Sirin Черная птица

Минуя восточное крыло, Роза замедлила шаг у материнских покоев. Дверь была приоткрыта и не затворена, как бывает, когда не хотят, чтобы вошли, а вот так, на ладонь, словно королеву уже не заботило, видят ее или нет, слышат или нет, потому что ей было теперь не до того. В щель Роза увидела мать: простоволосую, без чепца и без всякого приличия, в одной нижней сорочке, расхаживающую от окна к стене и обратно, прижав к губам темные деревянные четки, потертые до блеска на тех бусинах, которых касались чаще. Губы королевы двигались без устали, и слова срывались с них то жалобой, то почти упреком — не смиренная молитва, какой учат с детства, а сбивчивый, лихорадочный торг, попрек, обращенный вверх, к Тому, кто, по разумению Церкви, держал в горсти и кочевника, и короля, и эту вот трясущуюся женщину, и не давал ответа ни одному из них.

— за что, я ведь немногого, я просила только сберечь, только не отнимать, я ставила свечи, я постилась, я отдала на обитель то кольцо, помнишь, то самое, — бормотала она, и дальше речь ее опадала в шелест, в сухой перестук бусин, в невнятицу, из которой не выловить было ни смысла, ни имени.

Роза смотрела сквозь щель дольше, чем следовало, и не нашла в себе ни жалости, ни родственного тепла — одно холодное, почти брезгливое недоумение, как находишь его, глядя на человека, который вычерпывает воду из тонущей лодки ладонями, отказываясь верить, что у лодки нет дна. Молитвами не удержать стен, и постом не отвадить от ворот всадника, который жжет деревни, и потертые бусины не наточат ни единого меча. Роза знала это так твердо, как знают вещи, оплаченные собственной шкурой, оттого отвернулась и пошла дальше, нарочно ступая громко, вбивая каблуки в плиты, чтобы стук этот заглушил то, что осталось за приоткрытой дверью, и заодно тот тоненький, постыдный голос в ней самой, который все-таки хотел остановиться, войти и обнять.

У дверей зала совета она встала снова. Створки и здесь были притворены неплотно — тяжелые, потемневшие от времени дубовые створки, окованные по краю черным железом, которое давно никто не чистил, так что узор оковки терялся под слоем ржавой копоти, — и в оставленную щель тек изнутри низкий мужской говор, два голоса, и второй из них Роза узнала бы и в кромешной темноте, и спустя двадцать лет, и на смертном одре, потому что этот голос выучивал ее в детстве считать до ста и держать поводья, и от того, что он звучал сейчас за дверью, под ложечкой у нее затянуло тугим, нехорошим узлом.

— не нравится мне это, государь, — говорил Ренар, и под наружной его ровностью прослушивалась натянутая до звона струна. — Они не должны были подойти так близко. Застава доносила, что граница спокойна, что в трех днях пути ни одного дыма, а они уже здесь, под нашими стенами, и стояли тут, надо думать, не первую ночь, потому что лошадь не пройдет за сутки того, что прошли они. Так не воюют, государь. Так пробуют на зуб.

— Так пробуют на зуб слабину, — отозвался Эймар, и Роза услышала, как под его рукой прошуршала, разглаживаясь, плотная бумага, и поняла, что отец водит пальцем по карте, по той самой замусоленной карте восточной межи, которую при ней разворачивали раз в год по большим тревогам, а в этот год, как видно, не сворачивали вовсе. — Вот тут они прошли. Через броды у Черной гряды, где сроду никто не хаживал, потому что там конь по весне ноги ломает на каждом шагу, а они прошли, и ночью, и тихо. Спалили две деревни на меже. От одной остались головешки да собаки, которые воют над пеплом и не идут к людям.

— Я видел эти головешки. — Голос Ренара споткнулся и затвердел. — Я был там на рассвете. И своими руками складывал то, что от них осталось, в одну яму, потому что разбирать, где чье, было уже не по чему.

Повисло молчание, плотное, как сама эта сырость в стенах, и Роза, забыв дышать, придвинулась к самому косяку, ощущая щекой ледяной сквозняк, сочившийся из щели.

— Мы отбили их, — выговорил наконец Эймар, и в голосе его не было ни торжества, ни облегчения, одна свинцовая усталость человека, который слишком давно не спал. — На день, на два отбили. Положили своих вдвое против того, что положили их, потому что они уходят, как вода сквозь пальцы, и бьют оттуда, откуда не ждешь. А вернутся они всем роем — и вернутся, тут гадать нечего, — стен мне не хватит, и людей не хватит, я не растяну гарнизон на всю восточную межу, у меня под рукой не пять тысяч мечей, у меня их хорошо если две, и половина из них помнит еще прошлую войну только по отцовским байкам.

— Тогда объясните мне, государь, — и Ренар сказал это резче, чем дозволено говорить с королем, и сам услышал, как переступил черту, но не отступил, не сбавил, — объясните, зачем вы в один и тот же день хороните спаленную деревню и сговариваете Розалину за ковенийца. Я не пойму, как это сходится. Утром пепел, вечером сватовство.

— Это и есть единственное, что сходится. — Эймар не повысил голоса, и оттого слова легли тяжелее, чем если бы он закричал. — Ты думаешь, я не считал? Я только и делаю, что считаю, с того часа, как пришло первое донесение. Кристиан даст мне три тысячи конных и тяжелую северную руку, какой у меня отродясь не было, и я зажму этот их растущий улей между ковенийской сталью и своими стенами и выжгу его дотла, пока он не поднялся в небо такой тучей, что нечем станет дышать на три королевства окрест. А цена тому — одна свадьба. Одна, слышишь. И ты, который таскал ее на закорках, когда она под стол пешком ходила, ты будешь стоять тут и колоть мне глаза этой ценой, будто я ее на торгу продаю за серебро, а не выкупаю ею полстраны?

— Я не колю вам глаза, — глухо сказал Ренар, и вся резкость вытекла из его голоса, оставив одну тяжесть. — Я спрашиваю одно: она-то знает?

— Узнает сегодня.

— Это не ответ, отец.

Слово сорвалось само и повисло в стылом воздухе зала, и Роза за дверью обмерла, потому что он сказал «отец» — не «государь», не «Ваше Величество», как положено говорить безродному, поднятому из милости и выращенному при дворе на правах не то воспитанника, не то сторожевого пса, а так, как говорят за наглухо закрытой дверью, когда от усталости и горя забывают, кто ты и кто перед тобой. Так, как сказал бы родной сын, и горше всего было то, что Эймар не одернул его, не напомнил место, а только тяжело, длинно выдохнул, и снова под его ладонью прошуршала карта, будто он искал на ней ответ, которого там не было и быть не могло.

Роза разжала похолодевшие пальцы, которыми, оказывается, все это время стискивала складку юбки, перевела дух, нащупала под усом корсажа жесткий край записки — он был на месте, он жег по-прежнему, — и толкнула тяжелую створку, и та подалась с низким, простуженным скрипом.

— Я здесь, государь, — сказала она, входя, и голос ее, к собственному ее удивлению, не дрогнул, прозвучал ровно и чисто, как тетива. — Вы посылали за мной.

* * *

К сумеркам комната выстыла еще сильнее, и Лилианна, которую дрожь в конце концов подняла с постели вернее всякого зова, мерила ее из угла в угол, придерживая здоровой рукой замотанный локоть и стараясь не глядеть на темное зеркало над раковиной, где, стоило задержать взгляд, начинало мерещиться чужое серое лицо. Песня все не выходила из нее, доходила до того провала перед припевом и заводилась заново, и Лилианна то почти убеждала себя, что ослышалась, что мотив похож на здешний случайно, что мало ли на свете песен про девушку, ждущую с войны, — а то снова слышала его так отчетливо, что замирала.

Розы не было. За окном давно догорел тот мутно-оранжевый закат, что цеплялся за кромку леса, легла темень, и в замке зажгли огни — снизу, из дворов, тянуло факельной гарью, — а сестра, обещавшая «сегодня ночью», все не шла, и от этого непрошеного «ночью» под ребрами заводилось что-то тревожное.

Она приоткрыла дверь и выскользнула в галерею — босиком было нельзя, надела чьи-то жесткие, не разношенные туфли, и в них ступала неловко, как на ходулях. Коридор уходил в обе стороны одинаково: те же факелы в кованых держаках, те же узкие окна, те же лица на потемневших портретах, провожавшие ее одинаково неприветливо, и Лилианна почти сразу поняла, что заблудилась, что не помнит, откуда ее несли сюда и куда поворачивали. Она пошла наугад, считая двери, и за одной, незапертой, увидела высокую залу, всю в стеллажах от пола до сводов, с лесенками на колесиках и запахом старой кожи и пыли, — библиотеку.

Внутри у нее что-то отпустило. Вот оно. Книги — это все: язык, имена, кто с кем воюет, кто на престоле, как тут устроен этот мир, в который ее бросили без правил и без карты. Здесь она вычитает то, чего не спросишь у горничной, не выдав себя. Лилианна постояла на пороге, вбирая залу глазами, и накрепко отметила поворот, окно с разбитым витражом, кривую лесенку — чтобы найти дорогу обратно. Сюда она вернется. Непременно.

Дальше она пошла увереннее и через две галереи и узкую лестницу, по случайным приметам, по голосам слуг, по чутью, все же вышла к покоям сестры. И встала. Подняла руку — и не постучала. Постояла, переминаясь в чужих туфлях, не зная, как обратиться, что сказать той, кого все звали ей сестрой и кого она не знала вовсе. Наконец стукнула — тихо, костяшками, едва слышно, — и тут же отдернула руку, словно дверь могла обжечь.

Лили тихонько надавила на дверь и заглянула внутрь. Пусто. Створки окна распахнуты настежь, тяжелые бархатные шторы колыхались на ветру. Лили подбежала к окну. Под ним тянулся узкий карниз, а рядом — обвитая плющом садовая шпалера. По ней Роза, должно быть, и спускалась.

Она перегнулась через подоконник, всматриваясь вниз. От волнения у нее перехватило дыхание: в саду, среди укрытых туманом кустов, она различила две темные фигуры. Одна, хрупкая и грациозная, безошибочно — Роза. Другая, высокая, широкоплечая — юноша.

Теперь все стало ясно: вот он, тайный возлюбленный.

В груди у Лилианны заныло. Внизу, под самым окном, юноша поймал ее сестру за руку, и они, пригнувшись, побежали, смеясь, меж темных деревьев в глубину сада, и смех Розы оборвался где-то между голыми яблонями. Не дав себе подумать, Лилианна выбралась на холодный подоконник. Ночь хлестнула в лицо сырым ветром, растрепала волосы, залезла под ворот. Пальцы нащупали плющ — одеревеневшие стебли были жесткими и крепкими, в палец толщиной. Особой силы в ней не водилось, тем паче теперь, когда от потерянной крови мутило и звенело в висках, но любопытство и тревога гнали вперед, и она полезла вниз, ступня за ступней нашаривая перекладины деревянной решетки, стараясь не глядеть под собой. Сухие листья царапали лицо и ладони, подол ночной рубахи цеплялся за выступы и трещал. Замотанная рука не желала сжиматься, отзывалась на каждое движение горячей болью в сгибе локтя, так что несколько раз нога срывалась, и тогда Лилианна, охнув сквозь зубы, вжималась лицом в холодную решетку и вцеплялась здоровой рукой намертво, пережидая, пока перестанет качаться сад внизу. Через несколько мучительных минут земля ткнулась ей в ступню — стылая, едва оттаявшая грязь, — и она осела на колени, тяжело дыша.

В саду почти ничего не было видно: туман лежал между деревьями, затапливая низкие кусты по самую макушку, и где-то в тумане тоскливо перекликались две ночные птицы. Лилианна огляделась — тени сестры и ее спутника мелькали далеко впереди, меж массивных дубовых стволов, там, где сад переходил в редкий лесок у подножия холма, — и прокралась следом, ступая по траве, мимо дорожки, чтобы под босой ногой не хрустнул гравий. Каждый шорох собственной рубахи казался ей оглушительным, щеки горели не то от холода, не то от стыда, в груди колотилось часто и неровно, отдавая болью в больной руке, которую она прижимала к себе, чувствуя, как повязка липнет к коже. Ей было страшно, что заметят, страшно увидеть то, чего видеть не полагалось, — и тянуло вперед тем сильнее.

Те двое шли быстро, будто им не терпелось убраться от замка подальше, переговаривались вполголоса и смеялись, но слов было не разобрать. Лилианна кралась за ними, пока впереди не загустели заросли — вековые дубы, обвитые омелой, — и не выступила из тумана старая сторожевая башенка, обомшелая, осевшая, остаток давних укреплений. Бледный лунный свет лежал на тумане, тени голых ветвей ломались узором по поляне перед башней, и там, в глубине поляны, Лилианна наконец ясно увидела сестру и того, кого та привела сюда. Она вжалась за толстый дубовый ствол и замерла, стараясь дышать ртом, тихо, чтобы пар изо рта не выдал ее в холодном воздухе.

Роза откинула капюшон дорожного плаща, и луна легла на ее кудри, рассыпавшиеся по плечам. Юноша тут же притянул ее к себе, лица их сблизились, и он жадно поймал ее губы, а Роза подалась навстречу так, будто хотела вжаться в него и пропасть. У Лилианны повело голову — не то от увиденного, не то от слабости, — и она украдкой прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя вздохом.

Роза обвила руками его шею, прильнула теснее. Не отрываясь от ее губ, он медленно повел ее назад, к широкому стволу, и она спиной приникла к шершавой коре. Он оторвался лишь затем, чтобы хрипло шепнуть ей что-то — Лилианна не разобрала слов, — и сестра ответила долгим вздохом. В лунном свете видно было, как блестят ее глаза, как припухли губы. Юноша провел пальцами по ее щеке, потом по шее, ниже, и ладонь его скользнула под распахнутый ворот плаща, и Лилианна разглядела ложбинку груди, едва прикрытую корсажем. «Взрослая баба, а сижу в кустах, подглядываю, как девчонка», — с горечью подумала она, но отвести глаза не смогла. В груди билось так, что она боялась — услышат даже это.

Она смотрела, как ловко он распустил шнуровку на лифе. Тяжелый плащ соскользнул к ногам сестры, под ним Роза осталась в одной нижней сорочке, и тонкий батист сполз с ее плеч. Юноша припал губами к открытой коже, Роза зажмурилась, запрокинула голову набок, и из горла ее вырвался тихий стон. Ветви наверху скрипнули, когда по листьям прошелся ночной ветер, но в этой глухой роще чужих глаз, кроме Лилианны, не было. Он целовал ее — нежно и жадно разом, как будто ей одной и молился, — а Роза выгнулась навстречу и зарылась пальцами в его волосы.

У Лилианны сбилось дыхание. Она прислонилась спиной к шершавому стволу, прячась еще глубже в тень. Шея и лицо горели, а внутри поднималось что-то тянущее, темное, чему она и названия пока не знала. «Тридцать лет той жизни — и так ничего и не узнала об этом». По щекам у нее потекло — само, без всхлипа, — и все годы пустых вечеров там, в другом мире, разом легли на плечи и придавили.

Она завидовала — глухо, до сведенных зубов. Не юноше этому, не Розе — той безоглядной жадности, которой сама не знала ни разу. И тут же осекла себя: как завидовать ей? Роза свое заслужила. У нее хватило дерзости полюбить наперекор отцовской воле, а на такое идут немногие. «Хватит ли у меня теперь смелости жить вот так, раз уж дали второй раз?» — подумала Лилианна, глядя на освещенный луной профиль сестры. Роза тихо позвала:

— Томас

И он отозвался сквозь сбитое дыхание:

— Моя принцесса моя Роза.

Дальше слова потерялись в поцелуях. Томас подхватил Розу на руки, и она, поддаваясь, обвила ногами его бедра, запрокинув голову. Двигались они теперь быстро, тяжело, дыхание сбивалось в прерывистые стоны. Роза сдавленно всхлипнула, впиваясь ногтями ему в плечи, его приглушенный стон угас у нее на губах. Даже отсюда Лилианну доставало этим жаром — у самой перехватывало дыхание, дрожали пальцы, и здоровой рукой она цеплялась за кору. Она знала, что надо уйти, и не могла отступить.

Наконец влюбленные замерли, слившись в объятии. Томас прижимал Розу к стволу, спрятав лицо у нее на груди, а сестра обхватила его голову руками, будто боялась отпустить. Минуты две стояла полнейшая тишина — лишь тяжелое дыхание нарушало ее да шелест ветра в листве. Лили осторожно вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони. Она не смела шевельнуться, пока влюбленные, отдышавшись, не начали снова шептаться. Томас бережно опустил Розу на землю и помог поправить платье. Сестра тихонько смеялась, целуя его то в щеку, то в губы между коротких фраз. Наконец проговорила четче:

— ...значит бежим? Томас кивнул, целуя ее в лоб.

— Да, любовь моя, — услышала Лили его шепот. В этих словах было столько нежности, что глаза у нее снова защипало.

Роза подняла с земли плащ и накинула на плечи. Лили понимала, что уйти нужно. Она собралась было отползти за ствол и скрыться тем же путем, каким пришла, — но в этот миг откуда-то со стороны дальних холмов донесся странный звук.

— Помогите! Крик прокатился по ночному лесу и вернулся эхом от холмов. Лилианна вздрогнула. Кричали далеко, но в стылом безветрии звук дошел чисто, будто родился в двух шагах, и в нем была не просьба — отчаяние.

— На помощь! Горим!

Томас и Роза разом подобрались. Сестра приподняла голову, вслушиваясь.

— Слышал? — тихо бросила она.

Томас кивнул и вытянул руку поверх крон, на север.

— Там деревня Дым гляди.

Лилианна проследила за его рукой. С опушки, сквозь прогал в ветвях, открывалась узкая полоса долины, и там, где в темноте угадывались крыши, в небо поднималась черная мгла, снизу подсвеченная багровым — неровным, живым, как будто что-то под ней дышало и жрало. Не очаг прогорел, не сено занялось. Так горит дом, когда его подожгли. «Пожар?» — и от этой мысли по спине прошло холодом, отозвавшись болью в ране.

— Господи — выдохнула Роза, и голос у нее сорвался. — Там беда.

Лилианна не успела решить — бежать ли к замку за подмогой или остаться. Томас уже сорвался с места:

— Идем, надо помочь!

Роза кивнула и метнулась за ним к опушке, туда, где между деревьями чернела тропа вниз. Лилианна выскочила из кустов, не помня себя:

— Роза! — крикнула она. — Стой!

Сестра обернулась на бегу. В луне видно было, как лицо у нее дернулось — испуг пополам с тем, что Лилианна вообще здесь. Расспрашивать было некогда: Томас уже таял между стволами.

— Лили? Ты что Назад, в замок! — Роза махнула рукой в сторону дворца. — Здесь нельзя, тебе нельзя

Поздно. Лилианна рванула к ней — одной возвращаться было страшнее, чем бежать на огонь. Роза сжала губы, поняла, что не удержит, и крепко взяла сестру за здоровую руку, и они вдвоем пустились догонять Томаса. Тот уже катился вниз по склону, к деревенским огням, мутным сквозь дым.

Лилианна бежала, путаясь в подоле, дыша рвано. Туман рвался перед ними белыми клочьями. У подножия Роза споткнулась, Лилианна поймала ее за плащ — удержала, побежали дальше. Крики впереди густели. Потом ударил колокол — частый, захлебывающийся: в деревне били в набат.

Лес кончился, открылась низина — и тут было на что не хотелось смотреть. Несколько дворов горели, огонь шел по соломе кровель быстро, жадно, и от него по всей улице плясал багровый свет. Люди метались с ведрами, без толку. С дальнего края неслось конское ржание и чужой гортанный лай — там всадники гнали тех, кто пытался уйти. По кожаным панцирям и длинным арканам, которыми они уже волокли по земле визжащих баб, Роза узнала их сразу.

— Кочевники Орда, — выдохнула она, и в голосе не осталось крови.

Лили оцепенела.. Жар от горящих домов уже обжигал лицо. Сестра тоже остановилась на миг, оценивая обстановку. Томас не растерялся — выхватил у бегущего мимо крестьянина тяжелый железный прут и обернулся к девушкам:

— Спрячьтесь! Вон за тем амбаром! — крикнул он, перекрывая гул пожара.

И, не дожидаясь ответа, рванул вперед — туда, где трое конных кочевников окружили телегу. Под ней, свернувшись калачиком, прятался ребенок и громко плакал, зажав рот кулачком. Один из степняков как раз спешился и за волосы вытаскивал молодую крестьянку из-под опрокинутой бочки. Та кричала от боли. Томас с разбегу ударил железным прутом по голове налетчика. Тот рухнул на землю, даже не вскрикнув. Девушка вывернулась из-под телеги и, всхлипывая, поползла прочь. Двое других воинов орды заметили Томаса и тут же направили лошадей к нему.

— Нет! — вскрикнула Роза. Она бросилась было следом, но Лили судорожно вцепилась в ее плащ.

— Не надо, тебя убьют! — закричала она, умоляюще глядя на сестру.

Роза колебалась лишь миг. Один из всадников уже размахнулся кривой саблей, целясь Томасу в спину. Тот успел отбить удар своим прутом, но сабля занеслась снова.

— Они убьют его! — сорвалось с губ Розы. — Прячься, Лили!

Оттолкнув сестру к бревенчатой стене сарая, Роза выхватила у ошеломленного крестьянина горящий факел и бросилась через улицу к месту схватки. Лили больно ударилась о стену амбара. Едкий дым наполнил легкие, выжимая слезы. К горлу подступила тошнота. На дрожащих ногах она выглянула из-за угла.

Томас храбро отбивался от двоих, но против сабель его самодельное оружие долго продержаться не могло. Один сильный удар выбил прут у него из рук. Оружие с глухим звоном упало в грязь. Томас отпрянул, отчаянно оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно защититься, — но поблизости не было ничего, кроме пылающих бревен да соломы. Тогда он схватил с земли горсть песка и швырнул в лицо ближайшему врагу, выигрывая секунды. Всадник грязно выругался и заслонился рукой.

Всадник грязно выругался и заслонился рукой.

Но второй кочевник не промедлил: его конь налетел сбоку, и лезвие сабли со свистом рассекло воздух. Лили показалось, что время замерло. Томас пошатнулся, сделал неверный шаг назад. В ту же секунду Роза, подбежавшая с пылающим факелом, с размаху ударила огнем прямо по морде лошади нападавшего. Жеребец дико заржал и взвился на дыбы, сбрасывая всадника в пыль.

— Томас! — закричала Роза, отбросив потухший факел и бросаясь к возлюбленному.

Томас стоял странно тихо. Его руки были бессильно опущены, а на груди быстро расплывалось темное пятно. Лили ахнула: из-под разрубленной ткани хлынула кровь. Сброшенный наземь ордынец уже поднимался, злобно тряся головой; ослепленный песком наездник тер глаза и гневно рычал. Но Роза не замечала ничего, кроме Томаса. Она подхватила его под руки в тот самый миг, когда ноги юноши подкосились.

— Томас... Нет, нет, милый... — Роза опустила его на землю и судорожно прижала ладони к ране на груди, пытаясь остановить кровотечение. — Пожалуйста, живи... пожалуйста...

Лили, прикрывая рот от едкого дыма, бросилась к ним. Внутри все похолодело: столько крови она еще никогда не видела. Она заливала пальцы Розы и толчками сочилась меж них. Томас судорожно хрипел, силясь сделать вдох. Взгляд его блуждал по сторонам, словно он уже никого не узнавал.

Кочевники тем временем оправились. Один снова забрался в седло и теперь направлял коня прямо на беспомощную троицу.

— Роза! Осторожно! — закричала Лили, хватая сестру за плечо. Но та словно ослепла и оглохла — лишь с отчаянием давила ладонями на рану, хоть толку от этого почти не было. Кровь горячими ручьями сочилась сквозь ее пальцы. Томас мотнул головой, скользя мутным взглядом по приближающемуся всаднику. Собрав последние крохи сил, он рывком оттолкнул Розу в сторону.

— Берегись... — прохрипел он еле слышно, срываясь на булькающий кашель.

В тот же миг всадник орды замахнулся и обрушил на них саблю. Роза успела откатиться, и клинок лишь ударил по земле, высекая сноп искр из камней. Лошадь пронеслась мимо. Всадник зло осадил коня, готовясь к новой атаке.

Второй степняк, поднявшийся на ноги неподалеку, выхватил из ножен широкий нож и двинулся прямо на Лили. Девушка вскрикнула и попятилась, упираясь спиной в перевернутую телегу. Бежать было некуда. В раскосых глазах кочевника полыхало кровожадное возбуждение. Он сразу приметил тонкие ткани и кружева и, видимо, решил, что перед ним знатная добыча.

— Попалась, пташка... — губы в неопрятной бороде растянулись в хищной усмешке.

Лили вжалась в телегу, сердце отчаянно колотилось. Она попыталась отползти в сторону, как вдруг что-то с силой ударило ее в бок. Секундой позже пришла острая, обжигающая боль: шальная мушкетная пуля, прилетевшая из темноты улицы, ударила ее под ребра. Свинец прошел неглубоко, по касательной, но боль мгновенно лишила ее сил. Лили осела на землю, хватая ртом воздух. Мир затуманился от слез.

«Только не это. Неужели я умру во второй раз, едва начав жить?»

Степняк с ножом уже навис над ней, больно схватив за плечо. Лили закричала от ужаса, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.

— Тише, красавица... со мной пойдешь... — рыкнул он.

И вдруг лицо его исказилось. Кончик стального клинка со влажным хрустом вышел из его груди — прямо навстречу Лилиным глазам. Кочевник захрипел и, разжав пальцы, выпустил ее. Тело мешком осело наземь. За его спиной, тяжело дыша, стояла Роза, сжимая обеими руками рукоять окровавленной сабли. Она подобрала оружие убитого Томасом врага и без промедления вонзила его в спину тому, кто угрожал сестре.

В глазах Розы стыла первобытная ярость, но стоило мертвому степняку рухнуть, как это пламя тут же угасло. Вокруг продолжался разгром деревни, но Лили слышала только собственное прерывистое дыхание да звон в ушах. Сестра выронила саблю и пошатнулась. К ее бледному лицу прилипла чужая кровь вперемешку с сажей. Она обернулась на конский топот: второй всадник орды, завидев страшную смерть товарища, развернул лошадь и поскакал прочь — видимо, решил, что девчонки не стоят его собственной жизни.