Sirin Черная птица

Роза тотчас упала на колени рядом с Томасом. Лили, превозмогая жгучую боль в боку, подползла ближе. Томас лежал совсем тихо. Глаза его были закрыты, слипшиеся ресницы мелко дрожали. Роза перепачканными руками приподняла его голову, бережно прижимая к себе.

— Томас... милый мой... Мы справились, видишь? — прошептала она, склонившись к его лицу. — Сейчас... сейчас мы тебя перевяжем...

Но Лили читала по ее искаженным чертам: сестра все понимает. Надежды нет. Кровь уже насквозь пропитала всю ткань на груди юноши, и поток ее начал иссякать. Он едва дышал. Роза прижалась лбом к его лбу, отчаянно рыдая:

— Нет... нет, пожалуйста, не умирай... Томас!..

Ее голос сорвался на хриплый крик. Томас с невероятным трудом разлепил веки. Жизни в его взгляде почти не осталось, но он узнал Розу. Побледневшие губы чуть дрогнули. Роза склонилась еще ниже:

— Я здесь... Я с тобой...

— Любил... — выдохнул он еле слышно. — Всегда любил... тебя... принцесса...

Слезы прокладывали светлые дорожки на перепачканных копотью щеках Розы.

— И я люблю... Боже, я люблю тебя, Томас... Я не отпущу... слышишь? Не смей... — она прижала руки к его ране, словно пытаясь физически удержать уходящую душу. — Живи... ради меня, молю...

На губах Томаса выступила алая пена. Он попытался сделать вдох, но силы оставляли его. Собрав последнюю волю, он поднял непослушную руку и нащупал пальцами щеку Розы. Большая грубая ладонь дрогнула, нежно убирая прилипшую прядь волос с ее лица. Где-то на окраине деревни гремели мушкетные залпы — королевская стража, поднятая по тревоге, вступила в бой с остатками кочевого отряда. Но здесь, на пятачке истоптаной земли у перевернутой телеги, время остановилось. Лишь гудело пламя в сгорающих бревнах.

Лили, крепко зажимая рукой рану у себя на боку, плакала, уже не скрывая слез.

— Прощай... — сорвалось с губ Томаса почти беззвучно. Пальцы, лежавшие на щеке Розы, медленно соскользнули, и рука бессильно упала на землю. Взгляд его померк, навсегда застыв, устремленный в затянутое дымом небо. Последний выдох растаял в треске пожара.

— Нет!!

Роза издала жуткий, нечеловеческий крик, исступленно прижимаясь лицом к его неподвижной груди. Этот звук, полный невыносимого отчаяния, разнесся по пылающей улице, и Лили пробрал ледяной озноб. В этом крике не было слов — только чистая, первобытная боль.

Секунду — или вечность — Роза лежала на груди возлюбленного, мелко вздрагивая, будто все еще надеялась услышать стук его сердца. Но грудь Томаса не вздымалась. Теплая кровь уже начинала остывать под ее щекой.

Лили зажала рот рукой, чтобы не закричать самой. Боль в боку накатывала волнами, превращаясь в горячее, тупое жжение. Но еще сильнее была боль душевная.

«Соберись, Лили, соберись, — приказала она себе. — Ты взрослая женщина, а перед тобой — убитая горем девчонка. Если ты сейчас не возьмешь все в свои руки, вы обе здесь сгорите».

— Роза... — прошептала Лили. — Надо... нам надо идти...

Сначала сестра никак не отреагировала. Она лежала без движения, обнимая мертвое тело, и плакала так тихо, что лишь судорожно вздрагивали ее плечи. Лили потянулась и дотронулась до ее плеча. Роза медленно, словно во сне, поднялась на колени. Ее подбородок и корсаж были залиты кровью Томаса. Лицо девушки превратилось в мертвую маску. Ни боли, ни страха — больше ничего не отражали ее потемневшие глаза.

Лили тихонько повторила:

— Роза... нам нужно бежать к замку...

Пламя подбиралось все ближе, треск горящих бревен становился оглушительным. По выкрикам вдалеке было ясно: большая часть орды уже отступала под натиском королевских гвардейцев. Но опасностей здесь все еще хватало — с крыши соседней полыхающей хаты с громким треском посыпались обломки. Сноп искр и горящей соломы рухнул прямо на плечо Лили, прожигая тонкую ткань платья и обжигая кожу. Она вскрикнула от новой боли и принялась судорожно стряхивать пепел.

Роза вздрогнула, словно очнулась.

Вскочила на ноги, схватила окровавленную саблю. Грудь ее часто вздымалась. Обернувшись в сторону замка, она увидела силуэт старой башенки на холме, чуть поодаль — той самой, у которой еще недавно была счастлива. Челюсть ее сжалась, в глазах вспыхнула холодная решимость.

— Идем, — коротко бросила она Лили, поднимая ее с земли почти рывком.

Лили охнула.Роза быстро накинула на нее свой плащ: укрыла и от чужих взглядов, и от холодной ночи, что вдруг стала ощутима, когда жар пожарища остался позади. Сестра поддержала ее под плечи, почти волоком потащив прочь. Лили обернулась, спотыкаясь: на земле остался лежать Томас. Его лицо исчезло в тени, только бледная рука была видна — она вытянулась в сторону, с разжатыми пальцами. Роза не оглянулась ни разу. Может, боялась сорваться, вернуться к телу и погибнуть рядом. А может, в ней уже умерло все, что умело чувствовать.

Они добрались до старой башни. Под ее аркой было темно, только сбоку отсветы пожара чуть красили камень. Роза дернула полуобгорелую дубовую дверь, и та со скрипом поддалась. Внутри стоял затхлый запах мха и плесени. В углу валялись гнилые бочки.

— Тут... должен быть, — выдохнула Роза, помогая сестре переступить порог и закрывая тяжелую дверь. Она нащупала в кармане плаща кресало и трут — Томас всегда учил носить их с собой на ночные прогулки — и чиркнула кремнем. Слабый огонек озарил замшелые стены. Внутри было пусто, лишь каменная лестница вела наверх и обрывалась посередине. — Подвал... я помню...

Она отодвинула ногой бочки, и Лили увидела квадратный лаз в полу — старый люк, заваленный гнилыми досками. Роза торопливо отшвырнула мусор и ухватилась за кованую скобу. Мышцы на ее руках напряглись, и крышка скрипнула, открываясь. Волна сырого воздуха хлынула снизу.

— Спускаемся, — бросила Роза. Перед ними тянулся узкий коридор, ведущий во тьму. — Старый ход. Должен вести к замку. Томас... — голос ее дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Томас говорил, что когда-то им пользовались строители, когда закладывали фундамент дворца.

Лили молча кивнула. От всего пережитого она почти онемела.Рана в боку горела, рукав платья намок от крови, рука ныла, колени дрожали. Но она не смела жаловаться. Сестра, казалось, вообще забыла о ее ранении.

Они спустились по выбитым каменным ступеням. Роза подняла сухую щепку, растопила ее от искры, а затем подожгла старую, просмоленную деревяшку, заменившую им факел. Узкий лаз был едва достаточен, чтобы пройти боком. Каменные стены плакали влагой, где-то мерно капала вода. Девушки двинулись вперед, держась друг за друга.

Голова кружилась, тянуло осесть на пол, но Лилианна кусала губы и шла, лишь бы не отстать. Сестра шагала твердо, глядя прямо перед собой, будто чахлый огонек в ее руке освещал не лаз под землей, а что-то страшное внутри нее самой. Лилианна понимала ясно: той беспечной девушки, что смеялась с ней нынче утром, больше нет. Рядом шла одеревеневшая от горя женщина, у которой за одну ночь отняли и любовь, и все, на что она надеялась.

Навстречу ударило холодом — впереди забрезжила решетка продуха. Роза подвела к ней сестру, заглянула: лаз выходил прямо в винный погреб замка. Там горел факел, доносились далекие, взвинченные голоса. Видно, прискакал гонец с вестью о нападении, и слуги метались, разнося ее по замку.

Роза подсадила Лилианну на выступы и вытолкнула в погреб, потом выбралась сама. Две служанки, пробегавшие мимо лестницы, ойкнули при виде принцесс, выползших из-под земли. Но, разглядев их — платья в крови, лица в копоти, — только закрестились и с причитаниями кинулись прочь, за лекарем и за королевой.

— Идем — Роза швырнула самодельный факел на каменный пол и потащила сестру к выходу, почти на руках. — Надо к родителям

Лилианна шла, грузно повиснув на ее плече. Перед глазами все расплывалось, в висках толкалась, не унималась боль.

Они поднялись по винтовой лестнице и вышли в полутемный коридор. Где-то совсем рядом Лилианна услышала знакомые голоса. Мать и отец. Они спорили, ожесточенно. Роза стала. Голоса шли из-за приоткрытой двери королевского кабинета. Там ярко горел свет, и каждое слово звучало туго, на пределе.

— Это безумие! — слышался встревоженный голос королевы. — Прошу, одумайся. После всего, что былоКак ты можешь говорить о браке?!

— Откладывать не станем, — отрезал низкий бас отца, короля Эймара. — Орды снова прорвали рубежи Эридании. Кто знает, что будет завтра! Кристиан давно добивается руки нашей дочери, а нам нужны его войска. Хватит с нас оглядки.

Лилианна замерла. Эймар был в ярости — это слышалось ясно, как он ни держался ровно. Обыкновенно мягкий голос матери теперь срывался:

— Наша девочка достойна лучшего! А не этого безумца

— Довольно! — рявкнул король. — Упрямства я не потерплю. Роза — принцесса и исполнит свой долг перед короной.

Роза качнулась. Лилианна почувствовала, как сестра подобралась вся, как зверь, которого обложили. Отец говорил о ней. В ту же секунду Роза распахнула дверь кабинета настежь и шагнула внутрь, потянув Лили за собой. Шок на лицах родителей был неописуем: перед ними предстали их дочери, избитые, перепачканные кровью и копотью, с окровавленной саблей в руке у старшей. Лили едва успела вцепиться в косяк двери, иначе упала бы без сил.

Мать вскинула руки к губам:

— Девочки мои! Господи милосердный... Что стряслось?!

Король на миг растерялся, не веря глазам, но быстро вернул самообладание:

— Позвать лекаря! Немедленно!

Он метнулся было к дочерям, но Роза вскинула перед собой окровавленную саблю, удерживая отца на расстоянии.

— Не подходите, — прохрипела она, глядя ему прямо в глаза.

Король застыл. Никогда еще его дочь не смела обращаться к нему в таком тоне — с ледяной, мертвенной ненавистью. Лили содрогнулась: голос сестры звучал чуждо, безжизненно.

— Роза, детка, что ты... — Королева бросилась было к ним, но супруг удержал ее за локоть и указал на оружие:

— Осторожно. Что все это значит? — выдавил он, сурово нахмурившись. Голос его невольно дрогнул. — Где вы были? Почему вы... — он окинул их взором и осекся, только сейчас замечая масштабы трагедии. — Вы ранены? Розалина, Лилианна...

Мать высвободилась из его рук и подбежала к Лили, обхватив ее дрожащими ладонями:

— Лили, родная, твое платье в крови! — Она в ужасе ощупала ее бок, пытаясь оценить тяжесть ранения.

Лили хотела улыбнуться, успокоить ее, но не смогла. Лишь закрыла глаза, бессильно прижимаясь лбом к плечу.

— Мы в порядке, — твердо проговорила Роза, не опуская сабли. — В порядке, слышите? — Гневный взгляд ее перешел с отца на мать. — На деревню напали. Томас... Томас погиб, защищая нас.

Тут голос ее сорвался, и она судорожно вдохнула. Лицо матери исказилось от ужаса и искренней жалости:

— О, бедная...

Но король лишь презрительно побледнел:

— Конюх? Этот мерзавец... — начал он.

Роза угрожающе шагнула вперед:

— Молчи! — выпалила она. — Ни слова о нем... Ни слова, слышишь! Ты... ты даже не представляешь...

Король оторопел от такого вызова. Мать тем временем дрожащими руками пыталась остановить кровь на боку младшей дочери.

— Пресветлые небеса, Лили, скорее к лекарю... — шептала она в шоке.

Но внимание отца было приковано к старшей дочери. В глазах его вспыхнул опасный огонь — тот самый, властный и непреклонный, от которого Лили сжалась от страха. В следующий миг король сделал резкий выпад прямо на направленный в его грудь клинок и сильным ударом выбил оружие из слабых девичьих рук.

Тяжелая сабля со звоном рухнула на каменный пол.

— Посмела поднять на отца оружие?! — взревел король. — Совсем страх потеряла, девчонка?

И прежде чем кто-то успел вмешаться, он занес руку и наотмашь ударил Розу по лицу. Голова сестры резко дернулась. Роза пошатнулась, но устояла, вперив в отца полный ненависти взгляд сквозь слезы. — Не надо! — закричала Лилианна, вырвалась из материнских рук и заслонила собой сестру. Внутри у нее все опало, ноги сделались ватными. Она вскинула руки, прикрывая Розу от следующего удара.

Но король уже не помнил себя. Он грубо отшвырнул младшую дочь. Когда тяжелая отцовская рука толкнула ее прочь, перед глазами Лилианны разом потемнело. Спиной она с маху ударилась о стену и сползла на пол.

Королева закричала:

— Опомнись! Это же твои дочери! — Она бросилась к Лилианне и стала судорожно вдавливать платок ей в окровавленный бок.

Лилианна часто моргала. Она видела, как грузная отцовская фигура нависает над Розой.

— Ты еще смеешь мне перечить?! — Он сгреб старшую дочь за ворот разорванного платья и рванул к своему лицу. — Не забывайся, принцесса. Ты выйдешь за короля Кристиана — или я выбью из тебя эту греховную дурь! И самую память о ней выбью!

— Я не хочу быть вашей разменной монетой! — выкрикнула Роза ему прямо в лицо, и материнский стон перекрыл ее слова. — Ненавижу вас, слышите? Ненавижу!

Король зарычал и ударил ее снова. Роза упала на колени, едва не ударившись виском об угол стола. Отец занес руку для третьего удара, но тут Лили, превозмогая жгучую боль, отчаянно закричала:

— Прекрати!!!

На миг его рука застыла. Королева, рыдая, бросилась мужу в ноги:

— Молю! Хватит с них на сегодня!

Лили, собрав жалкие остатки сил, подползла к сестре и обвила ее плечи дрожащими руками. Роза была обмякшей, ни звука не слетало с ее губ, глаза полуприкрыты. Но она дышала.

Король шумно выдохнул, мрачно оглядывая то, что натворил. Зло вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб.

— Пустые истерики... — пробормотал он, оправляя камзол. — Не смейте мне перечить. Розалина, ты выполнишь свой долг перед короной.

Он развернулся к выходу. На пороге уже толпились слуги и двое стражников, привлеченные криками. При виде разъяренного монарха и брошенной на пол окровавленной сабли они боязливо замерли.

— Пошли вон! — гаркнул король, и толпа мгновенно рассеялась. Перед тем как выйти, он обернулся к скорчившимся на полу дочерям. В глазах его не осталось ничего, кроме холодного, расчетливого гнева. — Запомни, Розалина: завтра в полдень мы официально объявим о твоей помолвке с Кристианом. И только попробуй ослушаться.

Он вышел, оставив за собой гнетущую тишину. Лишь сдавленные всхлипы королевы и шорох упавших со стола бумаг нарушали ее.

Лили сидела на полу, крепко прижимая к себе сестру. От боли и шока она не могла плакать — только мерно раскачивалась, будто убаюкивая и себя, и Розу. Королева склонилась рядом, дрожащими руками пытаясь осмотреть ссадины старшей дочери, но та вдруг резко дернула плечом, отстраняясь.

— Уйдите, — глухо сказала Роза. Губа у нее была разбита, из уголка по подбородку текла струйка крови. — Оставьте меня.

— Родная... — прошептала мать, протягивая руку.

Но Роза с неожиданной силой оттолкнула ее.

— Я сказала, уйдите! — сорвалась она на крик, даже не глядя матери в лицо. — Выйдите все...

В ее голосе больше не было прежней ярости. Только зияющая пустота и бесконечная усталость. Королева зарыдала в голос и попыталась обнять ее снова, но Лили покачала головой, умоляя взглядом. Женщина все поняла. Закрыв лицо руками, она выбежала из кабинета. Те из слуг, что еще мялись в коридоре, неслышно растворились в тенях.

Повисла тяжелая, глухая тишина, и Лили привалилась спиной к холодной кладке, прикрыла глаза, потому что держать их открытыми было уже не по силам.

Рядом послышалось еле слышное рыдание — Роза всхлипывала глухо, давясь, не выпуская плач наружу, будто и его боялась отдать ушедшему отцу, — и младшая сестра протянула руку, осторожно погладила ее по вздрагивающим волосам.

— Я здесь, — прошептала Лили, прижавшись лбом к ее плечу. — Мы вместе, слышишь Я тебя не оставлю.

Роза не отозвалась — она будто окаменела вся, и только острые плечи под рукой Лили поднимались и опадали под рваным, спотыкающимся дыханием, и одно это и выдавало, что внутри еще кто-то живой.

Лили все шептала ей на ухо, торопливо, сбиваясь, цепляясь за первые попавшиеся слова, потому что молчать сейчас было страшнее, чем говорить:

— Все наладится Мы что-нибудь придумаем Ты не одна У тебя есть я

Она гладила Розалину по спине, задевая пальцами разорванный у плеча ворот, а та молчала и смотрела перед собой в одну точку, словно там, в полутьме, было что-то, чего не видела Лили, и чего ей лучше было не видеть.

Боль в боку немного отпустила и Лили сползла чуть ниже, уложила голову Розе на колени, и так они и остались сидеть среди разбросанных по полу королевских указов и опрокинутой мебели, в полутемной комнате, где только что, за какие-то несколько минут, Эймар добил в их семье все, что еще оставалось живого.

Дни после того страшного вечера слились в одну серую, без единого просвета череду, будто разом, не дожидаясь своего срока, легли зимние сумерки — холодные, промозглые, такие, от которых не отогреться ни у какого очага. Роза не выходила из своих покоев. Она заперлась изнутри, и всякий раз, когда Лили или мать пытались войти, отвечала из-за двери тихо и коротко: «Уйдите». Она не кричала, не била посуду, чего можно было бы ждать от вспыльчивой Розы, и не пыталась бежать из замка — напротив, сидела взаперти покорно, послушно, только будто самой ее за этой дверью уже и не было, а оставалась одна тень, что еще помнит, как отвечать на стук.

Лили металась между своей спальней и дверью сестры, не находя, чем тут можно помочь, и каждый вечер приходила к Розе, несмело стучалась костяшками. Порой та молчала, а порой устало роняла оттуда, из-за дубовой створки: «Я хочу побыть одна», — и тогда Лили, прижавшись щекой к холодному дереву, умоляла:

— Пожалуйста, впусти меня Я не могу одна

Иногда из-за двери доносились приглушенные рыдания, и Лили, плача сама, прижималась лбом к холодному дубу:

— Не оставляй меня одну... Прошу... Ты — моя семья...

Однажды в ответ раздалось глухое:

— У тебя есть матушка. И отец... — слова прозвучали горько.

— Нет, — всхлипнула Лили. — Без тебя у меня никого нет.

Но дверь так ни разу и не отворилась.

Король с того вечера к дочерям не заходил, не до них ему было — он засел с советниками, и из-за тяжелых дверей зала по нескольку раз на дню выходили то гонцы, то писари с воском на пальцах, а замок весь, от подвалов до галерей, гудел тем низким, нечистым гулом, каким гудит улей перед тем, как из него полезет рой, и прислуга шепталась по углам о союзе с севером, о приданом, о том, чья теперь будет верхняя межа, и обрывала шепот на полуслове, втягивая голову в плечи, едва по плитам стучали чьи-нибудь сапоги почище да побогаче.

Наступил тот самый день, которому полагалось стать днем помолвки сестры, только радости в нем не было ни на грош, и предвкушения тоже, а был один тяжелый, разлитый по всему дому морок, оттого что наверху решалась Розина судьба, а внизу про это знали все и помалкивали, кто из страха, кто из жалости, — и не играли нигде, и не смеялись, как смеются обыкновенно перед свадьбой, и девки-прислужницы скользили вдоль стен бочком, прижимаясь к холодному камню, разговаривали одними губами, а то и вовсе молчали, опустив глаза в пол. Северных гостей ждали к вечеру, до венчального обряда было еще далеко, целый длинный, выстуженный день, который надо было как-то пережить, а обручальные браслеты, старая семейная реликвия, что переходила в их роду от матери к дочери уже не одно колено, уже лежали наготове — два узких золотых обруча со вставками мутно-зеленого хризолита, выложенные на черном бархате так, как раскладывают орудие перед тем, как им воспользоваться, — те самые, что нынче вечером сомкнутся на запястьях Розы и ее северного жениха и уже не разомкнутся.

Сама же Лили стояла посреди комнаты столбом, держась за резную спинку стула, пока три камеристки в шесть рук обряжали ее в парадное, и старшая из них, костлявая, с поджатыми губами, уперлась коленом ей пониже спины, ухватила оба конца шнура и потянула на себя так, что лиловый шелк лифа, тяжелый от нашитого серебра, врезался под ребра, и у Лили на середине вдоха перехватило горло, а она все тянула, перехватывала шнур ниже и тянула снова, и переговаривалась через ее голову с другими, как переговариваются конюхи, затягивая подпругу на смирной лошади, которая никуда не денется и слова поперек не скажет.

Волосы ей убрали наверх, в высокую тугую башню, вплетя в них прохладные нити жемчуга, и нет-нет да и кольнут шпилькой в кожу под самые корни, так что слезы наворачивались сами, не от горя, от боли, — и в мутноватом серебре зеркала на Лили глядела разубранная, расшитая, увешанная чужим жемчугом принцесса, и было в этом лице что-то снятое с покойницы, обряженной к выносу: ни кровинки, ни искры, одни тени, залегшие под глазами в две лиловые полосы, под цвет платью.

Когда-то, давно, еще сопливой девчонкой, в той своей оборвавшейся жизни, она хотела вот этого всего — настоящей короны, настоящего шелка, чтобы вели под руку, чтобы кланялись, — мечтала глупо, по картинкам, и вот ей дали, дали с лихвой, и все это богатство душило ее теперь, как петля, потому что корсаж стягивал ребра железной хваткой, дышать выходило вполгруди, мелко, и от каждого такого ущербного вдоха только яснее делалось одно: что и она тут не невестина сестра в красивом платье, а такая же вещь с бархатной подушки, которую к вечеру вынесут на свет и поднесут чужим людям, как поднесли браслеты.

Дверь приотворилась без стука, и в щель просунулась фрейлина, бледная до серости, и было у нее на лице то суетливое, виноватое выражение, какое бывает у того, кого послали с дурной вестью и кто наперед знает, что за весть эту по головке не погладят:

— Ее Высочество принцесса Розалина еще не выходила? Дамы уже которой раз к ней стучатся

— Ее Высочество желает покоя, — сухо обронила одна из камеристок, закалывая последний локон на затылке Лили, и две другие переглянулись над ее головой с тем коротким, говорящим взглядом, каким обмениваются слуги, когда знают больше, чем им положено вслух сказать, и комната налилась тяжелым, неловким молчанием.

Лили стиснула ладони в кулаки так, что ногти впились в кожу, и ее вдруг повело, потянуло до дрожи все бросить и кинуться к сестре через весь коридор, и пусть та не открывает, пусть молчит — выбить ногой дверь, вломиться, вытащить.

— Идите, — выговорила она тихо служанкам, и те уставились на нее в растерянности, потому что по заведенному порядку им полагалось оставаться при ней безотлучно до прихода королевы-матери, но Лили повторила с тем глухим, угрюмым нажимом, какого в ней прежде не водилось: — Оставьте меня одну. Понадобитесь — позову.

Услыхать такой тон у кроткой младшей принцессы доводилось нечасто, и девушки заторопились, присели в неловких реверансах, путаясь в подолах, и выскользнули за дверь, а Лили, едва створка притворилась, вцепилась обеими руками в край туалетного столика, уперлась, собираясь с духом, потому что духу-то как раз и не было.

И тут в коридоре поднялся шум — встревоженные возгласы, дробный, частый топот по плитам, — и Лили рванула дверь на себя и увидела тех самых двух камеристок, что только ушли от нее, как они бежали назад, с дальнего конца галереи, подобрав юбки, а следом за ними спешили придворные дамы и двое стражников, и все скопом валили к покоям Розалины, откуда несся крик, и у Лили под ребрами разом оборвалось и потянуло холодом, и она кинулась туда же, оскальзываясь шелковыми туфельками на гладких плитах, цепляясь рукой за стену.

У дверей сестры уже сбилась толпа, и Лили протиснулась между чьих-то плеч и спин и замерла, потому что массивную дубовую створку с разбегу высаживали плечом двое гвардейцев, и дерево уже трещало, поддавалось вдоль косяка длинной щепой.

— Что случилось?! — крикнула Лили и дернула за рукав ближнюю фрейлину, у которой и кровинки не осталось в лице.

— Ее Высочество не отзывается — пролепетала та, прижав обе ладони к груди, и в широко раскрытых глазах ее стояло то, чего она не смела договорить.

Лили рванулась вперед, не помня себя, расталкивая локтями, а стражники с третьего удара выбили наконец замок, и тяжелые створки распахнулись настежь, ударившись о стену, и из темной, наглухо запертой не первый день спальни вытолкнуло наружу густой, спертый, застоявшийся дух — пота, гари нагоревших свечей и еще чего-то сладковатого, нехорошего, отчего перехватывало горло. Первый гвардеец шагнул внутрь с зажженным канделябром в вытянутой руке — и стал на пороге, будто налетел на стену, и пламя свечей дрогнуло, заплясало в его задрожавшей руке, чуть не вывалившись из гнезд. В дёрнувшемся пламени Лили разглядела то, от чего разом отнялись ноги: посреди комнаты, чуть пониже потолочной балки, медленно поворачивалось на длинной ленте тело сестры, и носки её домашних туфель не доставали до пола самую малость, какую-нибудь пядь.

— Роза!!!

Лили закричала, не узнав собственного голоса, чужого, сорвавшегося где-то на самом верху.

Роза удавилась на той самой широкой шёлковой ленте, вышитой серебром, что должна была сегодня, в день её помолвки, лечь украшением на парадное платье, — лента эта, перекинутая через балку и захлёстнутая дважды, глубоко врезалась в шею, ушла под кожу так, что выше тёмной борозды лицо налилось дурной, неживой темнотой, голова завалилась к плечу, и волосы свесились вдоль обмякшего тела, и лицо это, вспухшее, с приоткрытым ртом, было уже не Розино, чужое, и Лили не дала себе досмотреть.