Sirin Черная птица

Колеса дернулись, карету качнуло, и она тяжело покатила со двора. Сквозь мутное стекло отплывали назад серые башни и красные кровли, по нижнему краю еще затопленные утренним туманом. На крыльце король уже развернулся спиной и уходил внутрь, ни разу не обернувшись ей вслед. Одна из фрейлин плакала, уткнувшись подруге в плечо, и плечо это вздрагивало, — а потом и ворота, и плечо, и все остальное ушло за поворот стены.

На миг ей захотелось закричать, забарабанить в стенку, велеть кучеру встать и самой бежать куда угодно, лишь бы подальше и от Эймара, и от того, к кому ее везли. «Но куда мне бежать? В этом мире я никто. А тут хоть какой-то шанс. Может, еще обойдется не так скверно». Она обронила это про себя, одними губами, и прижала пальцы к прохладному стеклу. За ним отплывали назад каменные стены замка, ничего ей не обещавшие и ни о чем не жалевшие; золотые шпили завернули за изгиб дороги и пропали. Место, которое могло бы стать ей домом, кончилось.

Она запрокинула голову на кожаную подушку, прикрыла глаза, и каждый толчок кареты отдавался у нее под ребрами. С каждой верстой ее подвозили все ближе к тому, чего она не знала, — а не знать было хуже, чем знать наверняка плохое.

Дорога тянулась без конца. Колеса ровно стучали по каменистому тракту, и под этот стук Лили против воли начинало клонить в сон — она почти не спала последние ночи, и теперь даже страх не держал ее на поверхности. В рваных обрывках ей мерещилось то ночное марево, то рев пламени, а сквозь него — черные крылья, бьющие невпопад. За окном уже копились вечерние сумерки, по белесому небу натягивало тучи, набухшие дождем. Где-то там и пролегала граница соседнего королевства. Туда они и держали путь.

Лошади фыркнули, сбавляя ход, и через несколько минут процессия с лязгом стала. Лили выглянула в оконце. Они стояли у каменного моста через бурную реку, а на том берегу поднималась застава — не грубый частокол, какого она ждала на краю света, а ладный приземистый дом светлого камня, с черепичной кровлей и узкими высокими окнами, и над ним, на двух шестах, обвисали от сырости пурпурные стяги. На пурпуре хищно разворачивал крылья золотой грифон. Граница.

Лили заправила выбившиеся пряди, стиснула руки на коленях. «Что делать? Что говорить? Не убьют же меня за то, что встану не с той ноги. Кто в здравом уме станет убивать за такое? А если не в здравом?» Дыхание сбилось, пошло часто и мелко.

Карета с глухим стуком вкатилась на деревянный настил и замерла. Кучер грузно спрыгнул с козел — объявить страже о прибытии принцессы.

Сквозь ветер и плеск реки пробился новый звук: ржание чужих лошадей. Не дожидаясь лакея, Лили сама нашарила ручку, толкнула тугую дверцу, выглянула наружу. На той стороне моста их уже ждала небольшая свита — несколько всадников в дорожных рединготах, темных и забрызганных грязью по полам, — а впереди, на сухой гнедой кобыле, немолодой господин, которого ни ветер, ни сырость, похоже, не брали: завитой и припудренный парик, черный бархатный фрак с серебряным шитьем по обшлагам, кружевное жабо, выпущенное ровно настолько, чтоб видна была его свежесть. Даже здесь, на ветру у реки, он держался в седле прямо, будто на приеме.

— Принцесса Лилианна? — учтиво склонил он голову. — Добро пожаловать в Кэрсэнн.

Лили выбралась из кареты — под ногами качнуло, после долгой дороги она почти не чувствовала собственного веса, — но в реверанс опустилась ровно. И сама удивилась. Но виду не показала.

— Благодарю вас, милорд, — негромко сказала она и подняла на него глаза.

Господину было за пятьдесят, лицо сухое, в мелких складках, серые глаза смотрели прямо и внимательно, без той цепкой описи, какой ее мерили дома и на мосту, — скорее с осторожностью человека, который примеривается, как ее не сломать. И что-то еще было в этом взгляде, что Лили распознала сразу, потому что насмотрелась на обратное: жалость, которую он не хотел показывать.

— Я лорд Ричард, советник и бывший наставник короля Кристиана, — представился он. Говорил любезно, гладко, но под ровным тоном Лили слышала натяжение, как под тонким льдом слышно темную воду.

Подле него, на серой кобыле, держалась девушка — немногим старше самой Лили и чуть ниже ростом. Светлые волосы, остриженные до плеч, вились мелко и небрежно; зеленые глаза, темная родинка над скулой, отчего лицо казалось приветливее, чем требовалось от приветствия. На ней было темно-зеленое суконное платье с короткой пелериной на пуговицах, из-под белья выпущены пышные рукава с узкими манжетами, у горла повязан большой кремовый бант. Поймав на себе взгляд принцессы, девушка склонила голову.

— Это фрейлина Луиза, — пояснил лорд Ричард. — Она станет вашей компаньонкой на новом месте.

Луиза легко спрыгнула с седла, шагнула вперед и присела в глубоком реверансе, разведя в стороны зеленые суконные юбки.

— Ваше Высочество, для меня огромная честь встретить вас, — произнесла она, и теплота в ее голосе была настоящей, не придворной.

Лили кивнула, попыталась улыбнуться. Губы плохо слушались, и улыбка вышла кривой, через силу. Луиза чуть свела брови, заметив, в каком состоянии новоприбывшая, но не подала виду.

— Благодарю тебя, Луиза, — все же выговорила Лили, продавливая собственное оцепенение.

— Его Величество лично прибыл поприветствовать вас, — вдруг сказал лорд Ричард.

Лили вздрогнула. Голос старого наставника прозвучал слишком бодро, на полтона громче нужного, и она тут же разгадала, зачем: он говорил не для нее, а для того, кто стоял у него за спиной, — так в этом мире и говорили все важное, мимо того, к кому обращались. Сглотнув, она медленно перевела взгляд с Ричарда на застывших позади всадников. Неужели он и вправду здесь?..

Она обернулась — и не услышала, как он подошел. У ее кареты, скрестив руки на груди, стоял молодой мужчина; он приблизился совсем беззвучно, пока все смотрели на лорда. На нем не было ни редингота, ни плаща — легкий бархатный камзол темно-синего сукна, какой впору надеть к прогулке по саду, а не к седлу; верхние пуговицы рубашки расстегнуты, шейный платок сбит набок, будто он одевался наспех или ему было все равно. Высокий, сухой в кости; прямой нос, тяжелый подбородок, светло-русые волосы взъерошены ветром.

Все перечеркивали глаза — слишком яркие, золотые, с тем нездоровым блеском, какой бывает у человека в жару. Он скользнул по Лили взглядом и на миг застыл. Лицо его дернулось — едва, на одно дыхание. Скулы каменно затвердели, и в золоте глаз поднялось что-то такое глухое и больное, что у Лили похолодело под лопатками. Это было не разочарование, к которому она себя готовила всю дорогу. Так смотрит человек, в котором давно отгорело, и он сам это про себя знает. Но эта трещина тут же затянулась. Он негромко рассмеялся — будто над шуткой, понятной ему одному.

— О, кто это тут у нас такаякроха? — пробормотал он и, к ее ужасу, наклонился близко, без спросу разглядывая ее лицо. От него несло дорогой туалетной водой поверх несвежего вина — сутки как не переодевался. Взгляд был дерзкий, колючий. Он рассматривал ее, как ставку на сукне, которую только что снял со стола. Наконец отстранился, хмыкнул, явно забавляясь ее испугом. — Ну здравствуй, принцесса. Ты, должно быть, Лилианна.

Голос у него оказался не тот, какого она ждала от такого лица. Вверху, на смехе, почти женский, легкий, а внизу — сорванный, глухой, будто его прежде надорвали криком.

Лили опомнилась, присела в кривом реверансе. Кровь снова бросилась ей в лицо, но теперь не от страха, а от злости. Значит, вот он. Только король и мог позволить себе этакое — ни приветствия, ни титула, «ты» с первого слова. Пальцы дернулись, вцепились в складку юбки. Она опустила голову ниже, чем требовал поклон, чтобы он не увидел, что с ней творится.

Кристиан пошел вокруг нее, не переставая хихикать неизвестно над чем. Лили слышала скрип его сапог по доскам моста и легкое позвякивание шпор. Он что-то мурлыкал себе под нос — и, как ни странно, мотив был детский, из тех песенок, видимо что поют над колыбелью. Большой палец правой руки поддел и провернул на месте золотой перстень — раз, другой, как ключ в замке, который давно заело. И вдруг произнес громким театральным шепотом:

— Милая, милая невеста Ты веришь в любовь с первого взгляда? — и, не дожидаясь ответа, расхохотался. Смех вышел рваный, без радости. Король одним махом вскочил на подножку кареты и повис, ухватившись за высокий борт. — А со второго? Нет? Ха! Ну ничего. У нас впереди много времени — разглядим друг друга как следует.

Лили растерянно перевела взгляд на лорда Ричарда и Луизу. Те переглянулись — коротко, одним движением глаз, не сказав ничего, — и по этому короткому она поняла, что оба видели такое не впервые и знают, чем оно кончается.

— Ваше Величество, позвольте принцессе сесть в экипаж, — вмешался Ричард, и в гладком его голосе прорезалась та осторожная твердость, с какой говорят с человеком, от которого не знаешь, чего ждать. — Нам пора отправляться, путь неблизкий, а солнце уже высоко.

Кристиан обернулся к нему через плечо, не выпуская борта кареты, и подмигнул так весело, будто они вдвоем затеяли какую-то шалость, о которой старый наставник пока не догадывался.

— Какой же вы брюзга, Ричард, — проворковал он, и, спрыгнув с подножки наземь, одним длинным, развинченным шагом оказался подле Лили прежде, чем та успела отступить.

Она дернулась было прочь, тем стародавним, въевшимся в самые жилы движением, каким все ее прежнее тело уходило когда-то из-под чужих рук в школьном коридоре, но Кристиан перехватил ее под локоть раньше, чем она довела это движение до конца, — мягко с виду, едва ли не бережно, а пальцы под этой мягкостью сошлись так, что не вырвать, и сквозь сукно накидки она почувствовала его перчатку, гладкую, теплую от чужой ладони, и по руке у нее прошла та самая знакомая, тошная, ползущая дрожь, от которой нутро поджимается и каменеет, и не было от нее спасения ни в той жизни, ни в этой.

— Прошу в мою карету, принцесса, — выговорил он, и последнее слово будто сплюнул, и тут же усмехнулся какой-то своей, ему одному понятной мысли. — Теперь я сам о тебе позабочусь.

Перечить она не посмела, да и сил на то не было. Он не отпускал ее руки, и идти приходилось туда, куда он вел, — к грузному черному экипажу, что стоял чуть в стороне от ее собственной кареты с приданым, тяжелый, без всякой позолоты, без герба на дверце, похожий не то на катафалк, не то на возок, в каком возят что-то, чего не показывают людям. Кристиан сам распахнул дверцу, и, не дав ей подняться по узким железным ступенькам, как полагалось бы вести невесту, перехватил ее поперек талии и почти зашвырнул внутрь, как швыряют куль, так что Лили охнула и повалилась боком на холодную кожу сиденья, больно стукнувшись о противоположную стенку. Он впрыгнул следом, грузно качнув весь возок на рессорах, и дверца за ним захлопнулась с сухим, коротким щелчком, и этот щелчок отрезал ее разом и от Ричарда, и от Луизы, и от собственной свиты, — последнее, что она успела поймать сквозь мутное стекло, было движение Луизы к карете и протянутая рука лорда, придержавшая девушку за плечо, не пустившая, и обе эти фигуры тут же смазались и ушли назад.

В тесном нутре экипажа сразу сделалось нечем дышать: воздух здесь стоял спертый, нагретый, и поверх дорогой туалетной воды, которой от Кристиана несло еще на мосту, в этой тесноте проступило густо и явственно то, что та вода пыталась забить, — кислый, застоявшийся дух немолодого вина и несвежего, потного тела, сутки, должно быть, не знавшего ни бани, ни смены одежды. Лили вжалась в угол, выпрямила спину и сцепила пальцы на коленях так, что побелели костяшки, и уставилась было в окно, лишь бы не на него, но и затылком, и кожей все равно чувствовала, как он смотрит, не отрываясь.

Кристиан развалился на сиденье напротив, во всю его ширину, закинул ногу на ногу и какое-то время разглядывал ее молча, прищурившись, будто выжидал, кто из них первым не выдержит этой тишины, — и в углу его рта собиралась и таяла, и собиралась снова та кривая складка, что была у него уже не то усмешкой, не то оскалом. Лили молчала, не из храбрости, храбрости в ней не водилось, а оттого, что любое слово сейчас казалось ей первым ходом в чужой игре, правил которой ей не назвали, а проигрывать в незнакомой игре она боялась пуще молчания. Наконец возница тронул, тяжелый возок качнуло, и он покатил прочь от заставы, от моста, от реки, на ту сторону, в чужие уже земли, и под ровный, укачивающий стук колес Кристиан, так и не отведя от нее желтых, болезненно блестящих глаз, проговорил негромко, чуть ли не ласково:

— Тебе что, язык отрезали? — и бросил это до того внезапно после долгого молчания, что Лили вздрогнула всем телом, будто он и вправду ее ударил.

— Нет, Ваше Величество, — выговорила она еле слышно, цепляясь за чинное это обращение, как цепляются за поручень в кренящейся повозке, лишь бы было за что держаться. — Я просто не знала, что сказать

Король фыркнул, презрительно, коротко, и откинулся затылком на стеганую спинку, прикрыв глаза, и лицо его, без этого выжидающего прищура, обмякло и сделалось вдруг старше — видно стало и набрякшие веки, и сетку мелких морщин у рта, и что человек этот не спал, должно быть, не одну ночь.

— Конечно, не знала, — проговорил он, не открывая глаз. — Ты ведь не Роза. Та бы нашлась, что ответить. Храбрая, добрая Роза.

И замолчал, и молчал долго, и в этом его молчании что-то ворочалось, тяжелое, недоброе. Лили перестала дышать, и не сразу до нее дошло, чье это имя он только что выговорил так небрежно, через губу, будто речь шла о проворовавшейся служанке, а когда дошло, под ребрами у нее все стянулось в один холодный, тугой узел, потому что она-то знала, как было на самом деле, она сама держала на коленях остывающее тело сестры с этой синей бороздой на шее, сама читала прощальный ее лист и сама слышала, как отец назвал ее «это» и велел сжечь, — и вот теперь второй из тех, кому Розу продавали, поминал ее мертвую вот так, презрительно, и в этом-то презрении, в этом «глупая, пошлая», и открылось ей наконец, отчего так больны и так горячи его желтые глаза: не от жара, не от вина, а оттого, что в нем что-то и впрямь давно перегорело по этой самой Розе, перегорело, а догореть до конца все никак не желало и тлело теперь злой, копотной обидой на ту, что осмелилась уйти от него в петлю прежде, чем он успел ею завладеть.

— Кристиан — одними губами прошептала она, забыв о титулах. — Роза Она

— Да-да, умерла, — не дал он договорить и проворно, по-кошачьи переменил позу, подался вперед, так что колено его почти вдавилось ей в колено, а горячее, винное дыхание легло ей на самую щеку. — Скажи-ка, принцесса, а ты собираешься утопиться или с высокой башни сигануть? Или наглотаешься маковых капель и заснешь раз и навсегда?

— Что?! — выдохнула Лили и отшатнулась, вжавшись лопатками в стеганую обивку так, что больше отступать было некуда, и от резкого этого движения в висках толкнулось горячей, тошной болью.

— Ах, прости, — картинно спохватился Кристиан и приложил к губам ладонь, будто прикрывая собственную бестактность. — Тебе ведь, наверное, горестно слышать о сестре. Но пойми и меня: я тоже невесту потерял, столько планов рухнуло. — Он вздохнул, покачал головой, и в этом притворном сокрушении было столько ленивого, сытого глумления, что у Лили свело челюсти. — Вот и пришлось довольствоваться тобой, птичка моя.

Она смотрела на него в упор и стискивала зубы, не отводя глаз, потому что отвести их значило бы показать слезы, а слез он от нее, она чуяла, и ждал.

— М-мне жаль, Ваше Величество, — выговорила она хрипло, заслоняясь привычной, въевшейся покорностью, как заслонялась когда-то учебником за последней партой. — Я знаю я вам не пара.

Король удивленно вскинул брови, словно не ждал, что она вообще подаст голос, а потом углы его рта медленно разъехались, обнажая зубы, и это не было ни улыбкой, ни усмешкой, а чем-то таким, от чего по спине у нее прошел холод. Желтые глаза его поползли по ней сверху вниз, неторопливо, с той хозяйской бесцеремонностью, с какой щупают взглядом не человека, а лошадь на торгу, и Лили под этим взглядом ощутила себя так, будто ее и впрямь измазали чем-то липким, и дернулась запахнуть полу дорожного плаща, прикрыться, — но Кристиан перехватил ее запястье на полпути, и пальцы его сошлись на тонкой кости намертво.

— Не прячься. Дай-ка погляжу, — и потянул край плаща вниз, оголяя ей плечо и шею над корсажем.

Свободная ее рука сама рванулась к вороту, и Кристиан этот рывок поймал, усмехнулся ему, как старому знакомцу. Лили ахнула, но отнять руку не посмела — он держал крепко, без злобы даже, спокойно, как держат то, что не вырвется, — и разглядывал ее обнаженное плечо, ключицы, ямку у горла так же холодно и пристально, как лекарь разглядывает то место, куда сейчас войдет ланцетом. Большим пальцем другой руки он опять, не глядя, медленно провернул на месте свой золотой перстень.

И в этой неподвижности, в самой повадке его, в веселом, плавающем безумии желтых глаз Лили вдруг поняла главное, поняла нутром, и от этого понимания ей сделалось хуже, чем от любой брани: ему приятен был ее страх, он им кормился, как кормятся теплом, и чем сильнее она каменела под его рукой, тем довольнее становилась эта складка у его рта.

— Правильно, бойся, — проговорил он почти ласково и отбросил ее руку, как отбрасывают ненужную вещь, и откинулся на лавку. — Хотя я не уверен, что у тебя вообще получится заменить Розалину. Та была девушка с огоньком, с характером — даже слишком. А ты

Лили отвернулась к окну и не дослушала, потому что слушать это снова было выше сил, а за мутным стеклом все равно не было ничего, кроме смазанных серо-зеленых пятен мокрого леса, что отплывали назад, размытые дождем и скоростью. Внутри у нее взрослая, наработанная за тридцать лет злость глухо билась о ту же стену, о какую билась всегда, о собственную беспомощность, и не находила выхода, потому что выхода не было, а была одна тряская коробка на колесах, увозившая ее все дальше от всего, что она едва успела назвать своим. Одна-единственная слеза скатилась по щеке, и она не стала ее утирать.

Кристиан то принимался хохотать неизвестно над чем, то вдруг замолкал, прикрыв веки, уходил куда-то в себя, и Лили уже понадеялась было, что он задремал, разморенный вином и тряской, но он заговорил снова, без всякого перехода, ровно и неожиданно трезво:

— Надеюсь, ты понимаешь: никакой любви не будет. — Сказал он это, глядя не на нее, а куда-то ей за плечо, в стенку кареты. — Можешь даже не мечтать. Мне нужна жена исключительно для политики, не более. Так что не вздумай лезть ко мне с нежностями. И прекращай реветь, а то у меня от тебя уже голова болит.

Тогда Лили все — таки смахнула со щеки непрошеную влагу и подумала с глухой, сухой горечью, что в этом браке любви и так не могло случиться, что глупо было бы и ждать ее от человека, который поминает мертвую как капризную служанку, — а ведь этот человек был ей теперь не кто-нибудь, а будущий муж, полновластный над нею хозяин, и от этого, а вовсе не от его слов про любовь, становилось по-настоящему страшно. Она тихо, глубоко втянула в себя спертый винный воздух, раз и другой, и выпрямила спину, чтобы не сидеть перед ним совсем уж сломанной, потому что выдерживать это придется не час и не два, а день за днем, год за годом, сколько он протянет или сколько протянет она.

Выплаканная слеза оставила после себя одну только ноющую, опустошенную усталость. Лили уставилась невидящим взглядом в окно, а Кристиан принялся насвистывать сквозь зубы что-то бравурное, обрывая и начиная заново, потом вдруг подался к противоположной створке.

— Душно, — бросил он, не глядя на нее. — Раскрой пошире с той стороны вот эту

Не успела она потянуться к тугой задвижке, как в приоткрывшуюся щель с улицы рвануло черное крыло, и что-то живое, тяжелое, шуршащее метнулось мимо самого ее лица, обдав ветром. Лили вскрикнула и вскинула руки, заслоняясь, — над ней били, путаясь под низким потолком, широкие крылья в блестящем черном пере. В карету залетела птица.

— Ах ты, дрянь! — выругался Кристиан и отшатнулся в свой угол.

Лили узнала ворона, крупного, матерого, — должно быть, сидел где-нибудь на придорожном суку или на падали и сослепу, сдуру угодил в распахнутую щель, а теперь бился в панике под потолком тесной коробки, шарахаясь от стенки к стенке, и узкое нутро экипажа разом наполнилось суматошным трепетом и сухим, надсадным карканьем. И странное дело — вместо страха в ней поднялась вдруг острая, до спазма, жалость, потому что в этих слепых, отчаянных метаниях было до жути много от нее самой: тоже попался, тоже заперт в чужом, везущем неведомо куда ящике, тоже бьется и не понимает, как выбраться, и ни одна стенка не поддается.

Она осторожно, медленно приподнялась с сиденья и вытянула руку вверх, к самому потолку, под мечущиеся крылья.

— Тише, тише хороший не бойся, — зашептала она так, как шепчут над зашедшимся в плаче ребенком, не словами даже, а ровным звуком голоса.

И ворон вдруг смолк, будто и впрямь ее расслышал. Крылья перестали бить вразнобой, и птица тяжело, разом опустилась прямо ей на вытянутую руку, и когти впились в плотную ткань рукава, до кожи не достав, удержались. Он был тяжелый и пугающе горячий, этот ворон, горячее всякой живой твари, словно внутри у него тлело что-то. Лили медленно опустила руку, и птица съехала, устроилась у нее на предплечье и скосила на нее круглый, блестящий, как черная бусина, глаз, в котором не было ни птичьего испуга, ни птичьей дури, а что-то другое, чему она в тот миг не нашла названия.

Она разглядывала незваного гостя, забыв и про короля, и слышала, как тот шумно, с присвистом дышит в своем углу, но не обернулась. Осторожно, чтобы не спугнуть, Лили свободной рукой провела ворону по груди, по вытянутой жесткой шее, и перья оказались под пальцами твердыми, чуть масляными на ощупь, как смазанное железо. Ворон пригнулся под ее ладонью, прикрыл этот свой блестящий глаз и каркнул еще раз, уже тихо, без надрыва, окончательно затихая, и в этом последнем, осевшем карканье ей послышалась не птичья, а какая-то очень старая, очень человеческая печаль.

Раздался глухой удар. Кристиан вскочил и со всей силы хватил тростью с серебряным набалдашником по стенке кареты, так что наружу за окном испуганно заржали, шарахнулись лошади, весь возок качнуло на рессорах, и от этого толчка ворон с криком сорвался у Лили с предплечья и взмыл под потолок, а король уже полоснул тростью по воздуху, метя сбить птицу влет.

— Убрать эту тварь! — крикнул он, и голос его сорвался на визг, на ту бабью верхнюю ноту, какой Лили в нем еще не слыхала. — Прочь, вон!

Ворон заметался, крылья били у самого ее лица, наотмашь, вслепую, несколько перьев выдрало и закружило в тесном воздухе, и птица бешено, надсадно закаркала, в волос разминувшись с просвистевшим тростью набалдашником.

— Не трогайте его! — вырвалось у Лили прежде, чем она успела прикусить язык.

Король обернулся к ней, и во взгляде его было такое, что слова застряли у нее в горле и тело само вжалось обратно в угол. В следующий миг он рывком распахнул створку напротив, привстал, насколько позволял низкий потолок, и наотмашь, тяжело ударил ворона по крылу, подгоняя его к открытому окну.

— Пошел прочь! Лети, пока жив!

Птица отчаянно, пронзительно каркнула и кинулась в распахнутую щель, черным тяжелым комом вывалилась наружу и тут же взмыла, и серое мокрое небо проглотило ее так же быстро, как она минуту назад свалилась в карету, — и только одно угольно-черное перо, оторвавшись от прочих, медленно, кружа, опустилось Лили прямо на колени. Она подняла его непослушными, все еще дрожащими пальцами и не нашлась, что с ним делать.

— Твари, — выдохнул Кристиан, оседая обратно. — На каждом шагу мерещатся. Заразу разносят.

И бросил на нее короткий, тяжелый взгляд, в котором было больше сказано, чем в словах, и под этим взглядом у Лили похолодело и стянуло где-то под ложечкой; она, сама не зная зачем, сжала кулак и переломила перо пополам, и оно хрустнуло сухо, как мелкая кость.

Кристиан фыркнул, презрительно, коротко, и устроился на сиденье поудобнее, и лицо его на глазах разгладилось, согнало с себя и визг, и злобу, будто ничего и не было, будто эта вспышка не вымотала его, а, напротив, развлекла и приободрила. Он повертел в пальцах трость, провел большим пальцем по серебряному набалдашнику и проговорил негромко, почти задумчиво:

— Говорят, вороны слетаются к мертвечине. — И сказал он это, глядя не в окно, а на нее, прямо на невесту, и держал на ней глаза ровно столько, сколько нужно было, чтобы она успела все понять до конца, а после оскалил зубы: — Не волнуйся, птичка. С тобой все будет хорошо если будешь паинькой.

Больше король с ней не заговаривал, будто разом потерял всякий к ней интерес. Он вытянул из обшлага расшитого жюстокора плоскую серебряную флягу с гравированным вензелем, отпил раз и другой и опять замурлыкал сквозь зубы ту же детскую песенку, что насвистывал давеча, поигрывая тростью с серебряным набалдашником. Букли его пудреного парика чуть подрагивали в такт дорожной тряске. Лили смотрела в окошко кареты, забранное толстым неровным стеклом, не разбирая, что там плывет мимо, и внутри у нее было пусто и сквозно, словно из нее разом вынули все, чем она держалась, и осталась одна тонкая, звенящая скорлупа, в которой посвистывал холод, — так, опустошенной, выпотрошенной дочиста, было легче снести то, что на нее только что обрушилось, чем живой.