Виктор Борисович Шкловский Собрание сочинений. Том 4. Быт

Итак, начнем с первого периода применения материала. Князь Василий – придворный высокой марки, и на первой же странице своего романа Лев Николаевич характеризует своего героя и его язык следующим образом:

…Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды.

В первых же главах и Болконский охарактеризован как comme il faut. Толстой сам признавался, что Андрей Болконский в первых частях un home comme il faut.

…Я помню, что порадовался, напротив, вашему суждению об одном из моих героев – князе Андрее – и вывел для себя поучительное из вашего суждения. Он однообразен, скучен и только un home comme il faut во всей 1‑й части. Это правда, но виноват в этом не он, а я (Письмо Л. Н. Толстого Фету // Фет. Мои воспоминания. М., 1890. С. 107).

И эта характеристика поддерживалась такими способами:

…Le general Koutouzoff, – сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff, как француз, – a bien voulu de miu pour aide-de-camp…

Вообще герои у Льва Николаевича Толстого в «Войне и мире» делились на два разряда: на хорошо говорящих по-французски и на плохо говорящих по-французски; причем у Толстого была какая-то средняя линия произношения comme il faut, которая, очевидно, не совпадала с иллюзорно осуществленным французским произношением. По крайней мере, он иронизирует над произношением Анны Павловны Шерер.

– Eh, mon cher vicomte, – вмешалась Анна Павловна, – l’Urope (она почему-то выговаривала l’Urope как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом), l’Urope ne sera jamais notre alliée sincère.

Французы, говорящие по-французски в романе, воспринимаются Толстым не как идеал французского языка; в частности, он упрекает м-ль Бурьен в картавости, а Бонапарте в слишком отчетливой артикуляции.

– J’ai écris áma pauvre mere, – заговорила быстро, приятным, сочным голосом улыбающаяся m-lle Bourienne, картавя на р и внося с собой в сосредоточенную грустную и пасмурную атмосферу княжны Марьи совсем другой легкомысленно-веселый и самодовольный мир.

– Sire, je vous demande la permission de donner la Légion d’honneur au plus de vos soldats, – сказал резкий, точный голос, договаривающий каждую букву.

Интересно отметить здесь, что артикуляция француза вообще отчетливее и энергичнее артикуляции русского и, может быть, это уклонение от французско-русского языка и внесено здесь Толстым. Во всяком случае, Толстой использовал в характеристике наполеоновского говора общефранцузскую черту и не использовал возможность итальянского акцента.

Русский язык используется для остранения, и употребление его специально оговаривается.

Марья Дмитриевна всегда говорила по-русски.

… – Имениннице дорогой с детками, – сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом.

Плохо по-французски говорит Милорадович; причем факт этот Лев Николаевич отмечает даже в бою, вдвигая эту характеристику в описание Михайловского-Данилевского.

Здесь недовольство человеком, который хочет говорить «так, как мы» (см. цитату из «Детства»).

Также характерен и дежурный штаб-офицер.

…Très drôle, mon monsieur prince, – сказал дежурный штаб-офицер. (Он помнил, что по-французски как-то особенно говорится титул «князь», и никак не мог наладить.)

Плохо говорит по-французски Сперанский; причем вопрос сводится опять к выговору.

…Si vous encidagez la question sous ce pont vue, – начал он, с очевидным затруднением выговаривая по-французски и говоря еще медленнее, чем по-русски, но совершенно спокойно.

Не носит снижающей характеристики замечание Толстого о том, что старый граф Илья Ростов не обладал хорошим произношением. Он говорил

…иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека, шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать.

Интереснее языковая характеристика Долохова. Долохов, как отмечал еще Константин Леонтьев, в романе человек особенный, Толстой его не остраняет. Может быть, это объясняется богатым литературным прошлым типа Долохова и точной стандартизацией его в предшествующих вещах. Долохов по-французски говорит плохо.

Я держу пари (он говорил по-французски, чтоб его понял англичанин, и говорил не слишком хорошо на этом языке). Держу пари на пятьдесят империалов, хотите на сто? – прибавил он, обращаясь к англичанину.

Но Толстой к этому относится без укоризны. Вообще социальная характеристика Долохова основана на том, что он хотя и не был comme il faut, хотя и не был богачом, но был принят в самом лучшем обществе; он, так сказать, comme il faut honoris causa.

Эта речевая характеристика обозначает, что хотя Долохов и говорил не слишком хорошо, но все-таки он был в хорошем обществе.

В результате вторжения в роман второго языка получилась двуязычная схема романа, и Лев Николаевич начал этим пользоваться.

Выделенное слово вообще интересовало Льва Николаевича; так, он неоднократно отмечал, что люди говорят, слушая сами себя, и авторски заставляет прислушиваться к слову и читателя. Так выделяет он слово, передавая его немцу.

…Полковник, – сказал он с своею мрачною серьезностью, обращаясь к врагу Ростова и оглядывая товарищей, – велено остановиться, мост зажечь.

– Кто велено? – угрюмо спросил полковник.

– Уж я и не знаю, полковник, кто велено, – серьезно отвечал корнет, – но только мне князь приказал: «поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары вернулись скорей и зажгли бы мост»…

– Вы сказали, господин штаб-офицер… – продолжал полковник обиженным тоном.

– Полковник, – перебил свитский офицер, – надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел.

Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб-офицера, на Жеркова и нахмурился.

– Я буду мост зажигайт, – сказал он торжественным тоном…

– …Доложите князю, что я мост зажигал, – сказал полковник торжественно и весело.

– А коли про потерю спросят?

– Пустячок! – пробасил полковник: – два гусара ранено, и один наповал, – сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал.

Выделение слова подготовлено неправильным словоупотреблением немца. Читатель уже насторожился. Немецкий язык вообще вошел в роман с комической эмоциональной окраской, что является обычной функцией вкрапленной иностранной речи; для увеличения остранения иностранной речи она дается в русской обработке. В этом отношении характерен следующий кусок.

…Der Krieg muss um Raum berlegt warden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben, – говорил один.

– O, ja, – сказал другой голос, – der Zweck ist nur den Feind zu schwächen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privat-Personen in nehmen.

– O, ja, – подтвердил первый голос.

– Да, im Raum verlegen, – повторил, злобно фыркая носом князь Андрей, когда они проехали. – Im Raum-то у меня остался отец и сын, и сестра в Лысых Горах.

Действенность этой цитаты объясняется русской приставкой «то» при слове «Raum». Перебивка русской речи французской, французско-нижегородской речью, которой упрекали Льва Николаевича, сперва была дана им в бытовой характеристике, причем обычно русская речь среди французских слов употребляется как пародийная и для снижения. Это отчетливо видно у профессиональных каламбуристов Билибина и Шиншина.

… – Ну, как же, батюшка, mon très honorable Альфонс Карлыч, – говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые простые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. – Vous comptez vous faire des rentes sur l’état, с роты доходец получить хотите?

… – Connaissez vous le proverbe: «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», – сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. – Cela nous convient à merveille. Уж на что Суворова – и того расколотили à plate couture, а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, – беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.

… – Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра.

– Ils m’ont reçu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles, – заключил он.

Билибин усмехнулся и распустил складки кожи.

– Cependant, mon cher, – сказал он, рассматривая издалека свой ноготь и подбирая кожу над левым глазом, – malgré la haute estime que je professe pour le «православное российское воинство», j’avoue que votre victoire n’est pas des plus victorieuses.

Он продолжал все так же на французском языке, произнося по-русски только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть…

Пародийно дано и у князя Ипполита.

…И князь Ипполит начал говорить по-русски таким выговором, каким говорят французы, пробывшие год в России. Все приостановились, – так оживленно, настоятельно требовал князь Ипполит внимания к своей истории.

– В Moscou есть одна барышня, une dame. И она очень скупа. Ей нужно было именно два valets de pied за карета. И очень большой ростом. Это было ее вкусу. И она имела une femme de chambre еще большой росту. Она сказала… и т. д.

Так же употребляет князь Василий выражения «рап». Пользовался для остранения транскрипцией Толстой и в разговоре князя Василия с маленькой княгиней.

…Вот, по крайней мере, мы вами теперь вполне воспользуемся, милый князь, – говорила маленькая княгиня, разумеется, по-французски князю Василию, – это не так, как на наших вечерах у Annette, где вы всегда убежите; помните cette chère Annette!

– Ах, да вы мне не подите говорить про политику, как Annette!

Снижающей характеристикой отмечена и фраза Андрея Болконского.

…Па-азвольте, сударь, – сухо-неприятно обратился князь Андрей по-русски к князю Ипполиту, мешавшему ему пройти.

Но во второй части романа, вернее, во второй половине его, Толстой начинает пользоваться французской конструкцией не для характеристики героев как таковой; т. е. он начинает замечать несходность двух методов языкового мышления, которое, несомненно, существовало даже для него, сильно прокрасившего свою речь галлицизмами. В этом отношении любопытен разговор Пьера с Анатолем, к которому я предлагаю читателю отнестись с самым большим вниманием:

…Войдя в свой кабинет, Пьер затворил дверь и обратился к Анатолю, не глядя на него:

– Вы обещали графине Ростовой жениться на ней и хотели увезти ее?

– Мой милый, – отвечал Анатоль по-французски, как и шел весь разговор, – я не считаю себя обязанным отвечать на вопросы, делаемые в таком тоне.

Лицо Пьера, и прежде бледное, исказилось бешенством. Он схватил своей большой рукой Анатоля за воротник мундира и стал трясти его из стороны в сторону до тех пор, пока лицо Анатоля не приняло достаточное выражение испуга.

– Когда я говорю, что мне надо говорить с вами… – повторил Пьер.

– Ну, что, это глупо. А, – сказал Анатоль, ощупывая оторванную с сукном пуговицу воротника.

– Вы негодяй и мерзавец, и не знаю, что меня воздерживает от удовольствия размозжить вам голову вот этим, – говорил Пьер, выражаясь так искусственно потому, что он говорил по-французски.

Он взял в руку тяжелое пресс-папье и угрожающе поднял и тотчас же торопливо положил его на место.

Этот неловкий оборот: «что воздерживает меня от удовольствия» не был осуществлен фактически, потому что он был произнесен по-французски, где, по мнению Толстого, этот оборот звучал иначе. Но Толстому показалось важным отметить странность этого оборота, если он вдруг был бы осуществлен на другом языке. Это какая-то регистрация внутреннего лингвистического опыта, который был потом использован, и до этого Толстой иногда не удовольствовался введением слов другого языка, а осуществлял их для большей характеристики, переводя дословно.

Итак, для Льва Николаевича русско-французский язык стал из явления материала явлением стиля.

Чистый интерес к языковому материалу как таковому у Л. Н. Толстого вообще был очень силен, как это мы видим хотя бы из неоднократного применения зауми.

… – Этак никогда не выздоровеешь, – говорила она, под досадой забывая свое горе, – ежели ты не будешь слушаться доктора и не вовремя принимать лекарство. Ведь нельзя шутить этим, когда у тебя может сделаться пневмония, – говорила графиня, и в произношении этого непонятного не для нее одной слова она находила уже большое утешение.

…Дьячок несколько раз повторял слово соборне, которого не понимал Петя.

…Остров Мадагаскар, – проговорила она. – Ма-да-га-скар, – повторила она отчетливо каждый слог и, не отвечая на вопросы m-me Schoss о том, что она говорит, вышла из комнаты…

Конечно, во второй части романа Лев Николаевич пользуется двуязычностью, но больше осуществляя французский язык на фоне русского, т. е. не сопоставляя их рядом, а смешивая и делая это смешение очевидным для читателя. Это делается или путем передразнивания, или же путем подчеркивания галлицизмов, как это делается, например, в письме Жюли. Но самый характерный прием – это языковая характеристика Наполеона. Само собой разумеется и никем не будет отрицаться, что Наполеон говорил по-французски. Конечно, известная романная условность может позволить нам осуществить его речь целиком по-русски. Толстой осуществил Наполеона в смешанном языке, что вызвало, как мы уже показывали, возражение читателя.

Чего же добивался Толстой? Посмотрим французские фразы Наполеона. Вот как преобразует кусок истории Тьера в кусок своей прозы Толстой:

В отношении религиозном, Наполеон приказал ramener les popes и возобновить служение в церквах (Т. III. С. 122).

Ji fit chercer des popes, et les engagea à rouvrir les églises de Moscou, à y célèbrer le culte divin, à y prier même pour leur souverin légitime l’empereur Alecadre» ((V) XIV. С. 425).

Он послал за попами, и предложил им открыть московские церкви, возобновить богослужение и даже молиться за их законного государя императора Александра (XIV. С. 425).

Как видите, здесь иронически сохранен les popes. Таких примеров у Толстого можно набрать много. Это – czar, cosaque, Moscou, boyard и т. д. Дам небольшую и неполную сводку:

1) …Увидав на той стороне les cosaque и расстилавшиеся степи (les steppes), в середине которых была Moscou, la ville sainte, столица того, подобного скифскому, государства, куда ходил Александр Македонский, Наполеон неожиданно для всех и противно как стратегическим, так и дипломатическим соображениям приказал наступление, и на другой день войска его стали переходить Неман.

2) …Qu’on m’amène les boyards, – обратился он к свите.

3) Укрепление Кремля, для которого надо было срыть la Mosquée (так Наполеон назвал церковь Василия Блаженного), оказалось совершенно бесполезным.

4) …Наполеон, несмотря на то что ему более чем когда-нибудь, теперь, в 1812 году, казалось, что от него зависело verser или не verser le sang de ses people (как в последнем письме писал ему Александр), никогда более, как теперь, не подлежал тем неизбежным законам, которые заставляли его (действуя в отношении себя, как ему казалось, по произволу) делать для общего дела, для истории то, что должно было совершиться.

5) …В отношении продовольствия войска Наполеон предписал всем войскам поочередно ходить в Москву à la maraude для заготовления себе провианта, так чтобы таким образом армия была обеспечена на будущее время.

6) …Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czar. Mais ma clémence est toujours promte à descendre sur les vaincus.

Этот прием остранения чрезвычайно доходит, так как он использован в месте непосредственного столкновения Наполеона с Россией. Нам изображение Наполеона представляется карикатурой, с чем не согласны иногда французы.

Дано до 10 портретов Наполеона со щепетильной тщательностью, без всякой враждебности, без единой карикатурной черты, но через это одно, что автор воздерживается на момент от легенды, исключительный человек проваливается. Здесь прием: подробность из физических наблюдений искусно просовывается в роман и кажется несовместимой со скипетром и императорским плащом (Мельхиор-де-Вогюэ. Revue des deux Mondes. 1884. Vol. 64. P. 280).

Может быть, это вызвано тем, что в переводе пропал один из элементов воздействия – языковая ирония Толстого, и Наполеон, переведенный с французского на французский, перестал быть комичным.

В заключение должен сказать, что в момент «полевения» Толстой изменил в своем романе и количество французского языка. Вот что пишет об этом Гусев.

…Серьезные исправления, сделанные Толстым в новом издании «Войны и мира», состояли прежде всего в том, что почти вовсе исчез французский язык, которым так недоволен был Боткин, и, во-вторых, в том, что выделены были в особое приложение историко-философские и военно-исторические рассуждения автора, ранее входившие в самый текст романа и в эпилог к нему (Толстой и о Толстом. Сб. 2. С. 133).

Текст этого издания Н. Н. Гусев и предлагает считать каноничным.