Виктор Борисович Шкловский Собрание сочинений. Том 4. Быт

Юрию Тынянову

Приношу благодарность товарищам, помогшим мне в моей работе:

В. В. Тренину, с которым вместе мы прошли все этапы написания книги, Л. Я. Гинзбург, сделавшей для меня сверку толстовского текста с Тьером, М. Никитину, просмотревшему Михайловского-Данилевского.

Юрия Тынянова, Осипа Брика, Бориса Эйхенбаума благодарю за ряд указаний.

Роману Якобсону привет.

Предисловие

В начале своей книги я должен сделать несколько оговорок. Эта книга – не юбилейная. Юбилей же обычно состоит в безотчетном прославлении и принятии писателя, изолированного от своей эпохи, как определенного эстетического целого. Это неправильно.

Толстой 60‑х годов ближе связан с Боткиным 60‑х годов, чем с Толстым 1910 года.

Толстой создан своим временем, и он удачник из своей семьи.

Тентетников, по мнению Чичикова, в своей деревне мог бы писать историю отечественных генералов. Это было, очевидно, типовым или типообразным занятием ученого дворянина в деревне.

Гениальный Толстой эту книгу написал. Связь Льва Николаевича с его временем, с бесчисленными книгами, изданными, по словам Толстого, «иждивением правительства», увлекла меня, и я посвятил большую часть своей работы выяснению вопроса связи Толстого с его классом. Это увлечение объясняется влиянием на меня нового, непривычного для меня материала. Менее отчетливо удалось провести мне в моей работе вопросы жанра.

Факт должен быть принят жанром. Здесь нет никакого идеализма, мы знаем, например, что в Англии работают старые машины; к качеству товара, производимого на них, привык потребитель, и хотя можно поставить новые машины, более продуктивные, но машины (жанр) не меняются. Попадая в литературу, факт глубоко деформируется в самой своей тематике, попадая в систему и окрашиваясь эмоциональным тоном ряда. Возьмем пример: Лев Николаевич Толстой свою еще не опубликованную целиком биографию начинает рассуждением о том, что ее можно написать различными способами, например в стиле исповеди Руссо, и тогда это будет соблазнительная книга, и тут же упоминает о том, что первый раз он описал свое детство в стиле Стерна и Тепфера.

Еще не опубликованная толстовская биография литературно очень высококачественна, но, конечно, большое умение автора в ней не освобождает его от изменения материала. Отрывок написан Львом Николаевичем с выделением деталей. Берется какая-нибудь деталь и проводится через большой отрывок, который ею как бы инструментируется. Целый отрывок жизни мальчика то уравнивается запаху орехов, то на первый план выводятся восхитительные мыльные пузыри на руках моющейся бабушки. Таким образом, и это последнее слово у Льва Николаевича о своем детстве является всего только последним словом его литературного умения.

Приведу еще пример. Мы все знаем знаменитый рассказ Толстого о «муравейных братьях и о зеленой палочке», где детская игра через ассоциации с масонством, отмеченная самим Толстым, доводится до какого-то благородного заговора в пользу мира.

У Бирюкова рассказ о «муравейных братьях» приводится дважды, причем, вероятно, это объясняется тем, что цитата не совсем выходила.

Приведу вторую цитату и обращаю внимание особенно на ее конец:

Выражалось это чувство вот как: мы, в особенности я с Митенькой и девочками, садились под стулья, как можно теснее друг к другу. Стулья завешивали платками, загораживали подушками и говорили, что мы «муравейные братья», и при этом испытывали особенную нежность друг к другу. Иногда эта нежность переходила в ласку, гладить друг друга, прижиматься друг к другу, но это было редко, и мы сами чувствовали, что это не то, и тотчас же останавливались (Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого. Берлин, 1921. Т. I. С. 94).

Это совершенно не так невинно, как можно подумать. И Толстой, со своей ранней сексуальностью, конечно, это понимал.

Разгадаем фразу: «Прижимались друг к другу».

…В эту эпоху жизни совершенно постепенно, само собой, невольно появляется влечение к другому полу. Оно выражается в стремлении к прикосновению (напр., к объятиям) без прямого участия половых органов уже до настоящей половой зрелости (Сборник «Сексуальная педагогика». М.: Берлинский центральный институт воспитания, 1926. С. 18).

Точно так же и стегание молодым Толстым самого себя веревкой тоже может быть разгадано не как религиозное истязание, а как эротическое. И Лев Николаевич с громадной привычкой к анализу, конечно, знал эти две разгадки душевного состояния, тем более что прямые ответы он мог бы найти у Руссо, но он написал свою книгу в определенном жанре и выбрал жанр как систему определенной деформации материала, не пожелав написать другую, соблазнительную книгу. Поэтому не нужно думать, что простая установка известных истин, например указание на то, что Толстой был помещик, что Толстой был «военный», могли бы объяснить толстовское творчество. Здесь сказался спрос литературной истории, которая позволила некоторым чертам толстовского характера осуществиться в литературе.

Тот материал, который привожу я, несколько противоречит основным толстовским легендам, но он предварительно должен быть проверен на новом материале, еще не опубликованном. Это – одно из предисловий к 96-томному изданию Толстого, материал которого, к сожалению, мне, не по моей вине, неизвестен, и поэтому я предлагаю всю свою книгу только как материал для обсуждения.

Я думаю, что дневники Толстого покажут нам всю разницу между писателем и человеком и сложность закона стилевого превращения материала.

Глава первая. Л. Н. Толстой в эпоху написания «Войны и мира»

Тот человек, о котором я буду писать сейчас, – это не просто Лев Николаевич Толстой, а это – Лев Николаевич Толстой 60‑х годов. Тот самый Толстой, от которого другой, позднейший Лев Николаевич, отказывался. И люди, которые уважают Льва Николаевича Толстого и безусловно его принимают, должны сказать себе, какого именно Толстого они принимают. Безусловно принятый Лев Николаевич Толстой – явление более позднее.

Так делали либералы начала ХX века. Еще Михайловский принимал Толстого постольку поскольку, и традицию его в своей статье восстанавливал Плеханов:

Прежде, скажем, в эпоху покойного Михайловского, Толстого любили передовые русские люди именно только «отсюда и досюда». И это было гораздо лучше (Плеханов Г. В. Статьи о Л. Толстом. М.: ГИЗ, 1923. С. 70).

Итак, напомним о времени.

Шло так называемое освобождение крестьян. В более далеком прошлом было Крымское сражение и восстание Польши. Сознание неустойчивости положения было общее в дворянском обществе.

Шли шестидесятые годы – время реформ под угрозой революции, уже не предчувствуемой, а твердо знаемой. Бакунин ждал ее назавтра… это было неверно. Но вот 24 июля 1860 года А. В. Головнин из села Гульки (нужно только предупредить, что этот Головнин вскоре стал министром народного просвещения) пишет:

Признаюсь, что будущее кажется мне крайне беспокойным… Что же делало правительство в то же самое время, для этих же мест взамен всех податей? Ничего для церкви, которая существовала народными приношениями (свечной сбор), ничего для народного просвещения, ничего для дорог, так как они находятся в том же положении, в котором они находились во времена нашего предка Рюрика. А так как каждая несправедливость всегда наказывается, то я уверен, что наказание это не заставит себя ждать. Оно настанет, когда крестьянские дети, которые теперь еще только грудные младенцы, вырастут и поймут все то, о чем я только что говорил. Это может получиться в царствование внука настоящего государя… (писано в начале царствования Александра II).

Вопрос о крестьянстве, о его революционном настроении был очень злободневен. Именно поэтому Л. Толстой о нем не писал. Он вытеснил предчувствие бунта изображением его подавления. Дворянин Ростов легко разогнал крестьян. Н. Ростов здесь идеальный исправник. Этот административный способ ликвидации беспорядков был отмечен как дворянская и чиновничья мечта еще Гоголем.

На это полицеймейстер заметил, что бунта нечего опасаться, что в отвращение его существует власть капитан-исправника, что капитан-исправник, хоть сам и не езди, а пошли только на место себя один картуз свой, то один этот картуз погонит крестьян до самого места их жительства.

Фет – мировой судья – с горем рассказывает о том, как он быстрыми распоряжениями об аресте прекратил забастовку на железной дороге и как потом оказалось, что поступил он по закону неправильно. Дадим ему слово:

…в 8 часов вечера, в чудесный июньский день, вошел уже к орловскому прокурору, которого застал за семейным чайным столом. Когда я вкратце изложил ему свое дело, он с воодушевлением воскликнул: «Вы поступили прекрасно, энергично и разумно! – и прибавил как бы про себя: Но незаконно».

…Бегу к губернатору.

Орловским губернатором на этот раз был мой давнишний знакомый и приятель Логинов.

– Как я рад! – воскликнул входящий Логинов. – Садитесь, будем чай пить.

Я объяснил ему дело.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Общественное сооружение и явное сопротивление властям. Я обязан дать вам в помощь военную команду; на это прямой закон, я вам сейчас его покажу, – продолжал он, направляясь к книжной полке и снимая толстый том.

Порывшись некоторое время, он сказал уже минорным тоном: «А ведь я должен вам сказать предосадную вещь: команда высылается только в случае сопротивления при сборе казенных податей. А в данном случае я оказываюсь бессильным».

Дело кончается вздохом.

Я отпустил их, и на другой день все рабочие с Золотаревской трубы разбежались (Фет А. Мои воспоминания. Ч. II. С. 140–152).

Вот эта самая жажда непосредственного действия и выразилась в поступке Николая Ростова. Поэтому он так болезненно ощущался современниками, и современники связали Николая Ростова еще тогда с исправником (см. «Искра» 1869 г.; текст и рисунки М. Знаменского (Василия Курочкина)).

Организационно это вылилось впоследствии в институт земских начальников.

Обычно говорят о том, что Лев Николаевич Толстой, несмотря на то что он был помещиком, и крупным помещиком, смог создать «Войну и мир». Это неверно.

Лев Николаевич именно поэтому и смог создать «Войну и мир», т. е. эта вещь создана особенностями его психики, его способа хозяйствовать, его манеры жить. Лев Николаевич Толстой – самый помещичий писатель. Другое дело, как были прочтены его произведения через много лет. Здесь мы попытаемся рассказать, что представлял собой в это время Лев Николаевич Толстой.

Прежде всего – Лев Николаевич не профессиональный писатель. Ко времени появления «Войны и мира» Толстой переживал период литературного упадка. Вообще он проходил в русской литературе стороною, но к шестидесятым годам этот писатель, которого всегда, упоминая, оговаривали как явление забытое или как явление, не отмеченное критикой, этот писатель был забыт на самом деле. Лев Николаевич ревновал к своей литературной славе. Об этом он сам пишет так:

…Репутация моя пала или чуть скрипит, – и я внутренно сильно огорчился; но теперь я спокоен, – я знаю, что у меня есть, что сказать, и силы сказать сильно; а потом, что хочешь, говори, публика (Бирюков. Биография. Т. I. С. 347).

К стр. 45. Глава I

Рисунок из журнала «Искра» 1869 г. № 5. Карикатура относится к серии пародий на «Войну и мир» – «литературно-рисовальное попурри М. Знаменского» (Василия Курочкина). Рисунок восстанавливает традиционную вытесненную Толстым тему бедности русской деревни. Под иллюстрацией в журнале был текст:

Покончив с Москвою на время, хочу повести вас в деревню. Не бойтесь, настолько эстетику знаю, что чувство изящного я не нарушу – не патриот я, избушек мужицких показывать вам не намерен. Герои мои покрупнее.

PS. Разве уж выйдет случай такой, что барские ручки работы запросят насчет зуботычин – ну тогда и крестьяне на сцену!

К стр. 46. Глава I

Из того же журнала, того же автора, напечатана в № 15 за 1869 г. Карикатура любопытна использованием толстовского приема передачи через героя. Сам Толстой использовал Лаврушку для снижения Наполеона, карикатурист распространил Лаврушку-пересказчика на передачу Николая. Текст под карикатурой:

Я так полагаю, «что весь мир разделен на два неравные отдела. Один – наш Павлоградский полк, а другой – все остальное». С эфтим и их с-во граф Ростов согласны. А все в мире разделяется на три темпа. Сие последнее они от того говорят, что оченно к музыке пристрастны, и когда им в Москве удалось взять втору в терции высокой ноты, то в душе их тронулось что-то лучшее, что только было в душе их, и тут они подумали, что можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым.

Одначе мой барин Денисов поехал насчет провианту переговорить и встретимши там чиновника провиянтского и там сейчас же, «как ты нас с голоду моришь?!» «А… распротакой, сякой», и начали катать. Тогда их отдали под суд, и они сделались через энто самое несчастными.

Его тетка в том же периоде отмечает неуверенность Льва Николаевича. И совпадение этих двух показаний чрезвычайно характерно:

…В эту зиму он приносил нам иногда кое-что из своих неизданных сочинений. Так, например, «Семейное счастье», «Три смерти» были впервые читаны у нас. Читал он плохо, застенчиво, – и благодушно выслушивал всякое замечание. Скрывал ли он свое самолюбие или его еще тогда не было, – кто может сказать?..

Всего вероятнее, что в то время он смотрел еще на себя, как на дилетанта-писателя, сам не ожидая, что из него выйдет.

Иначе, как мог бы он беспрестанно увлекаться совершенно посторонними предметами… (Толстовский музей. Т. I. С. 14).

Итак, пункт 1‑й – писатель-дилетант, не профессионал.

Профессионализм Льва Николаевича – явление более позднее, чем начало работы над «Войной и миром». В эпоху «Анны Карениной» Лев Николаевич уже профессионал. С этим моментом совпадает изменение его общественной установки и «роман» с Михайловским. Но в той своей части, в которой Л. Н. и является писателем, Лев Николаевич не просто писатель, а военный писатель, как оценивают его все современники. О Толстом как о военном писателе пишут самые разнообразные люди: Дудышкин, Сычевский и т. д. и т. д.

Лев Николаевич хотел даже издавать военный журнал, причем чрезвычайно преувеличил количественную значимость военного сословия. Для него военные – половина читательской публики.

В письме к Н. А. Некрасову, написанном Толстым, когда судьба его журнала уже решилась и об этом узнал и сам Л. Н., говорится, что

основная мысль этого журнала заключалась в том, что ежели не бо́льшая часть, то верно бо́льшая половина читающей публики состоит из военных, а у них нет военной литературы, исключая официальной военной литературы, почему-то не пользующейся доверием публики и потому не могущей ни давать, ни выражать направления нашего военного общества. Мы хотели, – пишет он, – основать листок, по цене и по содержанию доступный всем сословиям военного общества, который бы, избегая всякого столкновения с существующими у нас военно-официальными журналами, служил бы только выражением духа войск (Толстой – 1850–1860 / Ред. Срезневского. Л.: Изд. Академии наук СССР, 1927. С. 35).

Тема Севастопольских рассказов сперва была темой для группы военных писателей, она выражала необходимость сословия писать. Стихотворение, вышучивающее русские неудачи, скомпрометировало имя Л. Н., и в журнале ему было отказано.

Элемент военности и сдвинул Толстого, вероятно, при выборе темы. Он хотел писать нечто историческое, причем начал двигаться вдоль истории, от декабристов назад. От декабристов к преддекабристам, т. е. к военным людям 12‑го года и от 12‑го года к 1805 году с мотивировкой, что ему неудобно писать о победах, не написав предварительно о поражениях.

Отношение 12‑го года к восстанию декабристов для Толстого не отношение причины к следствию, потому что у Л. Н. его офицеры за границей не реагируют на окружающий мир. Николай Ростов разделяет всю вселенную на Павлоградский полк и все остальное, что резко осмеивали карикатуристы. Это деление неверное для эпохи Л. Н. Толстого.

Обычно упрекают Л. Н. в том, что он делал людей 12‑го года слишком сложными, что они слишком много знают. Об этом много писал Константин Леонтьев.

Это верно отчасти потому, что люди «Войны и мира» – это люди Крымской кампании, берущие реванш в истории. Но с другой стороны – герои Толстого проще своих исторических прототипов: беднее и глупее.

Скромный Радожицкий – артиллерист, выигравший своей батареей сражение и знающий об этом, – сложнее Тушина. Радожицкий не имеет крепостных крестьян, но он не такой маленький забитый человек; он читал Шиллера, Гёте, он понимает, как бедна Россия, и, возвращаясь обратно домой, чувствует если «не гнев, то сострадание».

Лев Николаевич эти моменты взаимоотношения русских с заграницей вытеснил из своего романа, и поэтому Денису Давыдову у него незачем вспоминать о Тугендбунде и нечего с ним спорить, он его не заметил. Тут важно сказать, что Васька Денисов любопытнейший пример толстовского снижения. Денис Давыдов, переписывающийся с Вальтер-Скоттом, теоретик партизанской войны, друг Пушкина, скептик в истории (смотрите его отношение к легенде «О девице-кавалеристе»), этот Денис Давыдов не принял бы в свою компанию Ваську Денисова.

Итак, выбор темы 12‑го года был подсказан не только реваншными соображениями Льва Николаевича, но и явно военными интересами. Формулирую еще раз: «Войну и мир» писал писатель-дилетант, он же военный писатель. Это был человек отдельный от своей эпохи, правда, живущий в ней, но отдельно, со своей отсталой группой. И ему человек с купеческими интересами, Боткин, должен был многое объяснить в смысле происходящего.

Иностранец с острым взглядом по карточке замечал отличие Толстого от современных ему писателей:

…На одном портрете 1856 года он изображен среди группы писателей – Тургенева, Гончарова, Островского, Григоровича, Дружинина. Рядом с их непринужденными фигурами он поражает своим аскетическим, грубым видом, костлявым лицом, впалыми щеками, угловато сложенными руками. Он стоит в офицерской форме позади этих писателей, и кажется, что он скорее сторожит этих людей, чем принадлежит к их компании: так и кажется, что он собирается отвести их обратно в тюрьму (Сюарес. Толстой. 1899).

Постоянные ссоры Тургенева с Толстым – это ссоры людей, которые живут одновременно, но как будто бы принадлежат к разным эпохам.

Перед смертью профессиональный писатель И. Тургенев обратился к Толстому с профессиональным трогательным призывом – писать.

Мы знаем холодный отстраняющий ответ Толстого в словах, сказанных им через много лет.

Почему великий писатель земли русской? Почему не воды? Я никогда этого не мог понять! (Лев Толстой в последние годы его жизни. С. 202.)

Итак, отставной военный небольшого чина вернулся в свое имение. Для нас Лев Николаевич – граф и большой писатель, и поэтому мы воспринимаем его как помещика, крупного по быту, но житье в имении Толстых было гораздо тише. Пустели дворянские усадьбы. Брат Льва Николаевича, Николай Николаевич, жил совсем скромно среди диванов с ситцевой обивкой и мух и мешал свой салат железным ножом, черня его окисью железа. Сергей Николаевич жил в Пирогове, и там было запустение.

Гораздо позднее, осматривая Ясную Поляну, хитрый Розанов точно определил отношение быта Льва Николаевича Толстого к тому быту, который описывал граф Толстой.

Я еще раз посмотрел на пустые, далекие от великолепия комнаты. Здесь не стала бы танцевать Анна Каренина (Розанов В. Поездка в Ясную Поляну. С. 296).

Братья Толстые жили дружно. Они ездили друг к другу в желтой коляске. Откуда эта коляска? Мы знаем. Она описана в первом томе бирюковской биографии как карета бабушки. Желтая она была потому, что тогда (во время бабушки) других не было (Бирюков. Биография. Т. I. С. 28).

Эта же коляска описана Фетом:

…его желтая коляска, запряженная тройкою серых, нередко останавливалась перед нашим крыльцом.

Не могу пройти молчанием этого экипажа, которого никак не могу в воспоминании отделить от прелестной личности его владельца. Хотя мы и называли этот экипаж коляской, но это была скорее большая двухместная пролетка без верха, но с дверцами, повешенная на четырех полукруглых рессорах. Коляска эта явилась на свет в те времена, когда желто-лимонный цвет был для экипажей самый модный и когда экипажи делали так прочно, что у одного, даже многолетнего поколения не хватало сил их изъездить. Блестящим примером тому могла служить наследственная Никольская коляска, у которой все четыре рессоры самым решительным образом подались вправо, так, что левые колеса вертелись на виду у седоков, тогда как правые были скрыты надвинувшимся на них кузовом, и кучер сидел на козлах не против коренной, а против правой пристяжной. Раза с два приходилось мне впоследствии проехать с Н. Н. Толстым в этой коляске на почтовых под самую Тулу и обратно, и не было примера утраты малейшего винта или гайки. Я как-то заметил Н. Н., что его коляска – эмблема бессмертия души. С тех пор братья Толстые иначе ее не называли (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 238).

Эта коляска не случайна. Она изображает отсталость быта, выключенность отдельных участков России из ее общего хода. Фет – помещик вновь заводящийся, когда едет мимо железной дороги, едет на таком же мастодонте:

В виду возможности переезда по летнему пути, я еще с осени купил старинный четвероместный дормез, каких при железных дорогах и менее выносливых лошадях теперь уже не делают, – с раскидными постелями, с большим зеркалом, выдвигающимся на место передних стекол, со всевозможными туалетными приспособлениями и ревербером для ночного чтения. К счастью нашему, нам приходилось ехать по Тульско-Орловско-Харьковскому шоссе, и доведенные до изнеможения почтовые были в состоянии везти четверкой громоздкую, но легкую на ходу карету без затруднения (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 325).

Такая коляска, таким образом, была как будто гербом определенной культурной группы, и тут, конечно, сказывалась и старомодность вкусов и отсутствие денег, тем более что к коляскам не было и хомутов.