Виктор Борисович Шкловский Собрание сочинений. Том 4. Быт

Забавный анекдот рассказывал нам мужичок о двух французских латниках, зашедших к нам в деревню. Эти кавалеристы были рослые и в полном кирасирском вооружении, а потому мужики боялись подступить к таким рыцарям. Великаны вошли в избу и, показывая крестьянам деньги, давали разуметь, чтоб принесли водки и хлеба. Мужики долго совещались, как бы этих страшных гостей сбыть с рук; наконец, решились накормить и напоить. «После чего, конечно, де, великаны лягут спать, тогда и душу вон». – Тотчас принесли водки, хлеба, молока, и с этими дарами послали к богатырям старую бабу. Французы обрадовались пище и давали бабе деньги, но она их не приняла, боялась, чтобы ее не заморочили ими. «Вот они стали пить, да есть, – говорил мужик, – и, поглядывая на нас, по-своему бормотали. Мы будто бы разошлись и оставили одного парня подсматривать за ними…» История продолжалась таким образом: наевшись и напившись, один кирасир скинул латы, шишак и лег на скамью, положив подле себя обнаженный палаш; другой не ложился и не скинул с себя ни лат, ни шишака, но сел за стол, положив пистолет, и, облокотившись, положил лицо на оба кулака. Богатыри, опасаясь крестьян, довольно взяли предосторожности и, казалось, посменно хотели отдыхать. Но как они оба были чрезвычайно утомлены, то, после порядочного угощения, кирасир, лежавший на скамье, скоро захрапел, да и часовой на кулаках тоже прикорнул. Тогда парень дал знать миру, что заснули. Мужики того и ждали. Собравшись вновь и перешептываясь на дворе, советовались, как поступить. Вызвались охотники: один с топором, другой с затяжною петлею на канате. Оба разулись и, перекрестившись, вошли тихонько в избу; потом подкрались каждый со своим снадобьем к сонным богатырям, и, взглянувшись, разом, один хватил топором в голову лежачего, а другой накинул петлю на сидячего. Первый богатырь только что вздрогнул и протянулся, а другой вскочил, но за концы каната крестьяне уже держались миром при дверях, снаружи: он не успел опомниться и схватить пистолета, как был уже вытащен силою каната за шею вон. Этот богатырь старался только удержать давление петли, чтобы не задушили. Следуя притяжению каната, он сунулся прямо на мужиков, но они ухитрились развести концы каната в разные стороны; тогда богатырь стал между двумя силами: сунется ли к одной стороне, другая его тянет, бросится ли к этой, первая поправится. Таким образом долго они с ним возились, как с добрым медведем, напоследок, боровшись и напрягая силы, «великан, – продолжал мужик, – умаялся батюшко и повалился, как глыба: тут-то мы его доколотили, чем попало».

Слыша такие рассказы, нельзя было не содрогаться ожесточению русского народа против своих разорителей: возбужденный фанатизм выходил за пределы человечества (Радожицкий Илья. Указ. соч. Ч. II. С. 242, 243).

Неверны представления, даваемые Львом Николаевичем Толстым о народной войне, т. е. о том, что французы не последовали примеру русских и не организовали партизанской войны.

И благо тому народу, который, не как французы в 1813 г., отсалютовав по всем правилам искусства и перевернув шпагу эфесом, грациозно и учтиво передает ее великодушному победителю, а благо тому народу, который в минуту испытания, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотою и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью (Война и мир. Т. IV. С. 99).

Партизанская война, по крайней мере в том размере, в каком она была в России, во Франции была; причем нужно строго установить тот факт, что в России партизанам не удалось занять ни одного этапа и не удалось даже перехватить телеграммы-депеши, как мы видим из показаний Давыдова. Приведу ряд отрывков из Радожицкого, так как эта книга сейчас чрезвычайно редка и уже никогда не будет переиздана, а материал ее чрезвычайно интересен, характерен и хорошо был известен Льву Николаевичу Толстому.

Французский народ, претерпевая разорение от вторжения чужеземных войск, ожесточился и стал вооружаться для защиты собственности. Союзники принуждены были обезоружить жителей и объявить им, что всякий из них, взятый с оружием в руках, будет предан казни, а город или деревня, где встретится сопротивление, будут преданы разорению и огню. Исполнение на самом деле таких угроз еще более ожесточило народ, который едва не воспламенился для национальной войны.

Легкой рысью въехал я верхом, по шалонской дороге, на гору, закрывающую город, и тотчас от ветряных мельниц увидел вершины зданий обширного Реймса, стелющегося по долине вправо, версты на три. Город окружен каменною стеною рыцарских времен и глубоким рвом. Из амбразур выглядывали пушки и, до половины, люди, между которыми можно было заметить женщин с ружьями (Походные записки артиллериста, с 1812 по 1816 г. Война во Франции. Ч. III. С. 67).

Итак, партизанская война была, в ней принимали участие даже женщины. Не было во Франции только русских пространств.

Я не могу выписать всех указаний Ильи Радожицкого о нападениях французских партизан, потому что их очень много.

В вытесненный материал попадает материал и русского военного неумения при очень подробном анализе Бородинского сражения. В этой военной книге «Война и мир», к которой приложены карты и т. д., и т. д., Л. Н. Толстой забывает сказать, что Кутузов во время сражения забыл 300 пушек и не ввел их в действие, чем и объясняется неравенство потерь с обеих сторон. Современники Л. Н. на эту ошибку его указывали:

…Граф Толстой во что бы то ни стало хочет показать образцовыми действия Кутузова и никуда негодными распоряжения Наполеона. Замечая, что русские войска в Бородинском сражении на отдельных пунктах действовали превосходно, а с другой стороны, видя отсутствие распоряжений Кутузова, автор находит, что именно в этом и состоит роль главнокомандующего и что Кутузов сознательно не вмешивался в ход боя. Но так ли действительно это было? В годину Бородинской битвы Кутузов был очень стар, ему недоставало энергии, ему недоставало физических сил, чтобы иногда лично убедиться в положении дел на том или другом пункте; короче, по своим нравственным и физическим условиям, он не мог вполне руководить ходом боя. Оттого, в этот памятный день, единственное оружие, в котором мы имели перевес над французами, – артиллерия – осталась неупотребленною в дело. Французы имели 587 орудий, из которых 160 были полковые, т. е. совершенно ничтожной дальности; мы имели 640 орудий, из которых ¼ часть состояла из батарейных орудий, а между тем 300 орудий нашего артиллерийского резерва почти не были в деле, по крайней мере не были употреблены в массе и не оказали существенного влияния на ход сражения (Статья Н. Л. // Военный сборник. 1868. № 8. С. 81–125).

Может быть, Л.Н-чу этого периода нужно было доказать, что мы можем сражаться, не изменяя своего строя, своего способа командования, потому что указание на лучшее командование, на лучшее оружие в то время было указанием либеральным.

Это были бесконечные упреки кремневым ружьям после Севастопольской кампании.

Л. Н. Толстой в своем романе доказывает, что Россия побеждает превосходством своего духа или особенностью своей национальной организации. Поэтому Толстой не мог написать, что у французов была тоже партизанская война, потому что партизанская война французам не помогла, а кроме того, Л. Н. все время настаивает на разности национального характера, а тут получилось бы сходство.

Замерзающие французы тоже не могли попасть в роман, потому что они, особенно если дать их сражающимися и побеждающими, были бы героями, и поэтому вся часть отступления дана скороговоркой, а поступки Нея и т. д. пересказаны по методу остранения, и от определенного исторического факта остается только его ироническое и недоверчивое воспоминание. Здесь материал деформирован не меньше, чем в случае с крестьянским бунтом.

Я думаю, что приведенного материала достаточно, чтобы показать ненадежность «Войны и мира» как исторического романа.

Это не история – это попытка ее переделать, найти в ней золотой век и обезвредить те черты эпохи, которые этому представлению противоречат.

В качестве заключения приведу только один отрывок из Наполеона: Л. Н. всегда в споре говорил не с человеком, а с куклой. Он придумывал себе противника и его оспаривал: причем придумывал этого противника гениально. У этого противника доводы были не те, которые он имел, а другие – простые до глупости, которые легко можно было довести до нелепости.

Наполеон нужен был Толстому такой, который хочет управлять историей, который убежден, что он управляет историей. В противоположность этому Наполеону Лев Николаевич выдумал Кутузова и этим совершил завет своих предшественников, которые часто вспоминали имя Кутузова, но всегда извиняясь, как за невышедшую легенду.

Тут любопытно проследить, что этот Кутузов Вяземского не похож на стихотворного Кутузова того же автора. Один из них совершенно условный и противоречащий истории: Кутузов не в коляске, а на коне, а другой – состоит из одних оговорок.

И Кутузов предо мною,Вспомню ль о Бородине,Он и в белой был фуражкеИ на белом был коне.(Князь П. А. Вяземский. Поминки по Бородинской битве.)

Это стихи, а вот проза:

Государь не доверял ни высоким военным способностям, ни личным свойствам Кутузова. Между тем он превозмог в себе предубеждение и вверил ему судьбу России и свою судьбу, вверил единственно потому, что Россия веровала в Кутузова.

Можно обвинять Кутузова в некоторых стратегических ошибках, сделанных им во время отечественной войны; но это подлежит разбирательству и суду военных авторитетов. Это вопрос науки и критики. Отечество и народ не входят в подобные исследования. Они видят в Кутузове освободителя родной земли от иноплеменного нашествия: весь дух свой о нем заключают в одном чувстве благодарности. Нет сомнения, что окончательно и Александр не отказал ему в этом чувстве. Государю не было повода раскаяться, что он послушался народного голоса, который на этот раз, и, может, не в пример другим, был точно голос божий (Вяземский П. А. Собр. соч. С. 122–123).

Но Льву Николаевичу Кутузов удался. А между тем та мудрость Кутузова, которую восхваляет Толстой, могла быть найдена у Наполеона, потому что Наполеон не всегда думал, что он управляет событиями; и вот цитата из мемуаров на Св. Елене, которых Л. Н. не принял в извинение для самоуверенного Наполеона:

Я, правда, стоял у кормила (держал руль), но как ни сильна была моя рука – волны внезапные и многочисленные были еще сильнее, и я имел мудрость (благоразумие) им уступать, чтобы не пойти ко дну из желания упорно им сопротивляться.

Таким образом, я никогда не был действительно хозяином самому себе, но всегда обстоятельства управляли мной до того, что вначале моего возвышения, во времена консульства, искренние друзья, мои горячие сторонники, спрашивали меня иногда из лучших побуждений, «до чего я предполагаю дойти» (чего я хочу достичь). И я всегда отвечал, что ничего об этом не знаю, они бывали поражены, может быть, недовольны, а между тем я говорил им сущую правду. Позже, во времена империи, когда было меньше фамильярности, на многих лицах я читал тот же вопрос и мог бы дать им только тот же самый ответ.

Потому что я не был хозяином своих действий, потому что я не имел безумия желать повернуть события по своей системе, а наоборот, я приспособлял (сгибал) свою систему в связи с событиями.

Это создавало мне видимость изменчивости, непоследовательности и заставляло иногда осуждать меня, но было ли это справедливо? (Лас-Каз. Мемориал Св. Елены. Т. II. Гл. II. С. 1317).

Меня могут спросить: если Л. Н. писал, так сказать, оду в новом стиле, если он исполнял задачу времени, если мы можем сказать, что Тентетников у Гоголя «что-то писал» и Чичиков разменял это «что-то» в «истории отечественных генералов», если мы можем сказать, что прославление двенадцатого года – это типичнейшее занятие пишущего помещика в своей деревне, потому что иначе непонятна догадливость Чичикова, если мы можем сказать, что Лев Николаевич превосходно выполнил свой социальный заказ, то почему же современники-дворяне иногда упрекают Толстого?

Тут произошло столкновение литературных вкусов, и люди не узнали определенного мотива в его новом жанре. Вяземский обиделся за Александра I не только за историческую недобросовестность, потому что за это он бы не постоял, а за то, что Александр I жует, а жевать он не должен по законам жанра Вяземского.

Работу этого жанра, его целесообразность, его применение с точки зрения интересов Норова понял только Константин Леонтьев:

Почему я предпочел выше слова «политическая» слову «историческая» заслуга, сейчас скажу. Под выражением «историческая» заслуга писателя подразумевается скорей заслуга точности, верности изображения, чем заслуга сильного и полезного влияния. Вот почему. – Насколько верно изображение эпохи в «Войне и мире» – решить еще не легко; но легко признать, что это изображение оставляет в душе читателя глубокий патриотический след. При нашей же наклонности все что-то подозревать у самих себя, во всем у себя видеть худое и слабое прежде хорошего и сильного – самые внешние приемы графа Толстого, то до натяжки тонкие и придирчивые, то до грубости – я не скажу даже реальные, а реалистические или натуралистические, – очень полезны. Будь написано немножко поидеальнее, попроще, пообщее – пожалуй, и не поверили бы. А когда видит русский читатель, что граф Толстой еще немного повнимательнее и попридирчивее его, когда видит он, этот питомец «гоголевского» и «полугоголевского» периода, – что у Льва Николаевича этот герой (настоящий герой) «засопел», тот «захлипал», тот «завизжал»; один герой – оробел, другой – сынтриговал, третий – прямо подлец, однако за родину гибнет (напр., молодой Курагин); когда замечает этот, вечно колеблющийся русский чтец, что граф Толстой почти над всеми действующими лицами своими немножко и подсмеивается (кажется, над всеми, за исключением: государя Александра Павловича, Андрея Болконского и злого Долохова – почему-то…), тогда и он, читатель, располагается уже и всему хорошему, высокому, идеальному больше верит.

Во-вторых, граф Толстой прав еще и потому, повторяю, что сознательно или бессознательно, но сослужил читателям патриотическую службу всеми этими мелкими внешними принижениями жизни; они это любят и через это больше верят и высокому и сильнее поражаются тем, что у него изящно.

И это был один из коренных моментов признания Толстого, отмеченный умным наблюдателем.

Л. Н. хотел исправить и исправил неувязку «гимназического» и «университетского» знаний истории двенадцатого года.

Вот что говорит он сам.

Всякий русский мальчик, учащийся читать, знает, что Бородинское сражение есть слава русского оружия и что оно выиграно. Но тот же мальчик, возрастая и начиная читать научные военные сочинения, узнает, что сражение, после которого отступило войско, проиграно; вслед за Бородинским сражением войска отступили, и Москва отдана неприятелю. Кто из русских людей, воспитанных на убеждении, что Бородинское сражение есть лучшая слава русского оружия, есть победа, не приходил в тяжелое и грустное недоумение, читая эти научные иностранные и, что еще убедительнее, русские, писанные под иждивением правительства описания этой войны. После Бородина русские отступили, и французы заняли Москву. Следовательно, говорят историки, русские проиграли сражение (Русский архив. 1868).

«Война и мир» по заданию, но не по восприятию читателя, – канонизация легенды.

Глава четвертая. Богучарский бунт

Этот небольшой кусок романа заслуживает иметь отдельную главу в исследовании, потому что здесь единственное место, где истинные герои Льва Николаевича – дворяне – приходят в соприкосновение с простыми людьми.

Мы чрезвычайно привыкли к Л. Н., и поэтому, например, у нашего типового читателя нет никакого возражения против языка Толстого, на который так болезненно реагировали его современники. Герои Толстого кажутся нам не только очень правдоподобными героями, но даже не героями, а живыми людьми. Между тем такой незаинтересованный свидетель, как Британская энциклопедия, пишет следующее:

…Очень много вычурного и ненормального во всех характерах «Войны и мира», но надо принять во внимание, что Толстой направил свои стрелы не на обыкновенных людей, а на ту особую часть общества, к которой он сам принадлежал по своему рождению и связям… (Encyclopaedia Britannica. London, 1902. Vol. XXXIII. P. 369).

Здесь любопытно сознание классовой характеристики толстовских героев, которое, очевидно, утрачено нами в силу привычного восприятия.

Основное построение богучарского бунта состоит в том, что русский бунт дается традиционно, бессмысленно. Для этого дана идеалистическая жизнь крестьян Болконского. Эта идеалистичность была еще сильнее в первоначальных вариантах романа:

Мужики как этой деревни, так и всех других деревень князя без чувства особенного рабского уважения, благоговения почти не вспоминали, и теперь еще – старики – не вспоминают о князе. Строг, но милостив был, – как и всегда, говорят они. Главное, что чувствуется в их похвалах (тоже как и всегда бывает), это благодарность к князю за то, что тот, кому они поклонялись и работали, был князь, генерал-аншеф, человек, совершенно не похожий на них, никогда не доходивший ни до каких подробностей, никогда не приравнивавшийся к ним, гордый и чуждый для них. Как бы мне ни не хотелось расстраивать читателя необыкновенным для него описанием, как ни не хотелось описать противоположное всем описаниям того времени, я должен предупредить, что князь Болконский совсем не был злодей, никого не засекал, не закладывал жены в стену, не ел за 4‑х, не имел сералей, не был озабочен одним поронием людей, охотой и распутством, а напротив, всего этого терпеть не мог и был умный, образованный и столь порядочный человек, что, введя его в гостиную, теперь никто бы не постыдился за него.

…Мельница не переставая молола новину. Крестьяне Лысых Гор, не в обиду будь сказано, 19 февраля работали весело, на хороших лошадях и имели вид благосостояния больший, чем какой теперь встретить можно.

Вероятно, кусок выброшен, потому что эта идиллия совершенно не помещалась в традицию тогдашней русской литературы.

Точно так же отправление стариком Болконским своего сына от крепостной любовницы в воспитательный дом имело очень ядовитые параллели в литературе. Бытовой факт уже имел твердую традицию его восприятия, и Л. Н. попытался, но не решился его изменить.

Для современника Толстого бунт богучарских крестьян был нечто чрезвычайно злободневное, как это можно доказать хотя бы восприятием Пятковского, который определяет подвиг Николая Ростова таким образом:

И эта полиция вне полиции, этот бывший студент и настоящий гусар, мгновенно обратившийся в разъяренного зверя, – неужели не служит замечательным образчиком нашего родимого своевольства, которое (в особенности 40–50 лет тому назад) весьма наивно считало себя положительно правым. Да и почему не считать, когда в каждом цветном околыше фуражки – темный народ провидел свое начальство, властное карать и миловать (Пятковский А. П. Историческая эпоха в романе Толстого // Неделя. 1868. № 22, 23, 26).

Поэтому сатирический журнал «Искра» утверждал, что роман Толстого принадлежит к специально-исправничьему жанру.

…Я уверен, что бывший бирский исправник, напечатавши свое объяснение о поединке с купцом Севастьяновым, лежит теперь дома на диване и добродушно предается чтению богатырского романа графа Л. Толстого «Война и мир»… Да, никто меня не разуверит в том, что этот роман не настольная книга этого секущего исправника. В стране больших и малых исправников только и понятен успех таких романов, как «Юрий Милославский», «Леонид» и «Война и мир»… (Искра. 1868. № 13.)

Цветной околыш – это, конечно, иносказание, это красный дворянский околыш; и в биографических записках Фета мы находим много таких подвигов и постоянное указание на то, что применение закона, а не добровольной полиции бессмысленно и не нужно. Сам Лев Николаевич, говорят, был очень добросовестным мировым посредником, но здесь он выступает не как посредник, а как заинтересованная сторона.

Исторически обстановка отъезда княжны неверна. В действительности русские помещики оставляли Москву, потому что они с Москвой были не очень связаны, но не так легко уезжали из своей деревни.

Ошибка Наполеона состояла в том, что он считал Москву городом как Вена. Москва же была зимним пребыванием дворян. При наступлении Наполеона дворяне, чиновничество и население, их обслуживающее, уехало. Запасы в городе были, но главным образом из колониальных товаров. В Москве были сахар, чай, кофе и рис. Мало было хлеба.

Возможность уехать в деревню создала «патриотический подвиг дворян».

Толстой переносит это настроение и на деревню.

– Поскорее ехать! Ехать скорее! – говорила княжна Марья, ужасаясь мысли о том, что она могла остаться во власти французов.

Чтоб князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреевича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями! Эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще не испытанные ею припадки злобы и гордости. Все, что было только тяжелого и, главное, оскорбительного в ее положении, живо представлялось ей. «Они, французы, поселятся в этом доме; господин генерал Рамо займет кабинет Андрея; будет для забавы перебирать и читать его письма и бумаги. M-lle Bourienne lui fera les honneurs de Богучарово. Мне дадут комнатку из милости; солдаты разорят свежую могилу отца, чтобы снять с него кресты и звезды; они мне будут рассказывать о победах над русскими, будут притворно выражать сочувствие моему горю…» – думала княжна Марья не своими мыслями, но чувствуя себя обязанной думать за себя мыслями своего отца и брата (Война и мир).

Но деревню помещики оставляли не так легко.

Княжна Марья – смоленская помещица. Дворянин Ушаков в своем рассказе «Хамово отродье», бегло и оправдываясь, признает факт, что из деревень смоленские помещики часто и не выезжали.

…Читатель, может быть, захочет возражать мне и утверждать, что никто из смоленских дворян не оставался в своих вотчинах и никто не принимал к себе незваных гостей? – Ответ: я сам имел честь служить в эту достопамятную кампанию и смело говорю, что многие оставались. Может быть, робкие, низкие души? Робкие, низкие души??? Ах, господин читатель! А Энгельгард!.. Извольте почтительно поклониться перед этим именем!.. Я мог назвать и других, не менее достойных почтения, но это не принадлежит к моей истории. Я рассказываю о Никите Вязьмине… Продолжаю (Ушаков В. А. Хамово отродье. С. 556).

Что это за подвиг Энгельгарда, которым защищается Ушаков? Приведу описание его подвига из книжки, снабженной специальной гравюрой, изображающей расстрел Энгельгарда.

…Известный духом истинного благородства и твердости смоленский дворянин Энгельгард не ужаснулся нашествия неприятелей. Соболезнуя о бедствиях родины и желая присутствием своим облегчить горестную участь сограждан, он остался в поместье своем, в Духовском уезде.

Некоторые крестьяне его, недовольные устройством, в котором он содержал их во все время общего беспорядка, негодуя на примерную строгость, с которою он наказывал их за участие в грабеже французов и за ослушание против русских законов, – крестьяне, прельщенные льстивыми обещаниями вольности и золотых источников, решились идти в Смоленск к французскому начальству доносить на своего помещика о лишении им жизни нескольких французов. Просьба крестьян выслушана судьями, произведено следствие, и не найдено никаких следов смертоубийства. Сам предводитель разбойничьей шайки постыдился бы произнести решительный приговор над Энгельгардом. Дела потекли по-прежнему в поместьях сего последнего; но дух злобы не дремал: вскоре бунтовщики, подстрекаемые наполеоновыми прокламациями, соединились в небольшую разбойничью шайку, набрали в окрестностях несколько убитых французов и, бросив их в отсутствие помещика под полы его дома, привели из Смоленска французских комиссаров для вскрытия полов сих и свидетельства мертвых тел. Энгельгард найден виновным в смертоубийстве и призван в верховный суд в Смоленске.

…Приятно мне мечтать об оживлении русского Кодра в памятнике! Пускай смоленское и целой России дворянство, соединяясь единодушными пожертвованиями, соорудит памятник сей тому, кто так славно умер за права и честь дворян; пусть поставят его на одной из площадей смоленских в память сынам и правнукам нашим! Пускай на одной стороне его начертают: «Русскому Кодру»; на другой: «Энгельгарду – Российское Дворянство» (Походные записки русского офицера. М.: Изд. И. Лажечникова, 1836. С. 36–39).