Виктор Борисович Шкловский Собрание сочинений. Том 4. Быт

Часто, изучая два главные исторические произведения этой эпохи, Тьера и Михайловского-Данилевского, я приходил в недоумение, каким образом могли быть напечатаемы и читаемы эти книги? Не говоря уж об изложении одних и тех же событий самым серьезным, значительным тоном, с ссылками на материалы, диаметрально-противоположные один другому, я встречал в этих историках такие описания, что не знаешь, смеяться ли или плакать, когда вспомнишь, что обе эти книги единственные памятники той эпохи и имеют миллионы читателей.

Война и миръ. Рис. А. М. Волкова. Глава II. 1868, № 16. Литературные источники и художественные оригиналы, послужившие автору материалами при создании эпопеи. (гр. Л. Н. Толстой)

Действительно, мы видим, что Л. Н. широко пользовался цитатами Михайловского-Данилевского и вел по нему историческую линию своего романа. Гораздо меньше он пользовался Тьером.

Что же представляет собой Михайловский-Данилевский?

Михайловский-Данилевский – официальный военный историк, манера писания которого, казалось, уже устарела для Кутузова и Сергея Глинки.

Михаил Ларионович Кутузов зорким глазом высмотрел способность его соображать обстоятельства и предлагать их. Увлекаясь живостью воображения, нынешний историограф 1812 года употреблял иногда пышность слога восточного. А Кутузов говорил: «Это лиризм! Это ода! Где дело – там простота, там ясность». Простой намек одного судьи стоит целой риторики, даже и аристотелевой, которая также попала в Лету мифическую (Глинка С. Записки. С. 68–69).

Денис Давыдов в письме к Пушкину упрекает Михайловского-Данилевского в грубых выходках против Наполеона.

…Но неужели нельзя хвалить русских войск без порицания Наполеона? Это порицание причиною того, что все сочинение отзывается более временем 1812 года, слогом Сергея Глинки, когда ненависть к посягателю на честь и существование нашей родины внушала нам одни ругательства на него, чем нашим временем, когда вражда к нему забыта и гений его оценен бесспорно и торжественно. Эти все выходки Данилевского для чего? Он оттого похож на тех французов, которые при вступлении нашем в Париж, навязав веревку на шею бронзовой статуи великого человека, тащили ее с вершины колонны на мостовую (Соч. Д. Давыдова. Т. III. С. 210).

Сравните здесь более поздний отзыв генерала А. Липранди:

…В рассматриваемом мною сочинении («Описание Отечественной войны 1812 года») находится много разных мест, в которых, по моему мнению, допускаются слова и выражения неверные, преувеличенные или натянутые, выходящие из размеров беспристрастного исторического повествования: даже встречаются нередко фразы и целые картины, едва ли приличные эпохе происшествий, названных автором мировыми событиями, каковыми они и были действительно. Вообще к Наполеону, его маршалам и ко всему его войску автор питает какую-то непримиримую злобу и ожесточение, выражая это почти на каждой странице словами вовсе недостойными ни важности истории вообще, ни тем более истории, для составления которой само правительство предоставило все способы и средства (Замечания на некоторые выражения, встречающиеся в «Описании Отечественной войны 1812 года». СПб., 1855. С. 195).

Белинский упоминает Михайловского-Данилевского два раза очень лестно, но каждый раз совершенно в тех же самых выражениях, и, вероятно, эти выражения были принужденные.

…Воспоминания о графе Милорадовиче, статья нашего военного Тита Ливия и Плутарха, генерала Михайловского-Данилевского отличается сколько занимательностью содержания, столько и мастерским изложением… (статья «Сто русских литераторов»).

Вяземский записывает о Михайловском-Данилевском следующий анекдот.

Какое несчастье пошло у нас на баснописцев, – говорит граф Сакен. – Давно ли мы лишились Крылова, а вот теперь умирает Данилевский (Собр. соч. П. А. Вяземского. Т. VIII. С. 112).

С легкой иронией говорит о Михайловском-Данилевском сам Толстой в рассказе «Набег».

… – И чего вы не видали там? – продолжал убеждать меня капитан. – Хочется вам узнать, какие сражения бывают? Прочтите Михайловского-Данилевского «Описание войны» – прекрасная книга: там все подробно описано – и где какой корпус стоял, и как сражения происходят.

– Напротив, это-то меня и не занимает, – отвечал я (Толстой Л. Набег. Т. II. С. 6).

Михайловский-Данилевский – чрезвычайно устаревший писатель для времен написания Толстым романа. Несмотря на то что он был писатель официально утвержденный, понадобилось написание новой истории, написанной генералом Богдановичем. Правда, Толстой ругает и Михайловского-Данилевского, и Тьера:

…Приведу только один пример из книги знаменитого историка Тьера. Рассказав, как Наполеон привез с собой фальшивых ассигнаций, он говорит:

«Relevant l’emploi de ces moyens par un acte de bien-faisance digne de lui et de l’armée française, il fit distribuer des secours aux incendiés. Mais les vivres, étant trop précieux pour être donnés à les étrangers, la plupart ennemis, Napoléon aima mieux leur fournir de l’argent et il leur fit distribuer des roubles papier».

Здесь Толстой упрекает Тьера за то, что тот в высоком стиле рассказал о распространении фальшивых ассигнаций Наполеоном, но это толкование строки вчитано Толстым в строки Тьера по наущению Михайловского-Данилевского, потому что из прямого смысла строк Тьера не получается положительное утверждение о распространении фальшивых денег. Это утверждение категорически отрицает Богданович, за что Липранди резко напал на историка.

Мнение о негодности текста работы Михайловского-Данилевского – общее. Вот что пишет о нем военный историк Витмер:

По нашему мнению, Тьер и Михайловский-Данилевский не единственные и даже не главнейшие произведения этой эпохи. Мало того, оба эти писателя, включая сюда и графа Сегюра, – писатели наиболее красноречивые, но едва ли не наименее достойные веры из всех, писавших войну 1812 года…

Дальше А. Витмер перечисляет пятнадцать главных исторических трудов на иностранных языках по войне двенадцатого года и кончает так:

На русском – Ермолов, Батурин и, наконец, Богданович, сочинение которого, вместе с Шамбре и Бернгарди, может по справедливости считаться главным источником для изучения эпохи двенадцатого года (Витмер. 1812 год в «Войне и мире». С. 7).

В газете «Голос» под инициалами М. Б., которые правильно раскрыты Владимиром Владимировичем Трениным как подпись самого Богдановича, мы находим следующее:

…Мы не станем защищать ни Тьера, ни Данилевского, к трудам которых автор относится с таким презрением и которые действительно были баснописцами в истории; однако ж полагаем, что оба они пользовались лучшими и более обильными материалами, нежели те, которые послужили для сочинения «Войны и мира». Не сомневаемся также и в том, что библиотека их по исторической части богаче и дельнее, нежели та, которая образовалась во время работы графа Толстого. Каким образом эти историки пользовались своими материалами – это иной вопрос (М. Б. За и против // Голос. 1868).

Как видите, две строчки Толстого вызвали раздражение историков. Отзыв Витмера об этом звучит издевательством:

Владея целой библиотекой материалов (с. 523, ссылка на «Русский архив»), автор называет двумя «главными историческими» произведениями этой эпохи Тьера и Михайловского-Данилевского и, приходя в недоумение, каким образом могли быть напечатаемы и читаемы эти книги, тем не менее прилежно изучает их, будучи, по видимости, вполне убежден, что лучшего нигде и ничего найти невозможно…

Напрасно также не вывел автор, из нелепостей, встречаемых у Тьера и у Михайловского-Данилевского, заключения о том, что писатели эти не «главные» для изучения этой эпохи.

Впрочем, гр. Толстой, вероятно, потому не пришел к такому простому умозаключению, что, по его мнению, это не только главные, но и единственные памятники той эпохи (Витмер А. С. 4–5).

Толстой имел те книжки, на которые ему указывал Витмер, т. е. у него были на руках Богданович, Ермолов и т. д.

Почему же он воспользовался материалом Михайловского-Данилевского? Вероятно, это вызвано тем, что всякий писатель деформирует материал, включая его в свое построение, и он выбирает материал не по принципу достоверности, а по принципу удобства материала.

Место в «Войне и мире», в котором указывается, что Наполеон думал написать на всех богоугодных заведениях «Дом моей матери», – заимствовано Толстым из совершенно недостоверного источника.

Все радуются морозам в Москве, ибо улицы завалены мертвыми телами, коих не хоронят.

Еще сказывал мне офицер, бежавший из Москвы, что прекрасный дом графа Разумовского, на Гороховом Поле, с садом сожжен, а равно домы всех присутствующих в комитетах и многих других. Также сожжен театр.

На всех домах богоугодных заведений Наполеон написал: «Mason de ma mere», также и в сумасшедшем доме; не знают, что он сим разуметь хочет.

Церковь и кладбище раскольников целы, потому что они встретили французов с хлебом и солью и просили пощады.

Преосвященный Платон, узнав о взятии Москвы, умер апоплексическим ударом в церкви, в Вифании (Выписка известий из Москвы от 18 сентября // Русский архив. 1866. С. 789).

Неправильности известия о смерти Платона явные; преосвященный Платон не умер, а уехал из Москвы, очень недружелюбно провожаемый населением, и скончался не 18 сентября, а 11 ноября. Кроме того, перевернув страницы «Русского архива», мы через две страницы («Русский архив» печатается в две колонки) получаем опровержение ряда сообщений, причем это опровержение дается тем же анонимным автором. Оказывается, что дом графа Разумовского на Гороховом Поле цел.

Краткая записка оставшимся в целости зданиям в Москве.

От Никитских и до Тверских ворот – восемь домов; от них вниз до Охотного Ряда – большая часть строений целы. Равно Малая Дмитровка, Кузнецкая, Лубянка, часть Сретенки, Мясницкая, Покровка, Воспитательный дом, Шереметева странноприимный дом, вся почти линия от Тверских до Покровских ворот, также по левой стороне от них, около Харитония в Огородниках, на Гороховом Поле и дом графа Разумовского остались целы (С. 798).

Таким образом, сообщение о «матери Наполеона» взято Львом Толстым из источника, сомнительность которого была для него явна. Но оно корреспондировало с условным типом француза, данным Львом Толстым. Поэтому он в корректуре еще усиливает это место.

…В том месте, где Наполеон думает, что он посвятит богоугодные заведения своей матери, после слов нет просто: à ma mère, надо прибавить, думал он, как думали все французы, непременно приплетающие mère, и ma pauvre mère ко всем тем обстоятельствам жизни, где они хотели быть патетичны (Апостолов Н. Л. Толстой и П. Н. Бартенев // Толстой. Памятники творчества и жизни. М., 1920. С. 178).

Таким образом, все сообщение сводки чрезвычайно подозрительно. Я не проверил только первого, хотя и утверждение о морозе 18 сентября тоже чрезвычайно подозрительно.

Но это место необходимо Толстому потому, что сентиментальный француз, думающий о своей матери, уже был введен Толстым как протекающий образ и был закреплен в мыслях француженки m-elle Бурьен.

M-elle Bourienne в этот вечер долго ходила по зимнему саду, тщетно ожидая кого-то и то улыбаясь кому-то, то до слез трогаясь воображаемыми словами pauvre mère, упрекающей ее за падение (Толстой. Война и мир. Т. I).

Место, взятое из плохо проверенного источника, попало в полосу наибольшего благоприятствования.

Впоследствии, рассматривая появление Пьера на Бородине в штатском костюме, мы покажем, как исторический намек, опираясь на литературную традицию, развертывается в целую картину, причем данное положение реализуется до конца и «штатский» человек оказывается «человеком в штатском».

Я должен сделать оговорку: «Война и мир» для Толстого полная и безусловная удача, поэтому мы не судим Толстого и не упрекаем его в чем-нибудь, а только выясняем обстановку этой удачи. Но так как у нас часто относятся к литературным произведениям как к историческим источникам, не учитывая деформирующей силы художественной формы, всей механики творчества и первоначальной целевой установки автора, то нужно дать несколько указаний на то, что историческим источником или средством для познания по истории двенадцатого года «Война и мир» ни в коем случае служить не может.

В следующих главах я выясню, каким способом пользовался Толстой тем материалом, который у него был на руках.

Сейчас же я приведу только пример деформирующей силы определенного положения: Гёте указывал (в разговоре с Эккерманом), что у Шекспира в «Макбете» леди Макбет оказывается одновременно и имеющей детей, и не имеющей детей, причем один раз неимение детей нужно было для характеристики чудовищной женщины, а другой раз – имение детей нужно было для контраста.

…Когда леди Макбет подбивает своего мужа на убийство, то говорит: «Я кормила грудью детей». В дальнейшем развитии действия, когда Макдуфф получает известие о гибели своей семьи, он с дикой яростью восклицает: «У него нет детей». Эти слова Макдуффа противоречат словам леди; но Шекспир об этом не заботился. Он заботился о силе каждой данной речи, и как леди Макбет, чтобы придать своим словам больший вес, должна была сказать: «Я кормила грудью детей», так ради той же цели Макдуфф говорит: «У него нет детей». Вообще не следует понимать в слишком уж точном и мелочном смысле слово поэта или мазок живописца (Разговоры Гёте, собранные Эккерманом. Т. I. С. 340).

Точно так же у Льва Николаевича Толстого Наполеон, сидящий перед портретом римского короля (своего сына), – итальянец, и тот же Наполеон через несколько страниц, ждущий депутацию бояр, оказывается типичным французом.

Толстой, конечно, знал историю Наполеоновских войн, но ему нужно было доказать в описании Бородина, что Бородино было не похоже ни на какое другое сражение, и он дает изумление Наполеона перед упорным сопротивлением русских и перед тем, что так долго не решается судьба сражения.

…Прежде, после двух-трех распоряжений, двух-трех фраз, скакали с поздравлениями и веселыми лицами маршалы и адъютанты, объявляя трофеями корпуса пленных, des faisceaux de drapeaux et d’aigles ennemis, и пушки и обозы, и Мюрат просил только позволения пускать кавалерию для забрания обозов. Так было под Лоди, Маренго, Арколем, Иеной, Аустерлицем, Ваграмом, и так далее, и так далее. Теперь же что-то странное происходило с его войсками (с. 310–311).

Вот как на это реагирует историк:

…Под Иеной и Аустерлицем, действительно, почти так было; но так не было ни при Лоди, ни при Маренго, ни под Арколе, ни под Ваграмом.

Под Лоди дело ограничивалось простым форсированием переправы во время преследования армии Болье, не имевшим никаких решительных результатов.

…Под Ваграмом так же, ни множества трофеев, ни корпусов пленных взято не было… Что же касается до Маренго и Арколе, то под Маренго Наполеон с самого начала даже потерпел поражение, то есть после упорного боя принужден был начать отступление…

…Наконец, сражение при Арколе было одним из самых неудачных в продолжение всей военной карьеры Бонапарта.

После сказанного нельзя не сделать предположения, что автор составил себе понятие о сражении при Арколе по банальным гравюрам, а о Лоди, Ваграме и Маренго по историческим… романам французских борзописцев. Мы далеки от того, чтобы упрекать в этом художника; но зачем же с такими познаниями напускать на себя вид человека в деле компетентного, судьи непогрешимого? (Витмер А. 1812 г. в «Войне и мире». С. 107–109.)

Конечно, возможно возражение, что Л. Н., не имея многих книг у себя дома, мог читать их в библиотеке; но вот выписки из его собственных сообщений о пребывании его в библиотеке.

1864 г. 2 декабря.

…Сегодня утром я диктовал немного Тане, читал книги для романа и перебирал бумаги из Архива, которые, по протекции Сухотина, они приносят на дом. Но несмотря на богатство материалов здесь или именно вследствие этого богатства, я чувствую, что совсем расплываюсь, и ничего не пишется (Письма графа Л. Н. Толстого к жене. С. 29).

1864 г. 7 декабря.

…Я ужасно нравственно опустился эти последние три дня; ничего не делаю, даже не съездил в библиотеку, куда мне нужно, ни к Каткову переговорить о романе, а с утра до вечера шляюсь по комнатам и уныло слушаю невеселые, 50‑е шуточки Александра Михайловича (Там же. С. 33).

1864 г. 8 декабря.

…В Архиве почти нет ничего для меня полезного. А нынче поеду в Чертковскую и Румянцевскую библиотеки (Там же. С. 36).

1864 г. 8 декабря.

Завтра намерен идти в Румянцевскую публичную библиотеку, а вечером дома и писать (Там же. С. 39).

1866 г. Вторник, 15 ноября.

После кофе пошел в Румянцевский музей и сидел там до 3‑х, читал масонские рукописи, очень интересные. И не могу тебе описать, почему чтение нагнало на меня тоску, от которой не мог избавиться весь день. Грустно то, что все эти масоны были дураки (Там же. С. 61).

1866 г. Среда, 16 ноября.

С утра пошел в Румянцевский музей. Чрезвычайно интересно то, что я нашел там. И второй день не вижу, как проходят там 3–4 часа. Это одно, чего мне, кроме Берсов, будет жалко в Москве (Там же. С. 61).

Может быть, Лев Николаевич еще несколько раз был в библиотеке, но самое характерное в его цитатах это то, что Лев Николаевич не видит, «как проходят 3–4 часа». Это изумление перед четырехчасовым пребыванием два раза в библиотеке показывает, что для человека библиотека непривычна.

Относительно сбора материала Львом Николаевичем Толстым специально мы имеем одно показание:

Во время печатания этого произведения Л. Н. заходил в Чертковскую библиотеку. Однажды он попросил меня разыскать все, что печаталось о Верещагине, который в двенадцатом году был отдан Ростопчиным народу на растерзание как изменник. Помню, я собрал множество рассказов об этом собрании, газетных и других, так что пришлось поставить особый стол для всей этой литературы. Л. Н. что-то долго не приходил, а когда пришел и я указал на литературу о Верещагине, то он сказал, что читать ее не будет, потому что в сумасшедшем доме встретил какого-то старика, очевидца этого события, и тот ему рассказал, как это происходило (Из книги «О Толстом». Статья Н. П. Петерсона «Из записок бывшего учителя». С. 261).

Как видите, Лев Николаевич не использовал предложенный ему материал; может быть, это произошло оттого, что Лев Николаевич боялся изобилия материалов, как он писал: «Именно вследствие этого богатства, я чувствую, что совсем расплываюсь, и ничего не пишется».

Материал, полученный Толстым от сумасшедшего старика, вероятно, остался им не использован или использован в вариантах. Нужно отметить, что вообще варианты у Льва Николаевича Толстого более похожи на его биографические источники и на литературные параллели, чем <на> то, что он оставил в окончательном тексте своего романа.

Я сделаю небольшое отступление. Толстой пользовался не только не очень большим материалом, но он пользовался материалом традиционным.

Книжка И. Р. (Ильи Радожицкого) «Походные записки артиллериста с 1812 по 1816 год» была источником и для Толстого, и для Загоскина. Сегюр просто введен Загоскиным как действующее лицо. Взрыв Долоховым – Фигнером порохового погреба в Москве есть в книге Радожицкого, есть он у Рославлева, есть у Толстого, но только в забракованном варианте. Поэтому, может быть, изустный рассказ сумасшедшего старика и дал какие-то черты убийства Верещагина, которые мы не находим в романе, но то, что мы читаем в каноническом тексте, разлагается на тот печатный материал, который находился в руках в Толстого в его небольшой библиотеке. Даже деталь – синий цвет шубы Верещагина – могла быть взята Толстым у Загоскина. Работает же описание убийства Верещагина не историческим материалом, а художественным приемом, найденным Толстым во время писания романа и годящимся для обновления даже небольшого и ненового материала. Прием вытеснил у Толстого в романе материал, и материальность романа чем дальше, тем более иллюзорна. В следующих главах этот вопрос будет подробно разработан; остановимся также на выяснении, какую работу выполняют детали, вносимые Толстым в его произведение.

Легенда о большом количестве находившихся в распоряжении Толстого материалов объясняется, во-первых, его собственным добросовестным заблуждением, потому что он думал, что пятьдесят названий – это много, а во-вторых – тем, что людям, пишущим о Толстом, хотелось снабдить его всеми хорошими качествами и они не столько его описывают, сколько хвалят, поэтому и возникают совершенно необоснованные легенды.

У Гусева в книге «Толстой в расцвете художественного гения» (с. 48) есть следующее место:

Драгоценнейшим материалом для своей работы считал Толстой газеты 1812 года. Он много хлопотал, чтобы где-либо достать их себе в деревню, но безуспешно. Наконец, в «Московских ведомостях» появилось объявление такого приблизительно содержания: «За 2000 рублей серебром желают приобрести полный экземпляр „Московских ведомостей“ со всеми к ним приложениями. Доставить на Тверскую в номера Галяшкина». Неизвестно, имело ли успех это объявление.

Объявления этого не существует; во всяком случае при перелистывании «Московских ведомостей» оно не обнаружено, несмотря на то что просмотрены и год, и два, и три.

Все утверждения Гусева основаны не на объявлении, а на заметке об объявлении, которую мы и приводим:

КАК ПИСАЛАСЬ «ВОЙНА И МИР»46(Маленькая историческая справка)

Как внимательно относился Л. Н. Толстой к собиранию материала для романа «Война и мир», можно судить отчасти по следующему случаю.

За год или за два до появления в свет этого романа было напечатано объявление приблизительно следующего содержания:

«За 2000 рублей серебром желают приобрести полный экземпляр „Московских ведомостей“ со всеми к ним приложениями. Доставить на Тверскую в номера Галяшкина (теперь это дом Фальц-Фейна)».

Я показал тогда эту публикацию А. Н. Плещееву и от него я узнал, что «Ведомости» за 1812 год требуются для гр. Л. Н. Толстого, который пишет роман «Война и мир» (Бочаров Н. Русское слово. 1903. 28/VIII. № 237).

Из него мы видим, что как будто бы когда-то было какое-то объявление (не найденное). Адрес указан фантастический: не толстовский и не берсовский; но самое главное, что у Толстого до издания «Войны и мира» не было двух тысяч серебром. Вот приблизительно характеристика его денежных дел:

1866 г. 27 сентября.

Я занимаю 1000 рублей у Перфильева и потому буду богат и куплю и шапку, и сапоги, и все, что велишь. Знаю, что ты рассердишься на то, что я занимаю. Не сердись, я занимаю затем, чтобы это первое время зимы быть свободным и нетревожимым денежными делами, и с этой целью намерен эти деньги беречь как можно и иметь их только на то, чтобы знать, что есть деньги, чтобы расчесть невыгодного и лишнего человека и т. п. (Письма Л. Н. Толстого к жене. С. 52).

Этих рабочих, которых нужно было рассчитывать на занятые деньги и которые получали в год (женщины) 12 рублей, их-то все-таки было трудно рассчитать. Итак, у Толстого к этому времени таких денег не было, но если бы они и были, как они были у него после напечатания романа, то Лев Николаевич вряд ли бы направил их на покупку газеты, комплекты которой, очевидно, могли быть материалом не только для «Войны и мира», но и для истории восемнадцатого-девятнадцатого веков.

Семнадцать тысяч книг толстовской библиотеки – главным образом книги дареные, а при покупке книг разговор был другого характера. Приводим другой пример. Страхов покупает несколько книг и пишет следующее:

5 февраля 1876 г. Петербург.

С книгами, которые я Вам раньше послал и теперь посылаю, Вы можете поступить, как угодно. Хотите – оставьте их у себя, хотите – пришлите назад. Юм французский стоит 1 р. 50 к.; Юм английский – 1 р.; Бэкон – 3 р. Из прежних книг, если Вам не нужен Григорьев (со всеми непристойностями, которые я, помню, вписал), то пришлите при случае (Толстовский музей. Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. 1870–1894 гг. С. 76).

Через десять дней Толстой возвращает ему книги:

15 февраля 1876 г. Ясная Поляна.

Очень благодарен Вам, дорогой Николай Николаевич, за присылку книг, денег, статьи и за письмо. Юма французского я пришлю назад, если Вам не неудобно (Толстовский музей. Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. 1870–1894 гг. С. 77).

Таким образом, возвращение книги ценою в полтора рубля все-таки стоило двух строк письма.

В другой раз Толстой заказал Страхову пословицы Даля; к сожалению, мы имеем не письма Толстого, а ответы Страхова. Вот первый отрывок:

17 октября 1877 г. Петербург.

Пословицы оказываются делом нелегким. Даль продается по 15 рублей, так как все издание разошлось. Оказывается, что это одни из самых любимых русскими читателями книг и за бесценок их не купишь. Издание Заикина считается хорошею книгою; я заплатил в магазине 1 р. 50 к. (Письма Н. Н. Страхова Л. Н. Толстому. С. 133).