Виктор Борисович Шкловский Собрание сочинений. Том 4. Быт

Таким образом, и для Рафаила Зотова, который не был крупным писателем и поэтому сам не мог придумать ничего чрезвычайно изысканного или необыкновенного, – и для Рафаила Зотова вторжение Наполеона в Россию было моментом, обостряющим взаимоотношения разночинца с дворянством, возбуждающим какие-то надежды разночинца на выдвижение.

Как известно, у Л. Н. в «Войне и мире» разночинцев как будто совсем нет. На это указывали Льву Николаевичу уже его современники. Например, у Анненкова:

…И в самом деле, почти непонятно, как мог автор освободить себя от необходимости показать рядом со своим обществом присутствие элемента разночинцев, получавшего все большее и большее значение в жизни (Анненков П. Воспоминания. С. 383).

Эти упреки (на которые впоследствии Л. Н. Толстой ответил, и довольно резко) были в то время всеобщи. Приведу еще одну цитату:

Между всеми этими личностями, прилично говорящими пустяки или неприлично болтающими свысока о «важных материях», мы не нашли ни одного человека, который мог бы назваться представителем тогдашней русской интеллигенции52 (Пятковский. Неделя. 1868).

У Льва Николаевича на это был ответ, и ответ очень резкий, что он этих разночинцев не знает и знать не хочет, но их знала история, и впоследствии мы увидим, что знал о них и Л. Н. Толстой, но они существуют в его произведении в скрытом виде. Разночинцы – это Сперанский и Наполеон. Художественно они связаны у Л. Н. тем, что у обоих белые руки; причем белые руки не заслуженные, не дворянские. Эти белые руки сравнены с белым цветом лица мужика или солдата, который долго сидел в комнате.

Сперанский в эпоху Толстого был совершенно злободневная фигура, и злободневная именно как разночинец. На появление книги барона Корфа о Сперанском, по которой и построен образ Сперанского у Толстого, Чернышевский написал рецензию, в которой подчеркивает поповство, разночинство Сперанского.

Сперанский был сыном священника, как известно читателю, попросту сказать – был бурсак или попович. Барон Корф справедливо выставляет очень рельефным образом это обстоятельство, которому принадлежало значительное влияние на судьбу Сперанского (Чернышевский Н. Г. Собр. соч. Т. VII. С. 294).

Но куски, которые вырезывает Чернышевский из книги барона Корфа, конечно, совершенно другие, чем куски, взятые Львом Николаевичем Толстым. Чернышевский берет героического Сперанского и рассказывает о том, как Сперанский явился на вызов своего начальника-самодура не в форме, а в роскошном фраке серого цвета с кружевными манжетами, чем поразил самодура, который ждал увидеть трепещущего подьячего, а не элегантного молодого человека:

…Сперанский много наслышался о грубом и запальчивом нраве нового своего начальника…

Обольянинов, когда Сперанский вошел, сидел за письменным столом, спиною к двери. Через минуту он оборотился и, так сказать, остолбенел. Вместо неуклюжего, раболепного, трепещущего подьячего, какого он, вероятно, думал увидеть, перед ним стоял молодой человек очень приятной наружности, в положении почтительном, но без всякого признака робости или замешательства и при том, что, кажется, всего более его поразило, не в обычном мундире, а во французском кафтане из серого грограпа, в чулках и башмаках, в жабо и манжетах, в завитках и пудре, – словом, в самом изысканном наряде того времени… Сперанский угадал, чем взять над этой грубою натурою. Обольянинов тотчас предложил ему стул и вообще обошелся с ним так вежливо, как только умел (Барон М. Корф. Жизнь графа Сперанского. Т. I. С. 52–53).

Чернышевский в скрытом виде утверждает, что в основе тенденция деятельности Сперанского была революционна:

…Приверженцы политических людей, при жизни их, стараются обыкновенно выставлять за клевету мнение противной партии о целях и стремлениях деятелей, защищаемых ими. Сами эти люди часто принуждены бывают говорить в таком же смысле. Оно так и бывает нужно, чтобы успокоить общество и выиграть время. Но очень часто историк находит, что государственный человек действительно имел отчасти те стремления, какие приписывались ему врагами. Сперанского называли его враги революционером. Характеристика, взятая нами из книги барона Корфа, показывает, что этот отзыв врагов Сперанского не был совершенно безосновательною клеветою (Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 300).

Сперанский и Наполеон взяты у Толстого одинаковостью акцента, одинаковостью черты, которая их соединяет. Для современника они были связаны ближе: и Сперанский, и Наполеон (хотя Наполеон был из каких-то полудворян) были выскочками, людьми нового класса; и, читая отрывок из мемуаров Сперанского, просто находишь совпадения с мемуарами Наполеона.

В Наполеоне тогдашних русских дворян – правящий класс – поражала незаконность власти, причем вопрос о цареубийстве был поставлен при Наполеоне на повестку дня.

Весь «Леонид» Зотова основан на том, что Леонид работает при Наполеоне, спасая Наполеона от кинжалов немецких революционеров, так как личность миропомазанника – священна. Встретившись до этого с Наполеоном в бою, Леонид не решается в него стрелять по той же причине.

У однорукого генерала Скобелева, который приготовил для Белинского сухой каземат в Петропавловской крепости и был вообще добряком, у этого военного писателя, в его переписке «Инвалидов» есть такое место: во время Бородина пленный генерал под страхом штыков объявляет себя неаполитанским королем. На это Скобелев дает сентенцию о том, что для русского солдата каждый венценосец священен. Положение действительно было трудно. Мюрат в качестве миропомазанника выглядел не традиционно. Но мысль об убийстве Наполеона в то время являлась революционной и по методу, и по объекту. Сознание охранителей двоилось.

Мысль об убийстве Наполеона проходит через записки Радожицкого; попадается в снах Фигнера; она является темой неоконченного романа из наполеоновской эпохи Пушкина, где Полина хотела быть Шарлоттой Корде. Причем русский цензор зачеркивает эту попытку на убийство хотя бы и незаконного, но царя.

Приведу отрывок из статьи С. Венгерова «Русская Шарлотта Корде»:

Когда Наполеон стал направляться к Москве, Полина с родными уехала в деревню. Здесь она лихорадочно, с отчаянием глубочайшим следила за ходом военных событий, т. е. за наступательным движением Наполеона, которое ей, как и всем, казалось не губительным, а победоносным. Целые часы проводила она, облокотясь на карту России, рассчитывая версты, следуя за быстрым движением войск. Странные мысли приходили ей в голову. И вот она однажды объявила подруге «о своем намерении уйти из деревни, явиться в лагерь».

Так печаталось до сих пор подчеркнутое место…

…В подлинном пушкинском тексте Полина не в русский лагерь вздумала отправиться, в подлинном тексте она вот что собиралась сделать (подчеркиваю исчезнувшее из существующих изданий):

Однажды Полина мне объявила о своем намерении уйти из деревни, явиться во французский лагерь, добраться до Наполеона и там убить его из своих рук (Собр. соч. Пушкина. СПб.: Изд. Брокгауз и Ефрон, 1910. Т. IV. С. 558–559).

Эта линия несовершенных цареубийств, как мы знаем, заканчивается тоже несовершенной попыткой Пьера Безухова, но колебания по этому вопросу объясняются нелегитимистской природой власти Наполеона Бонапарте.

Наиболее подробный анализ противоречия мы видим в одной книге, написанной по свежему следу двенадцатого года:

…Никакая история не представляет нам другого примера, чтоб кто-нибудь, даже из величайших государей, мог столь самовластно располагать чужими коронами и венчать ими других по собственному своему произволу.

В самом деле, что может быть непостижимее вопроса, может ли тот раздавать короны, кто сам не имеет оной? Бонапарте в личности своей заключает только все государственные титла, начиная от простого земледельца до фельдмаршала или верховного консула. Но императорское достоинство или власть на королевские дипломы и привилегии не входят в круг государственных достоинств к его особе: следовательно, все действия, которые клонятся к личности одних только монархов, не принадлежат ему. Они должны разрушиться по законам политики, принятым всеми державами: они должны быть признаваемы ничтожными, потому что не принадлежат к сфере действий, предписываемых чистою философиею (Дух Наполеона Бонапарте, или Истинное и беспристрастное изображение всех его свойств. СПб., 1812. Ч. II).

И Толстой совершенно точно и строго последовал за этой схемой, всюду, шаг за шагом оспаривая титулы принцев и королей, окружающих Наполеона, и не просто как титулы, а как титулы, им незаконно принадлежащие.

В этом отношении Л. Н. тоже оказался архаичным по своей природе. Это является причиной того, что весь Наполеон и вся французская линия не рассказаны Толстым, а пересказаны; пересказаны принципом остранения, так что стилистическое построение мест с французами иное, чем стилистическое построение мест с русскими. Сегодняшний читатель ощущает в этом чисто художественный прием. Особенно заметна двойственность отношений Толстого к власти Наполеона и Александра I там, где оба императора встречаются вместе и где реагирует на них простой и квадратный Николай Ростов. Но в вопросе о легитимизме Толстого мы установили, что этот его легитимизм является как бы реставрацией отношений к Наполеону известной части общества. В отношении же идеализации двенадцатого года Толстой, во всяком случае с современниками двенадцатого года, имеет мало общего. У нас сохранился план драмы из эпохи двенадцатого года, написанный Грибоедовым.

Я привожу его конец:

СЕЛО ПОД МОСКВОЙ

Сельская картина. Является М. (ополченец-офицер из крепостных). Всеобщее ополчение без дворян (трусость служителей правительства – выставлена или нет, как случится).

Отделение III

Зимние сцены преследования неприятеля и ужасных смертей. Истязание R. и поседелого воина. Сей юноша показывает пример, и оба умирают героями. Подвиги М. Множество других сцен.

Эпилог
ВИЛЬНА

Отличия, искательства; вся поэзия великих подвигов исчезает. М. в пренебрежении у военачальников. Отпускается восвояси с отеческими наставлениями к покорности и послушанию.

СЕЛО ИЛИ РАЗВАЛИНЫ МОСКВЫ

Прежние мерзости. М. возвращается под палку господина, который хочет ему сбрить бороду. Отчаяние… самоубийство (Грибоедов А. Акад. библиот. рус. писат. Т. I. С. 262).

Вот этот самый план и является как бы планом того, что выбрасывал Лев Николаевич Толстой из своей книги. Грибоедов говорит: 1) ополчение без дворян, 2) недовольство крестьян, 3) злоупотребление в ополчении, 4) истязание французов и прочие мерзости.

У Льва Николаевича все это до такой степени вытеснено, что вообще появление декабристов или настроение декабристов в конце романа совершенно ничем не обоснованы.

Потому что и отношение к России, и отношение к загранице у Толстого совершенно другое, чем у современников двенадцатого года, более элементарное.

Мы будем приводить только тот материал, который находился у Льва Николаевича под руками, т. е. сознательно пропущенный.

Из письма Волковой Толстой заимствовал подробность о «штатском» человеке во время Бородина; рядом с этой заметкой, чрезвычайно усиленной Толстым, в романе находится следующее место:

21 января.

У нас много нового, милый друг. Во-первых, генерал Титов прибыл с тридцатью тысячами ополченцев. Войско это ведет он в Малороссию. Двенадцать тысяч солдат, родом из Пензы, порядочные бунтовщики; стоит того послышать, как Титов о них отзывается.

…Про своих солдат он говорит: «Это бунтующие бунтовщики». Разумовский его иначе не называет, как начальником бунтовщиков. В сущности, его должность весьма неприятная: ему приходится командовать двенадцатью тысячами солдат, которые подняли бунт и не хотели идти в поход, говоря, что у них не обрита борода и их не приводили к присяге, значит, они не настоящие солдаты. Если бы государь нуждался в войске, то велел бы объявить рекрутский набор, говорят они, а в ополчение государственных крестьян не берут, значит, все это выдумка помещиков, которые хотят выдать их французам, и что указ вовсе не от государя, а от их же начальников. Эта история происходила в ста верстах от нас, на границе Пензенской губернии. Пришлось высечь кнутом триста главных мятежников да сотни две прогнать сквозь строй; наконец, принуждены были выстрелить в них картечью, причем пало человек пятьдесят. После этого бунтовщики двинулись, но до сих пор видно, что у них недоброе на уме. Эти молодцы ограбили два города, сожгли несколько деревень и даже имели намерение перерезать своих начальников и помещиков. Эта разбойничья шайка находится теперь в нашем городе, и мы от нее избавимся лишь через три дня. Я желаю, чтобы они ушли подальше: пока они в нашей губернии, я не успокоюсь, хотя за ними и следует батальон регулярного войска и четыре пушки (Из письма М. А. Волковой к В. И. Ланской // Вестник Европы. 1874. Август. № 8).

У Ильи Радожицкого в описании Бородина мы видим, что ратники эти и под Бородиным не сражались. У Толстого, правда, нет упора на то, что они сражались, но ополченцы у Льва Николаевича находятся в Бородине в патриотическом настроении и хотят навалиться на Наполеона «всем народом». Такая фраза существовала, но она принадлежит не ополченцам, а Багратиону и взята Л. Н. следующим образом. Он взял у Михайловского-Данилевского письмо Багратиона к Аракчееву, отрезал конец, просто из соображений компактности, из середины взял фразу «навалиться всем народом» и передал ее народу. Багратион только хотел, чтобы народ так говорил, Багратион хотел «раздразнить чернь».

Ратники ополчения на Бородине сражаться не могли уже потому, что их не решались вооружить.

Приведу свидетельства:

1. Ополчение не сражалось.

Кутузов, не надеясь на стойкость ополчения, оставленного в первоначальном своем составе, по причине недостатка времени на размещение его по полкам, приказал ему заняться перенесением раненых из середины битвы и доставлением их в подвижные больницы, помещенные в тылу сражавшихся войск. Этою благоразумною мерою он усилил армию нашу всеми теми солдатами, которые без того непременно ослабили бы боевые силы ее (Давыдов Денис. Переписка с Вальтер-Скоттом).

2. Ополчение не было вооружено, хотя в Москве оружие было.

Из письма Наполеона Александру:

…Я считаю невозможным, чтобы с вашими правилами, вашим сердцем и светлым образом мыслей Вы допустили такие неистовства, недостойные великого монарха и великого народа. Когда увозили из Москвы пожарные трубы, оставили в ней 150 орудий, 70 000 новых ружей, 1 600 000 патронов, великое множество пороха, селитры, серы, и проч. (Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны 1812 г. СПб., 1840. Т. III. С. 59.)

Выписка из артиллерийской ведомости:

…В Москве оставлено русских и иностранных пушек 156, более 80 000 ружей, карабинов, штуцеров, пистолетов, в том числе половина негодных, слишком 60 000 белого оружия, 20 000 пуд. пороха, 27 000 ядер, гранат, бомб, брандкугелей (Михайловский-Данилевский. Там же. С. 373).

Богданович в своей истории выражает изумление тому, что оружие не было роздано ополченцам, которые были вооружены пиками. Ответ на недоумение Богдановича мы можем иметь в записках Сергея Николаевича Глинки:

…Не сносясь с смоленскими помещиками, и я, по взятии Смоленска, подал графу Ростопчину записку о вооружении охотничьих дружин по уездам Московским, и, излагая, что, начиная от Гжатской пристани, оттуда, по обеим сторонам, тянутся с небольшими промежутками леса, эти лесные дружины могли бы сильно тревожить Наполеона. Граф сперва согласился, а потом сказал: «Мы еще не знаем, как повернется русский народ. Мое дело выпроводить теперь дворян из уездов московских» (Записки Сергея Глинки. СПб.: Изд. журн. «Русская старина», 1895. С. 255).

Ополчение сражаться не хотело, споря, как мы видели в первом пункте, о бородах.

Этот спор о бородах пензенского ополчения имел свой смысл: бороды было приказано не брить вот почему:

При этом отдано было в приказе по армиям, что «принимать воинов ополчения не яко солдат, постоянно в сие звание определенных, но яко на время предоставивших себя на защиту отечества. А по сему воины ополчения московского одежд своих не переменяют, бород не бреют и, одним словом, остаются в прежнем их состоянии и, по исполнении сей священной обязанности, возвратятся в домы свои». (Т. е. останутся крепостными: солдаты, у которых бороды брились, от крепостного состояния освобождались.) (Богданович М. История отечественной войны 1812 г. Т. II. С. 241.)

Таким образом, представление об энтузиазме всех классов населения совершенно неверное; можно говорить о некотором энтузиазме купцов. Например, мы знаем, что крестьяне не везли провизию в русскую армию, и поэтому получались такие картины:

…Вчерась из Калуги прибыл обоз с сухарями, которые велено принять в наш полк; лошаденки так изморены, что чуть плетутся, а на подводчиках синие кафтаны, шелковые кушаки, пуховые шляпы! Вот мы и ну их расспрашивать. Что ж вышло? Настоящие хозяева кто захворал, кто из страха бежал, чтобы не остановить дела, с сухарями поехали купцы (Подарок товарищам, или Переписка русских солдат. Изд. Скобелевым. Письмо XII. С. 69–70).

Любопытно отметить, что после написания «Войны и мира» мысль о народном единодушии двенадцатого года стала общей. Не очень элементарно думающий Михайловский (народник) говорит о единстве интересов населения 1812 года как о чем-то само собой разумеющемся.

Другого мнения был Ростопчин. Приведу конец его последней афиши:

…Ведь опять и капитан-исправники и заседатели везде есть на месте. Гей, ребята! Живите смирно да честно, а то дураки, забиячные головы кричат: Батюшка, не будем! (Ростопчинская афиша 1812 года. С. 54.)

Неверно и представление, которое дает Лев Николаевич о народной войне. Прежде всего, как мы видим у Давыдова, нельзя сказать, чтобы ненависть к Наполеону среди крестьян была всеобщая. Были даже попытки устроить восстание против помещиков. Приведу показания Дениса Давыдова.

…К славе нашего народа, во всей той стране известными и истинными изменниками были одни дворовые люди отставного майора Семена Вишнева и несколько крестьян. Первые, соединяясь с французскими мародерами, убили своего помещика. Ефим Никифоров убил с ними отставного поручика Данилу Иванова, а Сергей Мартынов, указывая неприятелю на известных ему богатых поселян, убил управителя села Городища, разграбил церковь, вырыл из гробов прах помещицы этого села и стрелял по казакам. При появлении моей партии в этой стороне, все первые разбежались и скрылись, но последнего мы захватили 14‑го числа. Эта добыча была для меня важнее двухсот французов; я немедленно распорядился о том начальнику ополчения и решился его примерно наказать.

21‑го я получил повеление расстрелять преступника; тотчас было мною разослано по всем соседним деревням объявление, чтобы крестьяне собирались в Городище. Четыре священника ближних сел были туда же приглашены; 22‑го поутру преступника исповедали, надели на него белую рубашку и привели под караулом к самой той церкви, которую он грабил с врагами отечества. Священники стояли перед нею лицом в поле, на одной черте с ними взвод пехоты. Преступник был поставлен на колени, лицом к священникам, за ним народ, а за народом вся партия, полукружием. Его заживо отпели. Надеялся ли он на прощение? Укоренилось ли в нем безбожие до высшей степени, или им овладело отчаяние, но во все время он ни разу не перекрестился. Когда служба кончилась, я велел поклониться на четыре стороны, а отряду расступиться, он же продолжал глядеть на меня глазами неведения; наконец, я приказал отвести его далее и завязать глаза: при этом он затрепетал; взвод подвинулся и выстрелил разом. Тогда моя партия окружила зрителей, в числе коих, хотя и не было ни одного изменника и грабителя, но были, однако, ослушники начальства. Имея список виновных, я стал выкликать их по одиночке и наказывать нагайками (Давидов Денис. Дневник партизанских действий. 1812. С. 59–61).

Итак, вы видите, что за помощь французам крестьяне расстреливались. Что же делал Давыдов за то же самое с помещиками?

…На рассвете избу мою окружили просители; более двухсот окрестных крестьян пали к ногам моим с жалобой на Масленникова, говоря: «Ты увидишь, кормилец, его село. Ни один хранц (т. е. франц или француз) до него не дотронулся, потому что он с хранцами же грабил нас и посылал все в Вязьму – всех разорил, ни синь пороху не оставил».

Я велел Масленникову оправдываться, но он не мог ничего другого представить, как то, что крестьяне эти – изменники, бунтовщики, разбойники, мошенники и проч.; все эти прозвища не были ими заслужены и не могли оправдать его самого. Я, возвыся голос, сказал: «Глас божий – глас народа!» При этом, разругав его в выражениях весьма сильных, я избавил его от заслуженного им телесного наказания. Совесть меня упрекала в том, что я не наказал старого Масленникова, но признаюсь, не имея верных документов, я не смел в одно и то же время брать на себя роль и судьи, и палача, хотя руки у меня сильно чесались (Давыдов Денис. Там же. С. 92–93).

Убийство русских партизан русскими же было явление самое обыкновенное; причем Давыдов объясняет это тем, что крестьяне путали формы. Объяснение это не вполне удовлетворительно:

…Даже места, в которых еще не было неприятеля, представляли нам немало препятствий. Общее и добровольное ополчение поселян преграждало нам путь. В каждом селении ворота были заперты; при них стоял стар и млад с вилами, копьями, топорами, и некоторые из них с огнестрельным оружием. К каждому селению один из нас принужден был подъезжать и говорить жителям, что мы русские, что мы пришли к ним на помощь, на защиту православных церквей. Часто ответом нам был выстрел или пущенный с размаха топор, от ударов которого судьба спасла нас.

Дальше сноска:

За два дня до моего прихода в село Егорьевское, крестьяне ближней волости истребили команду Тептярского казачьего полка, состоявшую из шестидесяти казаков. Они приняли казаков сих за неприятеля от нечистого произношения ими русского языка. Сии же самые крестьяне напали на отставшую мою телегу, на коей лежал чемодан и больной гусар Пучков. Пучкова оставили замертво на дороге, телегу разрубили топорами, но из вещей ничего не взяли, а разорвали их в куски и разбросали по полю (Давыдов Денис. Там же. С. 42).

Толстой об этих бунтах и недовольствах знал, и поэтому у него есть след вытесненного материала – это попытка бунта, ликвидированного Николаем Ростовым.

Смягчены у Льва Николаевича Толстого и несчастия отступающей французской армии, причем сострадание и великодушие русского народа взяты не из источника; например, выходу капитана N… и барабанщика Винцена соответствует следующее место у Ильи Радожицкого:

Мы заговорили о Наполеоне. Едва имя это коснулось его слуха, как тысячи проклятий: …Sei er verdammt und verflucht in Ewigkeit! – стали изливаться из уст несчастного страдальца на виновника всех бедствий. – Вскоре за ним явился другой, настоящий француз, в шинельке и в кивере, подпираясь костылем; он был ранен в ногу. Этот казался бодрее, хотя также весьма изнурен и слаб. Первое слово его было: Messieurs, du pain! – Тогда длинный немец перестал бранить Наполеона и, видно от ненависти к французам, уступил свое место пришедшему, а сам, поблагодаривши нас, пошел искать иного пристанища. Француз говорил немного и жаловался только на холод. Мы уже отпивали чай, дали ему сухарь не размоченный, но он не в состоянии был грызть его. Видя тщетные усилия француза над русским сухарем, я спросил его, стал ли бы он есть лошадиное мясо. «Почему не так? В нужде закона нет!» – сказал он. Указавши ему на близлежащую лошадь, я предложил, что он может тут же удовлетворить свой аппетит. – «Если б только у меня было, чем отрезать часть», – говорил он. Ему подали топор, и я хотел видеть операцию. Француз с топором поплелся к лошади и, пав на нее коленями, стал тюкать, сколько в нем было силы; но мороз окаменил ее. Видя невозможность добыть себе мяса, бедняк возвратился к огню и, положив топор, сказал весьма равнодушно: «Que faire! il faut mourir!» – Он тут же лег. Последние слова его сделали во мне сильное впечатление. Как в столь жестокой крайности иметь такую твердость духа и с таким равнодушием ожидать смерти! При том без малейшего вопля и стенания, без малейшей жалобы на виновника своих бедствий! Я скрылся в палатку под тулуп, огонь угас – сильный мороз заставил меня в собственной теплоте своей погрузиться в бесчувственность сурка, оставив француза в его бедственной участи (И… Р… С. 264).

Сцены так называемой народной войны были ужасны. У Михайловского-Данилевского есть запись о сельском старосте, который запросил, каким еще способом ему убивать французов, потому что он уже истощил все способы смертей, ему известные. Но в своем способе изображения жалких и ничтожных французов, избиваемых крупным и рослым русским мужиком, Толстой тоже не последовал за источниками. Сцены настоящей войны были ужасней. Приведу отрывок из Ильи Радожицкого: