Sirin Черная птица

— Дитя мое, все ли с вами ладно?

Вблизи вдова выглядела старше: у серых глаз залегли мелкие морщины, в темных волосах проступала седина. Но спину она держала прямо, без снисхождения к годам, и смотрела цепко, будто разом считывала и усталость Лилианны, и то, что та прятала за усталостью.

— Благодарю, ваше величество. Просто утомилась с дороги.

— Понимаю. Что ж, долго томить вас не станем. Но прежде окажите мне одну любезность.

Мария едва повела рукой, придворный тут же дал знак распорядителю — и музыка, что текла фоном, оборвалась, а гул голосов под сводами осел, стих наполовину.

— Мне говорили, вы играете на фортепиано, дорогая. Я была бы рада послушать.

Лилианна растерялась.

— Прямо сейчас? При всех? Боюсь, я не настолько искусна, чтобы играть на людях.

— Полно, полно, — не отступала Мария все так же мягко. — Скромность вам к лицу. Не откажите старухе.

Она протянула руку, указывая на стоявший у стены рояль, и в серых глазах ее мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли расчет, который Лилианна пока не умела прочесть.

Отказать значило оскорбить, это было ясно. Десятки лиц уже повернулись к ней, разговоры по краям залы гасли один за другим, все ждали. Она беспомощно повела глазами в поисках Кристиана — вдруг вступится, — но тот стоял к ней спиной в кругу каких-то мужчин и не глядел в ее сторону.

— Коли вам угодно слушать, ваше величество, я попробую.

Она подошла к черному лакированному роялю. Во рту пересохло так, что язык прилип к небу. Опустилась на бархатный табурет, положила пальцы на клавиши — холодные, гладкие под подушечками.

Лилианна набрала воздуха и опустила руки на клавиши. Первый аккорд вышел робким, едва слышным — она боялась придавить клавишу сильнее, чем нужно, боялась сорваться, потому что под этими пальцами лежала одна-единственная вещь, какую она умела, простенькая колыбельная в несколько тактов, и ничего за ней не стояло, ни школы, ни беглости, ни тех виртуозных пассажей, которыми, должно быть, гремела на весь двор прежняя Лилианна. Но мотив все же поплыл, чуть смелее, чуть ровнее, тихая и печальная тема, какой здесь не знал никто, — и в зале отчего-то сделалось тихо. Она играла, уйдя в клавиши, лишь бы не видеть лиц, а под ребрами тянуло и саднило от того, чего в этом мире не было и быть не могло, — от чьей-то другой, оставшейся за чертой колыбельной.

Последний звук растаял, и повисла пауза. Лилианна сложила руки на коленях. Между лопаток стекала холодная струйка, язык опять прилип к небу. Опозорилась? Отчего никто не хлопает — поняли, что играла дитя, а не принцесса, обученная с пеленок?

А потом тишину вспороли хлопки — сперва вразнобой, неуверенно, после дружнее. Она подняла голову. Придворные дамы улыбались ей, хлопали в ладоши, кто-то выкрикнул «Браво!». И в этом «браво» было что-то не то — слишком много его на такую малость, на колыбельную, которую напела бы любая нянька. Хлопали не игре, а тому, кому игра принадлежала, будущей королеве, и оттого аплодисменты звучали фальшивее любой ее ноты.

Королева Мария вся светилась.

— Чудно, просто чудно! — объявила она, подходя ближе. — Сколько чувства. Какая трогательная вещица. Откуда она у вас, дитя?

— Это старая колыбельная с моей родины.

Мария обернулась к Кристиану и проговорила негромко, но так, чтобы достало до него через головы:

— Ну скажи, Кристиан, хороша ведь принцесса? Сдается мне, она еще затмит ту самую Розалину. Ты ведь был от нее без ума? А она, бедная, предпочла тебе смерть. Невеселый выходит комплимент.

Слов Лилианна не разобрала, но увидела, как окаменело лицо жениха. Дернулся угол рта, костяшки на руке, державшей бокал, побелели, а большой палец другой руки взялся проворачивать перстень — раз, другой, третий, все скорее. На эту руку, кроме нее, не смотрел никто.

Мария же, словно и не заметив, что сделалось с пасынком, повернулась к гостям и продолжила громче:

— Какое дарование, принцесса. Не правда ли, господа? Что за тонкий слух!

Придворные одобрительно зашумели, кое-где прорвалось восхищенное слово, и Лилианна, еще не отняв пальцев от клавиш, на один обманчивый вдох поверила, что обошлось, что эта чужая колыбельная как-то ее прикрыла — спрятала за собой ту, которая не умеет и которой здесь быть не должно. Вдоха этого ей и хватило. Поверх затихающих хлопков лег другой звук — одна ладонь, бьющая о другую, звонко и врастяжку, нарочно медленно, и каждый такой хлопок гасил чужие аплодисменты, пока в зале не осталось только это: хлоп. Хлоп. Хлоп.

— Тонкая, говорите, натура?

Кристиан стоял шагах в десяти, чуть покачиваясь, держа бокал так небрежно, будто и забыл, что тот в руке. Рот кривила усмешка. Он договорил, и голос его пошел вниз, в глухой сорванный низ, от которого у нее стянуло под горлом:

— Браво! Браво, принцесса. Целый концерт нам дали!Жаль одного. Играть-то вы не умеете. Совсем.

В зале сделалось мертво — так мертво, что Лилианна услышала, как потрескивают свечи в люстре над головой и как кто-то из дам у колонн втянул воздух сквозь зубы.

— Ваше величество — укоризненно начала королева Мария, делая полшага вперед.

Он не дал ей договорить, даже не повернул к ней головы.

— А вы что же, не слыхали? — бросил он в гостей, обводя их бокалом, и вино качнулось у самой кромки. — Этакая какофония, что у меня в черепе треснуло. Эти вот пальцы, — он мотнул свободной рукой в сторону ее рук, лежавших на клавишах, — только и горазды, что выдавливать из хорошего дерева убогий, жалкий писк.

Лилианна отдернула руки с клавиатуры и прижала их к груди, спрятала одну в другой, будто их могли сейчас при всех схватить и вывернуть напоказ, — и от этого собственного жеста, жалкого, детского, ей стало еще горячее лицу.

— Кристиан. Довольно. — Голос вдовы отвердел, налился металлом. — Ты пьян.

— Я?

Голос его рванулся вверх, в высокую, истеричную, надтреснутую ноту, и эта перемена — из глухого низа в визгливый верх за одно слово — напугала ее сильнее самих слов.

— Я трезв. Я трезв как никогда в своей жизни, матушка. И я говорю вам всем, что эта эта — он развернулся к ней всем корпусом, повело его при этом в сторону, и он наставил на нее палец через весь зал, как наставляют ствол, — что она забудет, где в этом дворце стоит рояль. Забудет навсегда. Я запрещаю. Ты слышишь меня? Чтоб ты впредь и пальцем единым не смела коснуться клавиш — нигде, никогда. Родители твои поленились вложить в тебя хоть каплю воспитания — ну так ничего, ничего, я займусь твоим воспитанием сам. Лично. Уж я-то найду время.

Бокал в его руке качнулся сильнее, и багровое плеснуло через край, потекло ему по пальцам и закапало на светлый ковер, расплываясь темным неровным пятном, как расползается кровь из-под прижатой ладони, — а король и не глянул вниз, не заметил, ему было все равно, и эта его слепота к тому, что творят его собственные руки, доконала ее больше всех слов.

Лилианна не выдержала. Слезы хлынули разом, горячие, неудержимые, все перед ней поплыло и задрожало, расплылись золотые пятна свечей, расплылись лица — десятки лиц, повернутых к ней, ждущих, как она сломается, — и она больше не различала ни зала, ни ахнувших где-то дам, ни голоса Марии, звавшей не то ее, не то пасынка. Она только подхватила тяжелые юбки обеими руками, поднялась с табурета так резко, что он скрипнул по паркету, развернулась и кинулась прочь, к высоким дверям, вон из Золотого зала, спиной чувствуя на себе все эти взгляды, каждый по отдельности, до самого порога.

Она бежала по галереям, не разбирая дороги, сворачивала наугад, и свечи в простенках смазывались в одну тянущуюся желтую полосу, и где-то позади остался смех — короткий, чей-то, может, и не над ней, но ей казалось, что над ней, — и в груди у нее все это время рвалось наружу что-то, чему она не давала воли, зажимала, проглатывала на бегу, пока не добежала, пока не ввалилась в свои покои и не навалилась на дверь спиной, захлопывая, — и только тогда оно прорвалось, согнуло ее пополам сухими, давящимися рыданиями, от которых заломило ребра.

Минутой позже вошла Луиза, притворила за собой дверь и метнулась к ней через всю комнату.

— Боже мой, ваше высочество, боже мой — лепетала она, обхватывая ее за плечи, опускаясь рядом, прижимая к себе. — Тише, я здесь, я с вами

Лилианна не могла унять всхлипы, они шли волнами, отпускали на миг и накатывали снова, и каждое его слово возвращалось вместе с ними и жгло заново, изнутри, под ребрами, в горле, в самом лице, помнившем этот горячий стыд при всех. Он раздавил ее при всех, нарочно, спокойно, по одному выбирая слова, чтобы вышло как можно больнее.

— Он он меня при всех на глазах у всех — выговорила она наконец, и собственный голос показался ей чужим, тонким, как у обиженного ребенка.

— Я видела. Я все видела. Это чудовищно, ваше высочество, чудовищно, — Луиза гладила ее по волосам, по спине, торопливо, неловко. — Но он же пьян был, вы сами видели, едва на ногах держался. К утру проспится и не вспомнит и половины того, что нес.

Лилианна замотала головой, не отнимая лица от ее плеча. Такое не забывают. И он не забудет — потому что не пьяная муть им двигала, а что-то трезвое и холодное на самом дне, она это видела по его глазам, между двумя качками бокала он смотрел на нее ясно и зряче, и выбирал, куда ударить.

Луиза вытащила из рукава кружевной платок и принялась осторожно, по очереди промокать ей щеки, под глазами, подбородок, куда сбегали слезы.

— Прошу вас, успокойтесь ну, успокойтесь же. Воды глоток сделайте.

Она довела ее до кушетки, поддерживая под локоть, как поддерживают больную, и Лилианна осела на подушки, разом обессилев, будто из нее вынули хребет.

— Почему он так? — выдавила она едва слышно, глядя в одну точку на стене. — За что? Я же ничего ему я только сыграла, как просили

Луиза присела рядом на край, покачала головой.

— Король жестокий человек, Ваше Высочество. Вы же сами слыхали давеча, как он оборвал нас всех из-за вдовствующей королевы. Нрав у него тяжелый, страшный нрав. Но может, еще обтешется со временем, привыкнет к вам

— Не обтешется. — Голос у нее стал ровным, мертвым. — Он меня ненавидит. За что-то ненавидит, еще и узнать толком не успел.

— Не берите вы этого на себя. Его величество он по-своему несчастен, ваше высочество, поверьте. Он — Луиза вдруг осеклась на полуслове, прикусила губу, и видно было, что знает она больше, гораздо больше, чем смеет сказать вслух в этих стенах.

Лилианна не стала допытываться, не было сил. Слезы понемногу иссякали, выгорали, оставляя за собой одну сухую, гулкую усталость, в которой не осталось уже ни обиды, ни страха — ничего, кроме желания, чтобы этот день кончился.

И в эту самую глухую минуту снаружи торопливо, дробно застучали в дверь.

Луиза вскинулась, рука ее на плече Лилианны замерла.

— Кто там?

— Простите великодушно, леди. — Голос за дверью был мужской, и в нем слышалась неловкость. — Его Величество желает видеть принцессу. Они уже идут сюда.

— Сейчас? — Луиза поднялась, не веря. — Среди ночи? Принцесса больна, она нездорова, передайте

— Мне очень жаль, леди, приказ строгий. — Лакей понизил голос, словно ему самому было совестно говорить такое через дверь. — Велено всем покинуть покои принцессы. Король желает проведать невесту лично. Один.

Лилианна окаменела на подушках. Он ничего ей не передавал, ни слова, ни знака — после зала ушел бы спать, проспался бы, забыл, как обещала Луиза, — но нет, он шел сам, ночью, сейчас, на еще не остывшую ярость, и оттого, что он не предупреждал, не грозил, не обещал прийти, а просто шел, как идут туда, где все уже решено, ей стало куда страшнее, чем от любой угрозы вслух.

— Нет, — прошептала она, вжимаясь спиной в подушки, будто можно было вжаться в них и пропасть. — Нет, нет, только не это, не сейчас

Луиза побелела, но заставила голос звучать твердо:

— Я буду рядом. Слышите меня? Я никуда не уйду.

— Не оставляй меня с ним! — Лилианна поймала ее за рукав, вцепилась обеими руками, не разжать. — Слышишь?! Не оставляй меня с ним одну, что угодно, только не одну

— Если он прикажет уйти меня выставят силой, Ваше Высочество, я не смогу — Луиза накрыла ее ледяные пальцы своими. — Но я буду здесь. За дверью. Всю ночь, под самой дверью, никуда не

Договорить она не успела.

Дверь распахнулась рывком, ударившись о стену. В проеме стоял Кристиан. Лакей за его спиной согнулся пополам, пропуская, и тут же канул в коридор — в покои шагнул только хозяин.

Луиза порывисто отступила к стене и присела в глубоком реверансе, не поднимая головы. Лилианна, застигнутая на подушках, дернулась было встать, но тело не послушалось, ноги не нашли пола, и она так и осталась полусидеть, вцепившись пальцами в обивку.

Кристиан притворил за собой дверь — тихо, и эта тихость была хуже грохота. Несколько долгих секунд он молча оглядывал то, что застал: заплаканную невесту и согнутую у стены фрейлину.

— Вон, — бросил он Луизе.

Та подняла глаза.

— Ваше величество, принцесса нездорова, ей дурно, позвольте я хотя бы

— Я сказал. Вон.

Голос вышел глухим, ровным, и в этой ровности не было ни злости, ни спора — только то, что спорить не с чем.

Луиза судорожно сглотнула, глянула на Лилианну, ища у нее хоть знака. И Лилианна, чувствуя, как стынут губы, едва заметно качнула ей головой: иди. Иди, иначе тебе же будет хуже, а мне — не легче.

Дверь за фрейлиной затворилась с мягким щелчком, и от этого щелчка у Лилианны что-то опустилось внутрь, тяжело и окончательно, как падает на место засов. Она осталась с ним вдвоем, и между ними была вся эта комната, по которой он сейчас пойдет.

Кристиан двинулся к ней не спеша, вразвалку, и с каждым его шагом все ближе подкатывала волна запаха — вином несло сильнее, чем в зале, прокисшим, тяжелым. Глаза его в неровном свете свечей блестели больным, маслянистым блеском.

— Вы плакали, принцесса? — спросил он негромко, почти заботливо.

Лилианна вскинула лицо. Слезы, должно быть, еще стояли на щеках, не высохли. Она открыла рот — и не нашла ни единого слова.Кристиан вдруг улыбнулся, и в улыбке этой не было ни тепла, ни даже злорадства — что-то пустое, как у куклы.

— Надеюсь, ты осознала свой проступок, дорогая, — выговорил он мягко, тягуче, и голос на последнем слове качнулся вверх. — Никаких больше фортепиано. Никаких твоих концертов. Ты меня поняла, нет?

Лилианна заставила себя выпрямиться на подушках, вобрать воздух, унять дрожь в подбородке.

— Кристиан, — произнесла она тихо и так ровно, как только смогла. — Я не поняла, чем заслужила сегодня все это. Я не знаю, чем тебя рассердила, правда не знаю. Прошу тебя — не так. Не сегодня. Я измучена дорогой, я еле сижу. Что угодно — давай поговорим утром, на свежую голову.

Это была попытка достучаться до взрослого. До того в нем, кто еще, быть может, умеет слышать слова и отвечать словами.

И Кристиан замер. На один удар, на полвдоха — но замер, и Лилианна успела поймать это: он услышал. Он разобрал, что она сказала, и сказанное на миг выбило его из той колеи, по которой он сюда катился, как сбивает с шага неожиданный звук.

А потом зрачки у него снова поползли вширь, заливая радужку чернотой, и он шагнул к ней.

— Утром, — повторил он, и хохотнул коротко, и голос подскочил в тот истеричный, ломкий верх. — Утром. Все вы — утром. У всех у вас утром. А ночью, значит, никто ничего не хочет, ночью все вдруг измучены дорогой.

Он перехватил ее за подбородок — пальцы были горячие, влажные, — и большим пальцем грубо провел по щеке, размазывая засохшую дорожку слез, словно стирал что-то лишнее с ее лица.

— Но ведь рассердила, — выдохнул он ей в самое лицо, и она задохнулась его дыханием. — Ты меня опозорила. При них при всех. Меня. Поняла теперь?

— Прости, — прошептала она, не смея отстраниться от его руки. — Я не хотела, я не

— Тс–с. — Он прищурился, разглядывая ее вблизи, как разглядывают пойманное. — Ты боишься меня, Лилианна?

Он назвал ее по имени и оттого, как он произнес это тихо, почти нежно, стало куда страшнее, чем от любого крика.

— Я — дыхание сорвалось, не дав договорить.

Кристиан усмехнулся, удовлетворенно, будто получил тот самый ответ, какого ждал.

— Ближе к делу, — сказал он.

И толкнул ее в плечи, резко, без замаха. Лилианна вскрикнула, теряя опору, пятками ударилась о край и опрокинулась на спину, в смятые подушки. Он навис над ней сразу, всем телом загораживая свет, и впился руками в ее плечи, вдавливая в обивку, и она почувствовала, как под его весом уходит, проседает вся та опора, что у нее еще оставалась.

— Кристиан! — задохнулась она под его весом. — Не надо

— Не надо? — Лицо его опустилось к самому ее лицу. — Ты моя невеста. Думаешь, я дам тебе меня позорить? Думаешь, дам сравнивать тебя с

Он запнулся. Замолчал — на удар, на полудар сердца. Имя так и не сошло с его губ, повисло в комнате несказанным, и от этого несказанного по нему прошла судорога.

— Никто не смеет, — выговорил он сорванным шепотом, глядя сквозь нее. — Жалкая, глупая девчонка

И Лилианна вдруг поняла, что говорит он не с ней. Что смотрит он не на нее, а куда-то насквозь, в кого-то, кого тут давно нет, и она для него сейчас — только лицо, на которое легло чужое.

— Отпусти меня

— Молчи.

Он накрыл ее рот своим — жестко, всухую, придавил так, что зубы ее больно вжались изнутри в губу, и она ощутила на языке вино и желчь его дыхания. Она замотала головой, уперлась ему ладонями в грудь, в плечи, толкала, но он только навалился плотнее, придавливая ее спиной к жесткой спинке кушетки, и дерево больно врезалось ей между лопаток, и из-под его веса было уже не выбраться, нечем дышать, негде.

И тогда она ударила.

Рванула голову вбок, отрывая лицо от его рта, и, не думая, не успев испугаться того, что делает, вложив в это все, что в ней оставалось, хлестнула его ладонью по щеке.

Звук вышел сухой и звонкий, на всю тишину. Кристиан застыл — на лице его проступило не столько даже бешенство, сколько изумление, тупое, как у человека, которому впервые в жизни ответили. Лилианна и сама обмерла от того, что натворила, рука у нее горела. Но эти полсекунды его оторопи были ее, и она ими воспользовалась. Вывернулась из-под него, скатилась с кушетки и вскочила.

— Дрянь, — процедил он сквозь зубы. — Сука негодная.

Щеку его заливало красным, белки глаз набухли кровью. Он настиг ее в один шаг, прежде чем она успела отбежать к двери, развернул и наотмашь ударил тыльной стороной ладони по лицу.

Голову ей мотнуло вбок так, что хрустнуло в шее. Свет в глазах раскололся на желтые осколки, во рту разлилось горячее и соленое, она прикусила щеку изнутри. Пол ушел из-под ног, встал боком — она отлетела, врезалась бедром в острый угол прикроватной тумбы, и боль прошила ее до самой кости, прежде чем она рухнула на ковер.

В ушах звенело тонко и нудно. Лилианна застонала, поползла прочь, цепляясь локтями, ладонями за ворс, и пальцы ее ухватились за резную ножку кресла — еще немного, подтянуться, встать, еще чуть-чуть, — но он уже был над ней. Кулак его зарылся ей в волосы у самого затылка и рванул вверх, и ее против воли вздернуло на колени, кожу на голове обожгло, будто пряди выдирали с корнем.

— Ты вздумала тратить мое время? — прошипел он, встряхивая ее за волосы, как встряхивают пойманную за шкирку зверушку. — Ты руку на меня подняла?

Лилианна всхлипывала, обеими руками вцепившись ему в запястье, обвисая на его кулаке, чтоб хоть немного унять боль в коже головы.

— Пусти умоляю тебя

Он сорвал с ее прически шелковую ленту, и тяжелые пряди разом обвалились ей на плечи, на лицо.

— Раздевайся. И ложись, — выговорил он хрипло, сверху вниз.

Лилианна замотала головой. Где-то на самом дне рассудка она понимала, что отказывать ему сейчас, такому, — чистое безумие, что за это будет хуже, но все в ней не желало верить, что это наяву, что это правда с ней, здесь, сейчас

— Нет, — выдохнула она. — Прошу не надо

Ответом был новый рывок за волосы, такой, что у нее запрокинулась голова.

— Делай. Что велено.

Голос его сделался страшно ровным, тихим, будто он уже все внутри себя решил, вынес приговор и теперь только приводил его в исполнение, и спорить с этой ровностью было все равно что спорить со стеной.

Дрожащими, не слушающимися пальцами Лилианна потянулась к застежкам платья — к мелким крючкам на груди, которые застегивала ей Луиза, шутя и торопясь. Перед глазами двоилось, крючок выскальзывал, она не попадала, ногти соскребали по ткани впустую, и от собственной покорности, от того, что вот этими самыми руками она сейчас оголяет себя для него, к горлу подкатывала вязкая горечь.

Она замешкалась — и тут же поплатилась. Кристиан, не дожидаясь, рванул вырез у нее на груди обеими руками. Нитка жемчуга лопнула, и мелкие бусины брызнули, запрыгали, раскатились по полу с сухим стуком. Ткань треснула с долгим звуком, и холодный воздух комнаты лег ей на голое плечо.

— Быстрее!

Ослабив трясущимися пальцами шнуровку, она кое-как выпуталась из тяжелого, оседающего складками платья, переступила через него и осталась в одной тонкой сорочке, сквозь которую ее было видно. Она вскинула руки, прикрыла ими грудь, сжалась — и стыд обжег кожу жарче, чем горела щека после его удара, потому что он стоял и смотрел, и в этом его молчаливом разглядывании было хуже, чем в ударах. Кристиан рывком швырнул ее на постель.

Она ударилась затылком о подушки, рванулась было к изголовью, отползти, но он навалился сверху всем весом — и она забилась под ним, потому что тело само рвалось бороться, хоть рассудок уже понимал, что борьбы тут не выйдет.

Он придавил ей запястья к перине, развел их. Пламя свечей кидало на его лицо неровные тени, и лицо это сейчас не было лицом — на нем не осталось ничего, ни злости даже, одна гладкая пустота, и в эту пустоту смотреть было страшнее, чем в гнев.

— Хватит, — процедил он сквозь зубы и потянулся к тумбе.

В следующий миг стало темно. Он смахнул горящие свечи на пол, одну за другой, и Лилианна вскрикнула, шарахнулась вбок — мелькнуло, что сейчас займется ковер, — но огоньки погасли, не долетев, оставив на ворсе только лужицы воска да резкий чад фитилей.

В комнате повис полумрак. Сквозь щель в гардинах сочился жидкий лунный свет, и больше она ничего не различала — только тяжелую тень над собой. Грубые пальцы снова сомкнулись на ее запястьях.

— В темноте оно лучше, — выдохнул он ей на ухо, и она услышала в этом усмешку. — Лица твоего видеть не буду.

Лилианна зарыдала.

Колено его втиснулось ей между бедер, разводя их. Она дернулась, попыталась свести ноги, но он раздвинул их без труда, как раздвигают что-то неживое, и руки его уже рвали тонкую материю сорочки.

— Нет умоляю не надо

Пальцы впились ей в бедро так, что после останется синяк, и снова треснула ткань — высокий, рвущийся звук в темноте.

Лилианна захлебывалась рыданиями. Одну руку удалось выдернуть, и она в панике ударила его кулаком в плечо, наугад, в темноту, — он будто и не заметил, не дрогнул.

Он приподнялся над ней, завозился с пряжкой пояса.

И в эту секунду — будто далекое эхо из соседней комнаты — выплыли в памяти слова врача из ее прежней жизни, ровные, неуместно спокойные:

«С хорошим, заботливым партнером, когда вы возбуждены и готовы, все совсем иначе. Вам просто не повезло».

Тогда, после ее первой неудачной близости, эта фраза должна была ее утешить. И вот теперь она вернулась — пустая, опоздавшая на целую жизнь, будто бесплатный совет принесли с опозданием на жизнь.

А поверх нее тут же накатило другое, и она не успела это удержать. Школьный коридор, глухой тупик за лестницей, чужие руки на молнии ее куртки, и стыд, и холодный страх, и собственный голос, застрявший в горле и так и не нашедший крика. Два воспоминания легли одно на другое, как два прозрачных листа. Рука Кристиана была одна — а под ней, сквозь нее, лежали еще две чужие руки из ее прошлой жизни. Все смешалось.

В ту прошлую ночь, скорчившись на чужом диване, она ненавидела себя — за то, что поверила, за то, что не крикнула вовремя. Та первая ее близость принадлежала ей, и все, что тогда вышло, было ее виной — так она это себе запомнила и носила в себе.

А сейчас — впервые в жизни — ненавидеть себя было не за что. Она не звала его, не соглашалась, не верила ни единому слову. Она просто лежала под ним, и ненависть ее, привыкшая всегда возвращаться к ней самой, на этот раз не знала, куда деться.

И тогда она развернула ее наружу.

Она ненавидела его.

Впервые в жизни — не себя. Его.

Боль разорвала эту мысль. Кристиан вошел в нее без церемоний, всухую, одним движением, и боль вышла такая, что у нее перехватило горло, — режущая, будто внутри рвалось то, что рвать нельзя. Она услышала собственный крик — короткий, чужой, — но король тут же зажал ей рот ладонью.