Sirin Черная птица

Глава 4 Посол, огонь и черная птица

Лилианна стояла посреди тронного зала, чувствуя, как под тяжестью десятков взглядов подгибаются колени. Парадный наряд стягивал грудь и мешал дышать, во рту пересохло. «Сейчас он войдет» Пульс бился у самого горла; она опустила глаза и постаралась не думать ни о чем — только о холодном узоре мраморного пола под ногами. Эймар восседал на троне впереди, напряженно выпрямив спину; его пальцы мерно постукивали по деревянному подлокотнику. Сегодня должна была состояться ее помолвка с королем Кристианом — та самая, что еще утром предназначалась Розе.

У высоких створок замерли стражники с алебардами. Еще миг — и все начнется.

За дверями раздался раскатистый голос глашатая. Тяжелые створки распахнулись, и в зал ворвался широкий луч солнечного света, на мгновение ослепив ее. Послышались шаги — грузные, шаркающие. «Неужели сам Кристиан соизволил ступить на порог?» — подумала Лили и рискнула поднять глаза.

По алому ковру неторопливо, вразвалку, двигалась массивная мужская фигура. Это был не статный молодой монарх, которого она подсознательно ждала, а пожилой, тучный мужчина с одутловатым лицом. Узкие глазки хитро поблескивали, дорогой камзол с чужим гербом был изрядно помят, будто хозяин спал в нем несколько ночей кряду. Двор коротко ахнул. Щеки Лили вспыхнули — еще не понимая, почему, она уже чувствовала унижение.

Король Эймар медленно поднялся, побагровев от гнева. Она не смела взглянуть на него, но слышала, как из его груди вырвался сиплый рык:

— Где Кристиан? Что это еще за дурная шутка?

Человек в мятом, не по росту камзоле и тени смущения не выказал — подошел к подножию трона и кряхтя согнулся, обозначив поклон скорее, чем поклонившись.

— Ваше Величество, — прогнусавил он лениво, — король Кристиан прислал меня заместо себя. Барон Годфри, его доверенное лицо.

— Заместо себя?! — рявкнул Эймар так, что под сводами загудело.

Лили вся подобралась, втянула голову, ей до дрожи захотелось сделаться меньше, незаметнее, слиться со стеной за троном — лишь бы вся эта зала перестала глазеть именно на нее, на подменную невесту. А барон тем временем выпрямился неспешно, отвел со лба редкие пряди и улыбнулся той улыбкой, какой улыбается человек, наперед знающий, что за свою наглость не поплатится ничем.

— Поскольку уговор переменился, — объявил он громко, с расстановкой, и в этом «переменился» все услыхали то, чего он не сказал прямо: что слать собирались одну дочь, а отдают другую, — Его Величество счел излишним для себя ехать в Эриданию ради предварительных обрядов. Он шлет свои наилучшие пожелания и будет ждать невесту у себя — встретит ее на границе, в своих землях, куда ее и надлежит доставить.

Молчание в зале сделалось таким плотным, что Лили различала, как потрескивает воск в дальнем канделябре да шаркнул кто-то подошвой и тут же замер. И каждое слово посланника ложилось пощечиной, и не девичью гордость ее задевало — гордости в ней сейчас вовсе не осталось, выжгло, — а то, как просто, при всех, без всякого стыда им давали понять: за старшую, за Розу, король снизошел бы явиться сам, а за эту, подменную, не стоит и трогаться с места, пусть везут, как везут товар, к самому порогу. Это был плевок не ей одной — всей Эридании в лицо, и весь двор это понял, и оттого стояла такая тишина.

Король подался вперед, костяшки на сжатых кулаках побелели, желвак заходил под скулой — еще немного, и сорвется.

— Да как Кристиан смеет — сипло начал он и осекся.

Лили подняла голову и увидела, как у Эймара дернулась щека и вздулись жилы на шее, как он, давясь, заталкивал ярость обратно, потому что броситься на посланника — пусть и на такого, на наглого, мятого — значило при всех порвать тот самый военный союз, ради которого и затевалось все это сватовство, и продавали сперва одну дочь, теперь другую.

— Я ждал самого короля, — выговорил он сквозь зубы. — Но коли таково его решение

И не докончил. Скрипнул зубами, мотнул рукой распорядителю, обрывая все это позорище, и по рядам придворных прошел тихий, шелестящий выдох. Помолвка вышла как помолвка, по форме все соблюли, только жених не явился вовсе, а заместо живого человека в пухлых пальцах Годфри белел свиток с государственной печатью, безымянный, как купчая.

Лили стояла, не чувствуя ни рук, ни ног. На нее глядели со всех сторон — кто с жалостью, кто с состраданием, а кое-кто и с худо припрятанным злорадством, и от этих взглядов тело тяжелело, оседало, тянуло вниз, на колени, лишь бы упасть и разреветься тут же, при всех, — но что-то в ней, сухое и упрямое, держало ее на ногах. Розу она вспомнила, — та бы такого не снесла, та бы голову не опустила? Лили попробовала вдохнуть глубже, и не вышло, перехватило где-то под горлом, и колонны с лицами поплыли, размазались.

Как доигралась церемония до конца, она после не помнила. Слышала сквозь вату, что Годфри еще что-то гнусавит — не то поздравляет, не то уже торгуется о сроках, когда ее снаряжать на север, — и Эймар отвечает ему чужим, выскобленным голосом. А она все стояла, ссутулившись, и видела перед собой одну только алую полосу ковра, расплывшуюся, без краев.

«Никому до меня нет дела. Я тут вещь, и не более того», — билось в ней, тупо и ровно.

Едва представился случай, она выскользнула вон из душной залы. Эймар увел посла куда-то для переговоров, и Лили, не дожидаясь, отступила за колонны, подхватила тяжелый подол и пошла, почти побежала прочь от чужих глаз. В коридоре после слепящего тронного зала залегла густая темень, и она шла, обхватив себя за локти, будто ее знобило.

И думалось ей зло, без слез: для Эймара она — плата за чужие полки, мясо в обмен на мясо, и кровную дочь он назвал «это» и велел сжечь, так чего ждать ей самой? Для будущего мужа и того меньше — товар, который принимают не глядя, по описи, по печати на свитке. Она встала, привалилась лбом к стене, к шершавому холодному камню, прикусила губу до боли, чтобы не завыть в голос. Слез не было — только сухая, царапающая резь в глазах. За поворотом уже зашлепали торопливые шаги прислуги, и Лили выпрямилась, сглотнула подступивший всхлип, отняла руку ото рта и пошла дальше, потому что выть и валиться было незачем и не перед кем, а везти ее на север будут хоть стоячую, хоть лежачую — все едино.

В ноздри толкнуло дымом — резко, смоляно. Лили сперва подумала на дурноту, на собственное нутро, выкрученное за этот день, но нет тянуло гарью, настоящей, и еще чем-то под ней, сладковатым и плотным, от чего язык сразу обложило горьким. Жгли где-то рядом.

Она пошла на запах, утирая на ходу тыльной стороной ладони щеки. За поворотом открылся широкий каменный проем, арка, и из нее на стену ложился дергающийся оранжевый отсвет. Во внутреннем дворе горело.

Лили встала за колонной — и то, что она увидела

Костер сложили высокий, и на самом верху, на кое-как уложенных плахах, чернело тело. Тело Розы. Его уже облили маслом и подожгли, как велел Эймар, и огонь шел по нему снизу вверх, забирался под обугленный саван, и в этом гуле слышно было, как лопается, как шипит то, что вытапливается из плоти, как с тонким треском занимается волос. Сладкий, жирный, ни на что не похожий смрад заполз ей в горло и осел там комом.Лили согнуло пополам, ее повело, к стене, к камню, она вцепилась в него ногтями, чтобы не выблевать все разом на пол.

У огня металась женская фигура, простоволосая, без плаща, и Лили узнала Мирру. Волосы висели слипшимися прядями, и подол тлел понизу, занимался искрами, а она этого будто не чуяла. Две дамы и стражник держали ее, и она рвалась у них из рук, дергалась всем телом к плахам, тянула к огню голые руки, и кожа на тех руках уже краснела, шла пузырями от жара, а она все тянула.

— Розалина! Розочка моя!.. — выло из нее, без слез почти, на одном сорванном хрипе. — Доченька отдайте, не смейте, не жгите ее, она же спит, она дышит, я видела, как она дышит, снимите ее оттуда!..

Стражник перехватил королеву поперек живота за миг до того, как она кинулась в самое пламя. Она билась, царапала ему лицо, кусала, выкручивалась, и силы из нее вытекали разом, как из распоротого меха, — обмякла и сползла на колени у самого края, где жар уже плавил воздух. Шелковая туфля слетела с ноги, откатилась в пыль. Наверху с гулким хлопком прогорело что-то крупное, тело осело внутрь костра, складываясь не по-людски, и вверх ударил сноп искр, и черные жирные хлопья пошли вниз — на плиты, на ее платье, на эти слипшиеся пряди, и она их не стряхивала. Сидела, раскачивалась взад-вперед, прижав к груди перепачканную золой туфельку, и бормотала, бормотала без остановки одно и то же — то ли молилась кому, то ли все еще звала по имени то, что догорало над ней и уже не имело ни имени, ни лица.

Лили не могла сдвинуться с места. Ноги не слушались, держали ее у колонны, хоть все в ней рвалось прочь, и она зажала рот обеими ладонями, чтобы не выдать себя. Слишком быстро это сделалось, слишком — еще недавно Роза смеялась с ней в саду, перебирала ей волосы, заплетала, а теперь ее сворачивало в огне и превращало в черную осыпающуюся груду. Стон все-таки протиснулся сквозь пальцы, тихий, придушенный.

Королева дернула головой — будто сквозь гул пламени поймала этот звук. Подняла лицо, и Лили вжалась в тень, но поздно: их взгляды сошлись. В материнских глазах стояло такое, чему Лили не знала названия, и она перестала дышать. Мирра смотрела на нее в упор, не моргая, и не узнавала — глаза были пустые, светлые, как вымытое стекло, и в них не отражалось ни дочери, ни костра, ничего. Рот ее приоткрылся, словно она силилась что-то выговорить, — но взгляд тут же сполз обратно в пламя, к тому, что там догорало, и королева заломила обожженные руки и засмеялась. Низко, нутряно, на срыве, и смех этот был хуже любого крика.

Дрожь пошла по телу мелкая, не унять. Лили развернулась и кинулась прочь, в темноту переходов, не разбирая дороги, и все перед ней расплывалось, и слезы текли уже не унимаясь, и из горла рвались жалкие, рваные всхлипы. Стоило зажмуриться на бегу — и снова вставало это: лицо, перекошенное безумной улыбкой, и пустые вымытые глаза.

«Они мне даже не родные», — билось в ней под самым горлом, душило. Чужая душа в чужом теле, вот что она такое, и Роза ей не сестра, и эта воющая у костра женщина ей не мать, все это морок, сшитый на живую нитку, и завтра ее увезут — так почему же так больно, откуда эта боль, если по правде ничего своего у нее тут нет?

Не помня себя, она брела пустыми коридорами, пока ноги сами не вынесли ее к тяжелой дубовой двери в дальней галерее. Библиотека. Сюда никто не сунется в такой час, тут можно осесть, спрятаться, и ей это сейчас нужно было до зуда под кожей. Лили проскользнула внутрь и притворила за собой створку, и створка отсекла от нее двор, и огонь, и чужие голоса, и тот смех.

За высокими стрельчатыми окнами уже вечерело: низкое солнце едва пробивало цветные стекла и стелило по дубовому полу пятна — багровые, синие, у самых ног лиловое. В дальнем углу кто-то забыл канделябр, и он держал на весу дрожащий кружок света. Лили забилась в нишу между двумя шкафами, опустилась на широкий подоконник, прижалась лбом к холодному витражу. Сидела не шевелясь, слушала собственное дыхание, и оно понемногу выравнивалось, а вместе с ним возвращались и мысли — и каждая следующая была горше прежней.

«Зачем зачем я здесь?» — беззвучно шевелились ее губы. Она вспоминала строки, которые успела прочесть в предсмертном письме Розы: «Ты должна жить, слышишь? Живи за себя. И немножко — за меня За нас двоих» Слезы снова подступили. Лили заморгала и упрямо вытерла их. Сколько можно плакать уже?

На подоконнике перед ней лежала раскрытая книга — старый философский трактат. Она наклонилась и наугад прочла строку, выделенную крупным шрифтом:

«Человек рожден свободным, а между тем он везде в оковах. Кем бы ты ни был, ты ощутишь их тяжесть».

Пальцы у нее застыли над страницей. Она провела ими по высохшим чернилам, надавила, будто проверяла, не привиделось ли, не сотрутся ли буквы под рукой. Эта строка пришла сюда из ее прежнего мира — или из мира, очень на него похожего. Значит, кто-то уже падал в эту трещину между мирами до нее и силился протащить с собой хоть одну мысль, хоть фразу, хоть зацепку. Лили перелистала к титульному листу: имя автора пряталось под полустертым псевдонимом, год печати не читался вовсе.

Сначала песня, а теперь вот это Значит, она здесь не первая? И не последняя? Мысли быстро проскользнули и так же расстроились в потоке других.

Свобода? Свободной она не была ни в одной из своих жизней. Та, прежняя, тоже держала ее в клетке, только без корон и замков, — серая работа изо дня в день, и чужие ожидания, под которые приходилось подгибаться, и собственный страх высунуться. Новая клетка вышла такая же, разве что с лепниной по потолку. И на запястьях у нее снова, с тем же лязгом, сходились незримые кольца. Эймар свое уже защелкнул, Кристиан довернет остальное.

Она уронила голову на колени, обхватила себя руками. Где-то за стеной мерно, в одну ноту, падала вода. Огоньки в канделябре подрагивали, и от них оживали тисненые золотом узоры на корешке книги, и Лили смотрела, как сползает с края подсвечника натекший воск, как он застывает на полпути серым наплывом. И опять встало перед ней лицо Эймара, перекошенное гневом, и его голос. У нее свело пальцы на собственных локтях, и она сжалась плотнее, мельче, будто можно было ужаться до того, чего не видно и не продать.

В темном стекле окна качался ее размытый силуэт — опущенные плечи, лицо без выражения. Лили смотрела на него и почти не находила в нем себя.

Она с силой захлопнула том, и пыль поднялась легким облаком, осела ей на руки. Выбралась из ниши, вернула книгу на полку. Голову вело. Надо было хоть немного поспать, набрать сил впрок: впереди лежала долгая дорога — прочь из этого дома, к человеку, которого она никогда не видела, в страну, языка которой толком не знала.

Через несколько дней пришел час отъезда.

Все это время мать Лилианна почти не видела. Королева слегла и не вставала — то ли в беспамятстве, то ли оглушенная маковыми каплями, которыми ее щедро отпаивали лекари, чтобы не выла больше по ночам. Эймар, напротив, держался поблизости постоянно. Не суетился, но ронял короткие, жесткие распоряжения, и младшую дочь ни на миг не оставляли без стражи. Он будто и впрямь боялся, что и эта выскользнет у него из рук, как Роза. Берегли ее теперь так, как берегут не человека, а то ценное, что нельзя потерять до сделки.

Ранним утром во дворе собралась небольшая процессия. У парадного крыльца стояла тяжелая дорожная карета, осевшая на рессорах под грузом сундуков с приданым. Слуги сновали вокруг, перепроверяли поклажу и косились на принцессу — не вздумает ли она в последний миг рвануть прочь. Но Лили и не думала. Она стояла у кареты, кутаясь в меховую накидку, и понимала про себя одно: ее сейчас упакуют, как остальную поклажу, и повезут за тридевять земель, и она будет стоять и ждать, пока это с ней делают. И она даже ждала этого.

Чуть в стороне сбились фрейлины и камеристки, вышедшие проститься. Шептались, прижимали к глазам платки, и глаза у них были красные — по-настоящему. «Хоть этим меня жаль», — подумала Лили и шагнула к ним, и ее обступили: одна целовала ей холодную руку, другая приседала, касаясь подола. Самая молодая не выдержала и, наплевав на этикет, обхватила принцессу руками.

— Берегите себя, Ваше Высочество, — выговорила она, давясь, чтоб не разреветься вслух. — Мы будем за вас молиться

Лили молча кивнула, погладила ее по плечу. Губы онемели, слова не шли. Что-то стояло в горле и не пускало их, и она знала что: все то малое, что она тут едва успела назвать своим, останется за этими коваными воротами, и она к нему не вернется.

— Все отойти! — раздался властный голос короля. Лили вздрогнула, обернулась. Эймар стоял на верхних ступенях крыльца в полном королевском облачении, и свита подалась назад, расступилась, оставив ее одну перед каретой — она так и стояла, спрятав окоченевшие руки в мех муфты. Король оглядел дочь сверху, цепко, оценивающе, как оглядывают поклажу перед дорогой: все ли уложено, не помялось ли, прилично ли смотрится. Глаза у него были сухие.

— Лилианна, — произнес он громко. Она подняла голову. — Ты отправляешься в королевство Кристиана. Помни: отныне ты представляешь нашу корону. Ты должна беспрекословно слушаться своего супруга и чтить законы его земли. Надеюсь, ты не посрамишь честь нашей семьи.

Говорил он сухо, по-казенному, и ни разу не сказал «дочь» — будто зачитывал приказ провинившейся подданной, а не провожал ребенка из дома навсегда. Лили смотрела на него снизу вверх, на это тяжелое лицо, на сведенные в одну линию губы, и все искала в нем хоть что-нибудь — заминку, тень сомнения, дрогнувшую жилку, — что выдало бы в нем отца, а не короля, сбывающего лишнее с рук. Не нашла. Перед ней стоял человек, которому она наконец сгодилась, и он свое забирал.

— Прощайте, Ваше Величество, — почти шепотом сказала Лили. Она не знала, что еще говорить этому чужому ей человеку, да и «прощайте», верно, было лишним — он бы обошелся и без него. Король скупо кивнул, к ней так и не шагнув.

Лили опустила голову и послушно забралась в карету. Дверца за ней захлопнулась с глухим стуком. В окно она еще успела увидеть, как Эймар оборачивается к свите и снова что-то говорит, размеренно, для всех, — даже сейчас, провожая ее, он говорил не ей, а двору. Двор отозвался ему одобрительным гулом. Но этого Лили уже не слышала. Внутри кареты разом стало глухо и плотно, как под крышкой.