- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Sirin Черная птица
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
«Раз любви он не хочет, — думала она, — любви он от меня и не дождется. А пожалеть еще пожалеет». Но мысль эта, едва вспыхнув, тут же и осела: Лили прикусила язык, запретила себе тешиться местью, потому что мстить ей было нечем и неоткуда, она была одна, без сил и без прав, и вся ее жизнь умещалась теперь в горсти у этого человека, и от одного этого знания по хребту прошла та самая тошная, ползущая дрожь.
Сколько они ехали, она не считала. Наконец карета сбавила ход, мерно качнувшись на кожаных ремнях рессор; впереди, где двигался со свитой лорд Ричард, кто-то подал знак остановиться, и до Лили долетел дробный перестук копыт по камню и окрик форейтора. Кристиан распрямился, отдернул кожаную шторку, выглянул.
— А, вот и дом, — усмехнулся он, и в желтых глазах его что-то блеснуло. — Ну что, принцесса Добро пожаловать в мой дворец.
Ответить она не успела. Король толкнул дверцу и выскочил первым, не дожидаясь, пока лакей опустит откидную подножку, и когда Лили, придерживая тяжелый дорожный подол, осторожно нащупала ногой ступеньку и выбралась из темного, пахнущего кожей и пылью нутра кареты, в лицо ей ударил порыв резкого, стылого ветра, какого не было внизу, у реки. Кутаясь в плащ, она огляделась. День догорал, низкое солнце легло на кромку гор и залило полнеба ровным, нехорошим багрянцем, и на этом кровяном свету, у самого подножия хребта, вставала каменная громада — дворец Кристиана, длинный, в три яруса высоких окон, с тяжелым ризалитом посередине, с пилястрами и рустом по нижнему ярусу, с крутыми шиферными кровлями, черными уже на закатном небе. Строили его недавно, по новой моде, по отвесу и по шнуру, со всей этой холодной, рассчитанной соразмерностью, в которой не было ни единой случайной, живой кривизны, какая бывает в старых замках, что прирастали башнями век за веком. Ничего теплого, ничего, к чему хотелось бы подойти, в этом строении не было; оно стояло не как дом, а как клетка, расчерченная по линейке и отлитая в камне, и от ровного его, безупречного устройства Лили сделалось страшнее, чем от любых ворот с коваными шипами, потому что в таком месте, поняла она, не водится ни случая, ни послабления, ни щели, в которую можно бы протиснуться.
Парадный двор, мощеный плитой и охваченный с трех сторон строгими крыльями дворца, встретил их глухой тишиной. Камень под ногами был пригнан так гладко и тесно, что башмак не находил ни щербинки, и от вылизанной этой мостовой тянуло сыростью и могильным холодом, какой стоит в склепах. У высоких дверей и вдоль фасада стояла гвардия — рослые молодцы в одинаковых синих мундирах с белыми перевязями, с фузеями у ноги, в черных треуголках, надвинутых ровно. Завидев господина, они подобрались, вытянулись, но ни один не окликнул короля громко, не шагнул навстречу с приветствием, — они только опустили глаза и застыли, и по тому, как они это сделали, Лили поняла, что слава о его нраве дошла сюда прежде самого хозяина и что боятся его тут не меньше, чем она уже начинала бояться.
Лорд Ричард соскочил с коня, бросил повод подбежавшему конюху и поспешил к Лилианне, чтобы по всей учтивости подать ей руку.
— Благодарю, — прошептала она, чувствуя, как от усталости плывет и кренится двор. Она оперлась на его рукав сильнее, чем хотела бы. Луиза тем временем сошла со своей кобылы и замерла поодаль, придерживая юбки и ожидая распоряжений.
Кристиан, однако, на невесту даже не смотрел. Едва ступив на родной двор, он заложил два пальца в рот и пронзительно, по-разбойничьи свистнул. Откуда-то из-под навеса каретного сарая отозвался раскатистый, гулкий лай, и из-под низкой каменной арки выбежал пес — огромный, черный, лоснящийся, на толстом ошейнике с бляхами, с тяжелой грудью и широкими лапами. Он понесся было к хозяину, но на полудороге сбился с шага, повел носом и круто свернул к Лили — к чужому, незнакомому запаху на своем дворе.
Сердце у нее подкатило к горлу. Зверь подошел вплотную, опустил тяжелую голову, и из глотки его пошел низкий, утробный рокот. Черные губы вздернулись, открыв влажные клыки. Он не прыгнул, не бросился — он просто встал перед ней, заступив дорогу всем своим телом, и обнюхивал подол ее плаща, не переставая глухо ворчать, и от этого мерного, угрожающего звука у самой земли Лили боялась шевельнуться сильнее, чем если бы он кинулся разом. Кто-то из свиты сдавленно позвал собаку по имени, Луиза охнула и прижала ладони ко рту, лорд Ричард качнулся было вперед, но Лили чуть повела рукой — не подходите.
— Дюк! Ко мне! — резко бросил король.
Пес прижал уши на голос хозяина, но с места не двинулся. Темные, почти черные глаза его были устремлены на Лили, и в них стояло не столько бешенство, сколько растерянность зверя, что не разберет, друг перед ним или чужак, и оттого скалится на всякий случай.
Стараясь не делать резких движений, Лили медленно опустилась чуть ниже, чтобы не нависать над ним, отвела взгляд в сторону — не смотреть прямо, не вызывать на свару — и так же медленно, ладонью книзу, протянула руку, не к морде, а сбоку, к широкой, вздыбленной на загривке шее.
— Хороший хороший мальчик, — выговорила она срывающимся, но ровным, насколько хватало, голосом. — Тихо. Тихоне рычи на меня
Зверь дернул острым ухом. Ворчание у самой ее руки сбилось, дрогнуло, перешло в короткое вопросительное повизгивание. Тонкие ее пальцы зарылись в жесткую черную шерсть и почесали за ухом. Громадный пес вдруг ткнулся холодным мокрым носом ей в запястье, потом в шею, и сам, всем боком, привалился к ее ногам, так что она едва устояла, — будто и не он минуту назад скалил клыки, а признал давнюю, истосковавшуюся хозяйку. Лили коротко, неверяще рассмеялась, и от этого смеха в груди разом отпустило. Она потрепала его по тяжелой холке обеими руками. Пес блаженно жмурился и колотил по плите толстым хвостом.
— Дюк, место! — окрик хлестнул через весь двор.
Лили вскинула голову. Кристиан стоял в трех шагах, и с лица его сошла вся прежняя ленивая насмешка. Он не двигался, но что-то в нем натянулось до предела — желваки, сжатый рот, рука, до белизны стиснувшая набалдашник трости. Он смотрел не на пса даже, а на ее пальцы в черной шерсти, на то, как доверчиво привалился к ней зверь, что не подходил на чужой зов отродясь, — и было в этом взгляде что-то такое темное и пристальное, чему Лили не сразу нашла имя, пока не поняла.
Пес на голос хозяина прижал уши, виновато поджал хвост и нехотя, оглядываясь, потрусил прочь — к ноге Кристиана, опустив морду. Лили поднялась, отряхивая измятый подол. Руки еще подрагивали. Только теперь она заметила, что локоть саднит: тонкая дорожная перчатка протерлась о камень, и сквозь прореху проступила кровь, — видно, она все-таки оперлась на мостовую, оседая перед псом.
Луиза кинулась к ней:
— Ваше Высочество, вы не ушиблись? — залепетала она, оправляя на ней плащ. — Ах, этот пес он лютый, никого, кроме хозяина, к себе не подпускает
Лорд Ричард подоспел следом, белый от тревоги:
— Это наша вина, принцесса, не уследили простите великодушно
Кристиан оборвал их ледяным тоном:
— Достаточно. Развели суету. — Он щелкнул пальцами, и пес покорно сел у его ноги, низко опустив голову. Король в упор посмотрел на Лили. — Удивительно, принцесса. Ты умеешь находить подход к псам
Голос его был ровен, но под ровностью этой что-то скрипело. Лили встретилась с ним взглядом и поежилась: в светлых глазах Кристиана стояло не одно негодование. Было там и другое — то злое, оскорбленное, что у мужчины бывает не на провинность, а на соперника. «Неужели он ревнует?» — поразилась взрослая ее часть, и поразилась не глупости этого, а тому, до чего голодно и мелочно у этого человека устроено все, к чему он прикладывает руку. Ему мало владеть, ему надо, чтобы любили только его, чтобы ни зверь, ни челядь, ни она сама не смели потеплеть к кому-то помимо?
— Прошу прощения если я повела себя не так, — тихо выговорила она. — Я только успокоила его, не хотела
— Конечно, — оборвал он холодно. — Ты у нас очень добрая и нежная. Все собачки сразу к тебе бегут.
В словах было столько едкой желчи, что Лили опустила голову. Кристиан смерил ее взглядом сверху вниз — как смотрят на прислугу, забывшую свое место.
— У меня к тебе просьба, Лилианна. Впредь держи свою нежность при себе. А то кто-нибудь приревнует.
Ей хотелось ответить, но она заставила себя промолчать, и молчание это далось ей дороже любого ответа. Кристиан фыркнул, сочтя его за покорность, и щелкнул Дюка по уху, — пес заскулил, но поднялся и тяжело побрел за хозяином, еще раз оглянувшись на Лили. Король, не обернувшись, зашагал прочь через двор, насвистывая все ту же заезженную детскую мелодию, будто ничего и не было. Лорд Ричард метнул на принцессу виноватый взгляд и поспешил его догнать.
Луиза осталась рядом, боязливо тронула ее за плечо:
— У вас кровь на руке пойдемте, надо перевязать, — робко сказала она, заглядывая Лили в лицо. — И вам бы отдохнуть.
Лили попыталась улыбнуться в ответ. Не вышло. Она огляделась — и только теперь заметила, что за всей сценой наблюдали не одни лишь слуги. В одном из высоких окон второго яруса, за частым свинцовым переплетом, стояла женщина — прямая, в темном, с белой наколкой на высоко убранных волосах. Их глаза встретились через стекло и через весь двор. В цепком, холодном взгляде незнакомки не было ни жалости, ни любопытства. Было одно ровное, оценивающее внимание, каким смотрят на товар или на помеху, и от этого взгляда Лили продрогла сильнее, чем от ветра.
— Ваше Высочество — мягкий голос Луизы вернул ее к себе. — Пойдемте, позвольте проводить.
Лили перевела глаза на фрейлину. Луиза смотрела открыто, без фальши, и в зеленых глазах ее стояли слезы.
Опираясь на ее руку, принцесса медленно пошла к широкому крыльцу. Ноги слушались плохо, были ватные, чужие. Высокие дубовые створки парадных дверей, окованные потемневшим железом, стояли распахнутыми.
На пороге Лили задержалась и обернулась через плечо. Солнце уже ушло за горы, небо над двором налилось свинцом. На фронтоне западного крыла тускло отсвечивал бронзовый колокол. Опустевший двор гулко отозвался на новый порыв ветра.
В вышине, едва различимая уже в сумерках, кружила черная птица — быть может, тот самый ворон. Он метался над дворцом, забирая все шире, потом завис над тяжелым куполом надо входом. Протяжный крик прокатился по пустому двору и заставил Лили вздрогнуть. Затем птица развернулась и потянула прочь, к черным гребням гор, и растаяла в темноте.
— Пойдемте же, — бережно повторила Луиза, приняв ее молчание за оторопь.
Принцесса послушно переступила порог. За спиной у нее тяжелые створки качнулись и медленно сошлись, скрипя коваными петлями. Полумрак вестибюля вздрогнул от глухого удара засова. В нос ударило прохладным духом камня и воска, где-то под высокими сводами гулко отдавались шаги, и пламя свечей в настенном шандале трепетало, выхватывая из темноты неровный кусок мраморного пола в черно-белую шашку. В глубине дворца уже слышались голоса — суета слуг, спешивших навстречу господину. Для них прибыла будущая королева, и Лили знала, что должна сейчас выпрямиться, оправить измятое платье и надеть учтивую улыбку.
Глава 5 Тело, которое мне не принадлежит
Лилианна стояла посреди новых покоев и не сразу сообразила, куда деть руки. Опочивальня была просторная, прибранная с холодной пышностью — высокие окна в частом свинцовом переплете, лепной потолок, ковер такой плотный и ворсистый, что шаг тонул в нем без звука, — и от всей этой роскоши делалось только неуютнее, потому что ни к одной вещи здесь нельзя было прислониться по-свойски. Вдоль стен тяжело темнели резные шкафы орехового дерева, кровать под балдахином занимала полкомнаты, и на этом нарядном, выставленном напоказ фоне ее дорожный сундук с ободранными углами, потертая шкатулка и несколько свертков, перевязанных бечевкой, выглядели так, будто их занесли сюда по ошибке, заодно с ней самой.
Она сняла с крышки сундука кружевной платок, повертела, не зная, к чему его пристроить, и положила обратно. Переставила шкатулку ближе к окну, потом снова отодвинула, и все равно все стояло не там, все было чужое и лишнее в этой нарядной коробке, где для нее не нашлось своего угла.
Рядом хлопотала Луиза — то раскрывала окованный ларец, то снимала с платьев тонкую шелковую бумагу, разглаживала ее ладонью и складывала вчетверо, то украдкой, искоса поглядывала на принцессу с таким старательным, напоказ участием, что Лилианне хотелось попросить ее не усердствовать так заметно, потому что от этой жалости становилось только тяжелее.
— Ваше Высочество, — сказала наконец Луиза, бережно расправляя смятый в дороге рукав, — вы не хотите узнать, когда снова свидитесь с его величеством?
Лилианна замерла с серебряной шпилькой в руке. Шпилька была холодная, и эту холодность она ощутила вдруг до того ясно и не к месту остро, что зажала ее крепче, до отметины на пальце.
— Нет.
Луиза подняла глаза.
— Простите?
— Не хочу.
Фрейлина примолкла, словно прикидывая, что выйдет ей дешевле — удивиться вслух или сделать вид, будто такого ответа и ждала, — и в этой ее заминке Лилианна с привычной уже усталостью прочла все разом: что здесь и за неосторожное слово взыскивают, и что бояться в этих стенах приучены даже горничные.
— Но его величество, верно, пожелает переговорить с вами о свадьбе. Жених и невеста до венчания обыкновенно
— Луиза, — перебила Лилианна тише, чем собиралась, и опустила крышку пустого сундука. Та легла с глухим деревянным стуком, от которого в комнате будто осело что-то. — Где мои книги?
Шелест шелковой бумаги в руках фрейлины оборвался.
— Книги, ваше высочество? — переспросила она.
Лилианна повернулась к ней.
— Да. Они ехали в отдельном ящике. В синем.
Луиза скользнула взглядом сначала к дверям, потом к нераспакованным сверткам у стены — слишком быстро, чтобы это вышло невзначай, и Лилианна это отметила.
— Боюсь их покамест не принесли.
— Покамест? — Лилианна медленно положила шпильку на стол. — Отчего? С ними что-то стряслось?
Фрейлина покачала головой и вздохнула, не поднимая глаз:
— Их сейчас просматривают придворные цензоры. Видите ли, явилось подозрение, что иные из книг, что вы привезли, могут быть у нас к чтению не дозволены.
— Не дозволены? — повторила Лилианна так тихо, что сама не узнала своего голоса. Кровь толкнулась в лицо, в висках стало туго. — Но это мои собственные книги. Какие там подозрения — там учебные трактаты да два-три сборника рассуждений, и только.
Она коротко, с досадой выдохнула через нос. Что в королевстве жениха свои порядки, она понимала и заранее готовила себя к ним, но чтобы досматривали ее саму, как везущую в обозе контрабанду, — этого она не ждала, и от этого ровного, обходительного недоверия под ребрами поднималось что-то тугое и холодное.
Луиза смущенно переступила с ноги на ногу, наматывая на палец ленту, снятую с дорожной шляпки.
— Поймите, принцесса, это самая обычная поверка. Все, что привозят из-за рубежа, осматривают, печатное — особенно. Воротят, надо думать, скоро, коли не сыщут ничего крамольного. — Она через силу улыбнулась, явно надеясь этой улыбкой замять неловкость. — Да вы не печальтесь, у нас в дворцовой библиотеке книг и без того довольно, для всякого досуга. Найдется, что почитать, — собрание любовных романов, к примеру, у нас отменное.
Утешение вышло насквозь фальшивым, и обе это услышали. Лилианна покачала головой.
— Любовные романы меня не занимают, — сказала она сухо. — Я держусь трудов по истории, по философии. Вот их-то, наверное, и сочли подозрительными?
Луиза испуганно прикусила губу, шагнула ближе.
— Тш-ш, тише, ваше высочество, не говорите так громко. — Она оглянулась на приоткрытую дверь, на пустой коридор за ней, и договорила шепотом: — Да, статься, дело в самих предметах. Философия у нас не из того чтения, что поощряют для дам.
Лилианна стиснула пальцы на резном краю сундука, дерево врезалось в кожу. Значит, под подозрением из-за пары ящиков с книгами, и любопытство теперь улика — а ведь в прошлой жизни за это хотя бы не потрошили багаж на границе.
— Ясно, — выговорила она, давя кривую усмешку. — Стало быть, отныне мне положено довольствоваться романчиками для благородных девиц.
— Прошу, не серчайте, — заторопилась Луиза. — Я уверена, все уладится, а коли какие книги и не вернут, мы вам других подберем, есть наши поэтессы, записки придворных дам, прелюбопытные А про философию вы лучше при чужих не поминайте, это вам же во благо, право слово, здесь такое не считают полезным для женского ума.
Лилианна усмехнулась одними губами и смолчала, потому что спорить было не с кем — Луиза не выдумывала эти правила, только пересказывала их, и в этом пересказе все уже было сказано про мир, куда ее занесло про то, что женщине тут отводят ленты да чужие любовные истории, а будущую королеву во дворце жениха встречают досмотром сундуков, как заезжую торговку с подозрительным товаром.
Она набрала воздуха, выпрямила спину.
— Ладно, продолжим. Что еще осталось разобрать?
* * *
В Золотом зале было не протолкнуться. Дамы и кавалеры в парадном, министры, генералы, два или три чужеземных посла, которых Луиза называла полушепотом, — и над всей этой толчеей стоял ровный гул, в котором тонули отдельные слова, а от свечей, отраженных в зеркалах по стенам, резало глаза.
Лилианна шла сквозь зал и не понимала ни одного лица. Платье на ней было синее, глубокого холодного оттенка, какой бывает у воды в пасмурный день, — тяжелый шелк, туго забранный в талии острым мысом корсажа, на китовом усе, так что дышать приходилось мелко и высоко. Вырез открывал плечи и был обшит по краю двойным рядом тонкого кружева цвета слоновой кости, и такое же пенилось из обрезанных по локоть рукавов, спадая на предплечья мягкими ярусами. Спереди по корсажу, от груди к поясу, шла лесенка перехваченных бантов, и розовая лента на шее — единственное теплое пятно на всем этом синем и серебряном. Юбка расходилась вширь на жестком каркасе, и по ее распахнутому переду, по бокам и понизу вился густой серебристо-золотой узор шитья, лиственный, переплетающийся, тяжелый от нитей, а у самого подола ложился широкой каймой, под которой едва выглядывал белый кружевной край нижней юбки. Наряд был выписан до последнего стежка, дорогой, безупречный — и ровно настолько чужой, неудобный и не ею выбранный, что Лилианна в нем держалась прямо не от выправки, а оттого, что иначе кости корсажа впивались под ребра.
Тяжелые юбки шуршали вокруг чужим и неприятным звуком. К ней наклонялись мужчины с тем скучливым выражением, какое бывает у людей, исполняющих повинность, роняли заученное приветствие и тотчас теряли к ней всякий интерес.
Тенью рядом держалась Луиза, едва слышно называя имена.
— Вон тот сухонький старик в орденах — лорд-канцлер, граф Роллан, — шепнула она, едва мимо прошел сутулый вельможа с пышными седыми бакенбардами. — Держитесь от него подальше, ваше высочество: говорят, он ужасно глух, зато прекрасно слышит звон монет. И пахнет от него так, будто он спит в стойле с лошадьми.
Лилианна едва удержала смешок — фрейлина выдала это с совершенно серьезным лицом, глядя в сторону, будто речь шла о погоде. Похоже, на каждого обитателя дворца у Луизы имелось свое, давно сложившееся мнение.
— А та статная женщина? — тихо спросила Лилианна, кивнув на даму в темно-синем у возвышения.
— Королева-вдова. Мария, вторая жена покойного государя и мачеха его величеству. А подле нее — сын ее, принц Персиваль.
Лилианна перевела взгляд на юношу по правую руку вдовы. Черные, почти с синевой волосы были острижены коротко и уложены небрежно-точно, так, что несколько прядей падали на бледный лоб, — и было в этой небрежности что-то заученное, отрепетированное перед зеркалом. Он лениво потягивал вино и не трудился улыбаться гостям. А когда поверх бокала перевел глаза на Лилианну, она чуть не отступила на шаг. На нее смотрели глаза Кристиана. Те же — слишком яркие для живого лица, золотые до жути.
— Их не любят в народе, — почти не разжимая губ, продолжила Луиза. — Мария с сыном живут уединенно, ото всех наособицу. Иные числят принца Перси наследником, да только надежды у него мало. После венчания королевой станете вы, и примут именно вас.
Мария вдруг повернула голову, и взгляд ее встретился со взглядом невестки. Лилианна поспешно опустила глаза. Услышала?
Но вдова лишь оглядела ее издали, неспешно, как оглядывают вещь, которую еще предстоит оценить, и отвернулась к Перси, что-то ему говоря. Тот едва качнул головой. Мария ответила одним движением губ — так отвечают сыну матери, которые спорить не желают, но и уступать не думают.
Луиза набрала было воздуха для нового шепота, но за плечом раздался негромкий голос:
— Не советовал бы вам обсуждать этих двоих.
Лилианна вздрогнула, обернулась. Кристиан стоял в шаге — она и не услышала, как он подошел. Парадный мундир сидел на нем как влитой. Глухой, темного сукна, наглухо застегнутый до горла, весь перевитый по груди и обшлагам тяжелым золотым шнуром, что ложился петлями и завитками, будто доспех, выкованный не для боя, а напоказ; через плечо шла широкая муаровая лента ордена, у бедра матово отсвечивала рукоять парадной шпаги, которую он явно никогда не обнажал в гневе — для гнева ему хватало голоса. Волосы уложены волосок к волоску, на губах — ровная, отмеренная по этикету улыбка. Со стороны — сама любезность. Только в глазах за этой улыбкой стояло что-то холодное и внимательное, как у человека, который привык все взвешивать и ничего не забывать.
— Прошу прошу простить, ваше величество, — заторопилась Луиза с поклоном.
Кристиан почти не повел в ее сторону головой.
— Добрый вечер, принцесса, — выговорил он. Голос вышел высоким, мягким, едва ли не ласковым. — Надеюсь, вам у нас покойно?
Большой палец его правой руки поддел золотой перстень и медленно провернул. Раз, другой. Точно так же, как тогда в карете, на мосту. Что означает этот тик, Лилианна еще не знала, но что-то под ребрами у нее уже отметило накрепко — пока перстень ходит медленно, опасности ровно столько, сколько он сам отмерит.
Она торопливо присела в реверансе, и колени под тяжелой юбкой предательски подрагивали.
— Благодарю, ваше величество. Все очень добры ко мне, — выговорила она как могла ровно и заставила себя улыбнуться.
— Рад слышать.
Кристиан чуть склонился — будто разглядывал подвеску у нее на шее, — и голос его упал, переломился из той высокой, ласковой ноты в нижнюю, глухую, словно надтреснутую:
— А то ведь до меня дошло, что у моей невесты уже завелись некоторые затруднения. С книгами, к примеру.
Лилианна замерла.
— Да вы не тревожьтесь, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Завтра велю вернуть вам ваше чтиво. Если, разумеется, не сыщется в нем ничего предосудительного.
От этого мягкого, с ядом на дне голоса жар бросился ей в лицо. Она не понимала, как это понимать. То ли он и впрямь намерен помочь, то ли забавляется. Кристиан между тем отступил на шаг и заговорил громче, для чужих ушей:
— Что ж, я несказанно рад, что вам у нас покойно. Понадобится что — библиотека, выезд на прогулку, особое блюдо к столу — говорите без стеснения. Теперь это ваш дом.
— Вы очень добры, ваше величество, — сдавленно отозвалась Лилианна.
— Прошу, по имени. — Улыбка его на миг сделалась теплее. — Мы ведь почти семья.
Он взял ее руку и накрыл ее ладонь своей — крепко, по-хозяйски, не как берут, а как присваивают. И тут до нее дошел запах: вино и тяжелые терпкие духи, въевшийся, снова несвежий шлейф, который не перебивало даже сукно только что надетого мундира. Так пахнет от человека, который пьет не первые сутки и уже не трезвеет.
— Кристиан — тихо произнесла она, надеясь, что фамильярности никто вокруг не уловил.
— Вот и славно. — Он одобрительно кивнул. — А теперь позвольте вас ненадолго оставить, моя дорогая невеста! Долг велит перемолвиться словом с послом.
Он поднес ее пальцы к губам, коснулся — неспешно, будто что-то скреплял этим прикосновением, — и пошел прочь, к чужеземцу у колонн, ни разу не обернувшись.
Лилианна осталась стоять, не сразу сумев тронуться с места. То место на тыльной стороне ладони, где побывали его губы, казалось замаранным, и ей стоило труда не вытереть руку о юбку.
— Принцесса, вам нехорошо? — встревоженно подал голос сзади Луиза.
— Просто в голове помутилось.
Луиза подхватила ее под локоть и отвела к боковому краю залы, где вдоль стены стояли позолоченные стулья. Лилианна опустилась на самый край сиденья, держа лицо ровным, хотя внутри все еще ходило ходуном после этой руки на ладони и запаха перегара под свежим сукном.
— Ваше высочество, может, воды? — мягко спросила Луиза.
В нескольких шагах поднялась с возвышения королева Мария и, опираясь на руку придворного, направилась к ней.
