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе, с нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в новом узком мундире, с русскими и иностранными орденами и с георгиевской звездой на левой стороне груди. Он, видимо, сейчас, перед обедом, подстриг волосы и бакенбарды, что невыгодно изменяло его физиономию. На лице его было что-то наивно-праздничное, дававшее в соединении с его твердыми, мужественными чертами даже несколько комическое выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним вместе, остановились в дверях, желая, чтобы он, как главный гость, прошел вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью; произошла остановка в дверях, и, наконец, Багратион все-таки прошел вперед. Он шел, не зная, куда девать руки, застенчиво и неловко по паркету приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя, и, не дождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся, как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреевич, энергичнее всех, смеясь и приговаривая: «Пусти, mon cher, пусти, пусти», протолкал толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы, почтеннейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреевич, проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи. Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтобы он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно обеими руками взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто-то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так идти к столу) и обратил его внимание на стихи. «Ну и прочту», – как будто сказал Багратион и, устремив усталые глаза на бумагу, стал читать со сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.

        Славь тако Александра векИ охраняй нам Тита на престоле.Будь купно страшный вождь и добрый человек,Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле.        Да, счастливый Наполеон,Познав чрез опыты, каков Багратион,Не смеет утруждать Алкидов русских боле…

Но еще он не кончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил: «Кушанье готово». Дверь отворилась, загремел из столовой польский: «Гром победы, раздавайся, веселися, храбрый Росс», и граф Илья Андреевич, сердито посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух Александров – Беклешова и Нарышкина, – что тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона: 300 человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее – поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.

Перед самым обедом граф Илья Андреевич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреевич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном.

Граф Илья Андреевич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угощал князя, олицетворяя в себе московское радушие.

– Здоровье государя императора! – крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажнились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли: «Гром победы, раздавайся». Все встали с своих мест и закричали «ура», и Багратион закричал «ура» тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из‑за всех 300 голосов. Он чуть не плакал. «Здоровье государя императора, – кричал он, – ура!» Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться и, улыбаясь своему крику, переговариваться. Граф Илья Андреевич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки, и провозгласил тост за здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона, и опять голубые глаза графа увлажнились слезами; «ура» опять закричали голоса 300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова:

Тщетны Россам все препоны,Храбрость есть побед залог,Есть у нас Багратионы,Будут все враги у ног и т. д.

Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых все больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и, наконец, отдельно, за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался (Война и мир. Т. II. С. 12–17).

Нова вся эта сцена только благодаря композиционной обработке. Л. Толстой не только ввел в нее своих героев, но и дал им другое действие, сцена остранена мыслями Пьера об измене жены, его колебаниями перед вызовом.

Глава восьмая. Деформация исторического материала в романе

Рассматривая источники «поездки Балашева» и толстовский текст ее, мы видим, что материала стало больше, Толстой уже начал сводить источники, контаминировать их. Одновременно изменялся и способ использования источника.

Толстовское отношение к истории изменилось, он начал борьбу с ее традиционными построениями.

Начало «поездки» как будто представляет переходный этап от манеры «Аустерлица» к новой манере. Развертыванию подвергается все тот же Михайловский-Данилевский, но установка автора дана на снижение исторической фразы.

Михайловский-Данилевский:

…Скучая однообразно жизнью, генерал-адъютанты просили его величество удостоить своим присутствием приготовленный ими в тот день бал в Закрете, 1)загородном доме Бенигсена. Во время бала приехал курьер с донесением, 2)что неприятели наводят мосты на Немане. 3)Министр полиции Балашев, к которому явился курьер, тихонько доложил государю о полученном известии. Император приказал Балашеву хранить его в тайне. Бал длился еще около часа. Никто не догадывался о важности привезенного донесения.

Большая часть ночи с 12 на 13 проведена государем в трудах и без сна. Ему одному предлежало подъять исполинское бремя защиты империи и прав человечества.

…13‑го июня в 10 часов вечера император велел позвать к себе Балашева и сказал ему:

«Ты, верно, не ожидаешь, зачем я тебя призвал. Я намерен отправить тебя к Наполеону. Я сейчас получил донесение из Петербурга, что нашему министерству иностранных дел прислана нота от французского посла графа Лористона, с изъяснением, что неотступное требование паспортов князем Куракиным для выезда из Франции принимается за разрыв и вследствие того дано приказание Лористону просить пропусков и ехать из России.

Итак, в первый еще раз я вижу причину, хотя весьма слабую, которою пользуется Наполеон, как предлогом к войне, но и та ничтожна, потому что князь Куракин требовал паспортов сам собою, не имея от меня на то повеления. Он видел, что все едут из Парижа, и Наполеон, и Мааре, и заключая, что после них не от кого будет получить паспорта, настоятельно требовал его прежде отъезда Наполеона.

Наполеон прислал ко мне своего генерал-адъютанта графа Нарбонна, который когда-то был военным министром; в соответственность сего я решился отправить тебя. Хотя, впрочем, между нами сказать, я не ожидаю от этой посылки прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы. Я дам тебе письмо к Наполеону. Будь готов к отъезду».

Во втором часу пополуночи государь опять послал за Балашевым, прочитал ему свое письмо к Наполеону и, отдавая оное, велел сказать Наполеону словесно, что если он намерен вступить в соглашение, то переговоры могут тотчас же начаться, однако, с одним непременным условием, чтобы армии его отступили за нашу границу. 4) – В противном случае, – присовокупил государь, – даю Наполеону обещание: пока хоть один вооруженный француз будет в России, не говорить и не принимать ни одного слова о мире (Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны. Ч. I. С. 168–172).

Л. Толстой:

После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал-адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал-адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал-адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее была приятна государю, была приглашена быть хозяйкой бала. Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13‑го июня был назначен бал, обед, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, 1)загородном доме графа Бенигсена.

В тот самый день, в который Наполеоном 2)был отдан приказ о переходе через Неман и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена – на бале, даваемом генерал-адъютантами.

Государь не танцевал; он стоял в дверях и останавливал то тех, то других теми ласковыми словами, которые он один только умел говорить.

…3)При начале мазурки Борис видел, что генерал-адъютант Балашев, одно из ближайших лиц к государю, подошел к нему и не придворно остановился близко от государя, говорившего с польской дамой. Поговорив с дамой, государь взглянул вопросительно и, видно поняв, что Балашев поступил так только потому, что на это были важные причины, слегка кивнул даме и обратился к Балашеву. Только что Балашев начал говорить, как удивление выразилось на лице государя. Он взял под руку Балашева и пошел с ним через залу, бессознательно для себя расчищая с обеих сторон сажени на три широкую дорогу сторонившихся перед ним. Борис заметил взволнованное лицо Аракчеева в то время, как государь пошел с Балашевым. Аракчеев, исподлобья глядя на государя и посапывая красным носом, выдвинулся из толпы, как бы ожидая, что государь обратится к нему. (Борис понял, что Аракчеев завидует Балашеву и недоволен тем, что какая-то, очевидно, важная, новость не через него передана государю.)

Но государь с Балашевым прошли, не замечая Аракчеева, через входную дверь в освещенный сад. Аракчеев прошел шагах в двадцати за ними.

Пока Борис продолжал делать фигуры мазурки, его не переставала мучить мысль о том, какую новость привез Балашев и каким бы образом узнать ее прежде других.

В фигуре, где ему надо было выбирать даму, шепнув Элен, что он хочет взять графиню Потоцкую, которая, кажется, вышла на балкон, он, скользя ногами по паркету, выбежал в входную дверь в сад и, заметив входящего с Балашевым на террасу государя, приостановился. Государь с Балашевым направились к двери. Борис, заторопившись, как будто не успел отодвинуться, почтительно прижался к притолке и нагнул голову.

Государь с волнением лично оскорбленного человека договаривал следующие слова:

4)  – Без объявления войны вступить в Россию! Я помирюсь только тогда, когда ни одного вооруженного неприятеля не останется на моей земле, – сказал он.

Как показалось Борису, государю приятно было высказать эти слова, он был доволен формой выражения своей мысли, но был недоволен тем, что Борис услыхал их.

– Чтоб никто не знал! – прибавил государь, нахмурившись.

Борис понял, что это относилось к нему, и, закрыв глаза, слегка наклонил голову. Государь опять вошел в залу и еще около получаса пробыл на бале.

Борис первый узнал известие о переходе французскими войсками Немана и, благодаря этому, имел случай показать некоторым важным лицам, что многое, скрытое от других, бывает ему известно, и через то имел случай подняться выше во мнении этих особ (Т. III. С. 10–12).

Итак, мы видим, что кусок построен на материале книги Михайловского-Данилевского.

Роман развертывает упоминание историка о том, что извещение о вторжении Наполеона в Россию было получено во время бала.

Для ввода сообщения в роман использовано подслушивание Бориса. Элен, приехавшая неизвестно для чего в Вильно, также служит для пришивания отрывка к личной линии в романе.

Использование Борисом сведений для поднятия мнения о себе служит той же цели и одновременно дает или должно давать историческое событие в сниженном бытовом плане. Ту же роль играет злоба Аракчеева. Благодаря «слушателю» Толстой может дать разговор государя с пропуском, т. е. только конец.

Пропущенное место использовано дальше в разговоре Балашева с Наполеоном. «Изречение» Александра дается, таким образом, сразу и получает акцент. После этого оно обращается в проходящий мотив.

Для удобства подачи материала фраза рождается тут же на балу, а не при втором приходе Балашева. Что же касается бала, то он играет роль «второго действия». Сочетание бала с сообщением о войне и смерти выгодно для романиста. Толстой использовал материал исторический, но у Загоскина в «Рославлеве» известие о войне приходит в поместье тоже во время бала. Толстой, вводя бал исторически, его конкретизирует и развивает, так как исторический материал совпал с требованием жанра.

В другом месте Толстой уже с чистым произволом художника монтирует смерть старика Безухого с балом у Ростовых.

Зато выкинут из описания бала сюжетно не увязывающийся случай с падением построенной колоннады. Не привожу этой истории, чтобы не загромождать текста.

От изучения Шишкова получил Толстой указание о значении фразы Александра, о влюбленности императора в нее.

Фраза эта в дальнейшем использована Толстым чрезвычайно характерно. Заметив ее невключенность в письменную ноту, он работает все время на то, что Балашев хочет ее передать и не может. Унижение Балашева впоследствии все время Толстым преувеличивается, а возможность произнести «исторические слова» дает расстояние между положением Балашева (фактом) и изречением. Изречение Александра и история его передачи как бы персонализируют ту борьбу, которую ведет Толстой против строя обычной истории.

Вообще же прием Толстого состоит в том, что он, передавая событие, доказывает, что оно произошло совершенно не так или вовсе не произошло.

Любопытно отметить, что фраза Александра, как это видно из текста Тьера, очевидно, была передана.

Но непереданной она нужней Л. Толстому. Повторяясь, она все время остраняется и играет ту же роль, как характеристика Мюрата, к которой мы сейчас перейдем.

* Здесь и в дальнейшем мы даем толстовские подстрочные переводы французских фраз для того, чтобы можно было их сравнить с источниками, переведенными на русский язык.

Построение этого отрывка и построение в нем исторического материала ясно из одного сопоставления текстов.

Во-первых, описание костюма Мюрата, достаточно характерное само по себе, остранено повторением четыре раза. Также повторяются (19 раз) выражения «король», «королевский» и т. д.

Теза доказывается Толстым здесь та, что Мюрат не настоящий король; здесь обычный толстовский, очень архаичный, легитимизм. Прием, которым доказывается теза, двойной.

Во-первых – повторение и усиление. Перья и костюм, расшитый золотом, обращены в браслеты, перья и ожерелья.

Во-вторых – апсихологизм Мюрата. В источниках Мюрат хитрит. Хитрость Мюрата мог знать и Толстой, хотя бы по письмам Билибина. Но здесь Толстой этого не знает, у него Мюрат имеет внешнее проявление эмоций, но не имеет вообще эмоций.

Он не только не хитрит, он даже не думает, не переживает, он только телесно подражает выражению разных эмоций.