Sirin Черная птица

Глава 6 Снежная роза

Лилианна стояла на низком возвышении, обтянутом тем же кремовым штофом, что и стены, и не двигалась, пока вокруг неё, как вокруг манекена в мастерской портного, кружили четыре служанки и старшая камеристка. Каждая знала свою часть работы и делала её молча, споро, не спрашивая, удобно ли ей. Сперва на голое, в синяках тело надели тонкую батистовую сорочку, потом — нижний корсет на китовом усе, и старшая, упершись коленом ей в поясницу, потянула шнуры крест-накрест, дырочка за дырочкой, стягивая рёбра всё туже, пока низ живота не пронзило той, изнутри идущей болью, и Лилианна, чтобы не охнуть, прикусила язык и втянула воздух одними верхушками лёгких. Поверх корсета закрепили панье — лёгкий каркас из ивовых обручей и проклеенного полотна, что разводил юбки в стороны на добрых полтора локтя, так что бёдер под ними не угадывалось вовсе, и это было хорошо, потому что под всеми этими ярдами ткани прятались следы вчерашней ночи. Затем пошли нижние юбки, одна на другую, крахмальные, шуршащие, и наконец — сама роба: золотисто-белый лионский шёлк, по которому серебряной и канительной нитью были вышиты лилии и виноградная лоза, такой тяжёлый от шитья, что, когда его опустили ей на плечи, Лилианне показалось, будто на неё надели не платье, а чужую судьбу, скроенную и подогнанную не по ней.

В высоком зеркале, в простенке меж двух окон, мелькнуло её отражение — тонкая девушка в шёлку и серебре, с лицом, набелённым свинцовыми белилами до ровной, неживой светлоты, и из этой белизны и краски смотрели на неё её собственные глаза, в которых не было уже ни страха, ни даже усталости — одна пустота, как в окне нежилого дома.

Камеристка поправила кружевную вуаль и низала ленту под подбородком, стараясь не встречаться с госпожой взглядом, потому что слой пудры на шее ложился неровно и под ним всё равно угадывались тёмные, в палец, отметины. Атлас прятал синяки на бёдрах. Высокий, в три ряда брабантских кружев ворот закрывал горло. Под браслетами и манжетами на запястьях не видно было багровых полос. Всё, что случилось ночью, теперь было укутано в ярды шёлка и кружев, и от этого Лилианне сделалось горько до смеха. Из неё собирали невесту, как собирают парадный сервиз к приёму, — снаружи роспись и позолота, а что внутри треснуло, того гостям видеть не положено.

— Кость хорошо сидит, не давит? — спросила одна из фрейлин, девочка немногим старше её самой, заметив, как невеста качнулась.

— Нет благодарю.

Ударил колокол — пора. Внизу, под окнами, уже выстраивался свадебный кортеж. Лилианна, придерживая обеими руками тяжёлый, расходящийся на панье подол, мелкими шагами — иначе в этом платье и не выходило — подошла к окну. Золотая нить на солнце вспыхнула вся разом.

За стеклом открылась часть дворцового двора и улица, что вела к кафедральному собору. Народ запрудил обочины — всем хотелось взглянуть на будущую королеву, — стража вытягивалась вдоль дороги цепью и теснила толпу древками. И Лилианна увидела, как один из стражников грубо отпихнул щуплого мальчишку, потянувшегося рукой не то к карете, не то к чему-то блестящему на мостовой. Мальчик упал в грязь и не поднялся. Рядом металась девочка лет пяти в обтрёпанной до бахромы рубашонке, с большим, вздутым от голода животом на тонких ножках, и трясла лежащего за плечо, дёргала за руку, а он не шевелился — закрытые глаза, посиневшие губы, — и не понять было, голод его свалил или горячка прямо тут, под колёса праздничного выезда.

За спиной Лилианны старшая камеристка тоже глянула в окно и поджала губы.

— Опять этих натащило к воротам, — проговорила она, разглаживая складку на шлейфе. — Что ни торжество, то их полна улица, лезут под ноги, под колёса, того гляди заразу разнесут на весь двор. И ведь не выведешь — нет на них ни приюта, ни богадельни, девать некуда, вот и плодятся по подворотням, как крысы.

— Прежде хоть монастыри привечали сирых, — отозвалась, не поднимая глаз от шнуровки, другая, постарше, — а нынче и монастыри своих не прокормят. Помрёт — и помрёт, одним ртом меньше. Их же никто не считал и считать не станет.

— Вы бы, Ваше Высочество, не смотрели туда, — мягко прибавила молоденькая фрейлина, та, что спрашивала про корсет. — Не для невесты это зрелище. День такой.

Лилианна не отвела глаз.

Внизу стражник сплюнул сквозь зубы и махнул рукой:

— Оттащите падаль с дороги, карета пойдёт.

Двое нищих торопливо подхватили лёгкое тельце под мышки и за щиколотки и поволокли в переулок, голова мальчика моталась по булыжнику. Девочка завыла тоньше и громче — и в тот же миг впереди по улице, из проехавшей кареты с придворными, на мостовую щедро полетела пригоршня мелкой монеты, как принято бросать черни в день королевской свадьбы. Вся толпа разом качнулась к деньгам, нищие кинулись в свалку, отпихивая, топча друг друга, а маленькую, с растрёпанными косицами девочку отшвырнули в этой давке к стене, и она ударилась о камень виском и сползла на землю, и больше Лилианна её за чужими спинами не различала.

— Сироты — выговорила Лилианна едва слышно, одними губами.

— Что вы сказали, миледи? — откликнулась камеристка.

Лилианна не ответила.

Внутри, под всеми слоями шёлка и кости, под белилами и румянами, что-то холодное, собранное и наконец-то ей самой принадлежащее впервые за эту страшную неделю поднялось и встало на ноги. Она смотрела на то место у стены, где только что была девочка, и видела не девочку — видела другого ребёнка, в другом, чужом теле и чужой стране, которого тоже когда-то втолкнули туда, где ему было не выжить, и которого никто не считал, и которому никто не протянул руки вовремя. И оттого, что эту девочку у стены сейчас затоптали ровно так же равнодушно, без злобы, по привычке, как смахивают со скатерти крошки, Лилианна узнала её, как узнают своё.

Если я стану королевой — разве не в моей власти заслонить таких, как эти двое?

Мысль пришла ясная. До этого утра она видела впереди одно только продолжение кошмара, ночь за ночью, и не могла думать дальше следующего вдоха, — но сейчас, глядя на тёмную мокрую полосу у стены, она ощутила злую, почти телесную потребность что-то переломить. Себя ей уже не вернуть — ни тела без этой боли в животе, ни памяти без чужих рук в ней. Так пусть хоть кому-то достанется то, чего не досталось ей. Дома, где брошенных детей не выметают под колёса. Стены, за которыми сироту накормят и не дадут замёрзнуть, и где никто не назовёт ребёнка падалью при живой ещё сестре.

— Ваше Высочество, пора, — тронула её за локоть фрейлина.

Лилианна в последний раз взглянула вниз. На серых булыжниках осталась только тёмная клякса, расползавшаяся по влажному камню.

Толпа загудела, когда невеста показалась на ступенях, и Лилианна шла сквозь этот гул, видя, как сотни лиц поворачиваются ей вслед, тянутся, привстают на цыпочки за чужими плечами, — у них был праздник, союз двух королевств, день, которого ждали и о котором сложат песни, и никому из них не было дела до того, что ведут к карете уже не невесту. То, что от неё осталось.

У кареты ждал граф Ренар — ему выпало сегодня вести её к алтарю взамен отца. Высокий, сухой, с гладко зачёсанными волосами, в парадном плаще, отороченном по вороту горностаем, он стоял прямо и неподвижно, и лицо его не дрогнуло, когда он скользнул по ней взглядом. Лилианна опустила глаза. Граф подал ей затянутую в перчатку руку, помог подняться в карету, а когда садился следом и они на миг оказались близко, тихо, не глядя на неё, так, чтоб не слышал лакей у дверцы, проговорил:

— Держите спину ровно, — И, помедлив: — Высокий ворот вам к лицу.

Лилианна не ответила. Но подняла на него глаза — и встретила взгляд, в котором не было ни праздника, ни поздравления, одно только усталое, давнее понимание. Он видел и ворот, и пудру, и то, что под ними, видел и молчал, потому что сделать всё равно ничего не мог.

Карета мягко покатила к собору. За оконцами проплывали склонённые спины, шапки, чьи-то поднятые руки. Граф больше не говорил.

Лилианна смотрела на свои руки, сложенные поверх жёсткого подола. На правом запястье, под кружевной манжетой, сидел помолвочный браслет — по здешнему обычаю невесте не надевали кольца, а замыкали на руке родовой обруч её собственного дома, чтобы перед всеми было видно: эта женщина уходит из своего рода в чужой и отныне принадлежит мужу. Кристиан защёлкнул его накануне, наутро после той ночи: молча перехватил её руку, что ещё мелко дрожала, развёл пальцы, не дававшиеся, и со щелчком вдавил холодный обруч в кожу, поверх свежих ссадин. С тех пор браслет сидел тесно и при каждом толчке кареты съезжал по запястью, задевая то место, где было больнее всего.

Карета остановилась у ступеней. Колокола ударили над головой разом, в несколько голосов, так что дрогнул воздух, и над звоном откуда-то из каменной высоты уже разворачивал первый низкий звук орган. Граф вышел первым и подал ей руку. Лилианна оперлась — ноги держали плохо, под коленями всё расходилось, — и поднялась наружу, в свет и трезвон. Перед ней уходили вверх тёмные башни собора, изъеденные временем, с провалами окон и каменными тварями по карнизам, и весь этот огромный мрачный камень был сегодня обвешан гирляндами белых лент и живых лилий, наряжен к её свадьбе, как наряжают к торжеству старика, которому давно всё равно.

Внутри, по обе стороны прохода, стеной стояли гости — придворные, послы, дамы в таких же тяжёлых робах, как её собственная, — и шёпот прокатился по рядам, когда она ступила на белое полотно, расстеленное к алтарю. Тысячи свечей горели в высоту, играли на позолоте, на самоцветах, на серебряном шитье. Собор сиял весь, до последней искры, будто внутри него зажгли маленькое солнце, — а Лилианна шла через это сияние и не чувствовала ничего, словно праздновали не её свадьбу, а несли её хоронить под красивую музыку. Орган гудел, где-то наверху вступали трубы, но всё это шло мимо, а слышала она только, как тяжело и часто колотится что-то у самого горла, мешая дышать в стянутом корсете.

У алтаря ждал жених. Кристиан стоял прямо, развернув плечи, в парадном мундире глубокого, почти чёрного синего цвета, с серебряным шитьём и орденской лентой через грудь, и всякий, кто видел его впервые и издали, увидел бы благородного юношу. Но когда Лилианна подошла вплотную и вложила ладонь в его подставленную руку, она разглядела то, чего не разглядела бы толпа: красные нити лопнувших сосудов в белках, серые тени под нижними ресницами. Он не спал. Пальцы его сомкнулись на её руке слишком крепко, перстни вдавились в кожу — там же, где браслет.

Кристиан наклонился к самому её уху, едва шевельнув губами, чтоб со стороны это сошло за нежность:

— Улыбайся.

Лилианна растянула непослушные, сухие от пудры губы во что-то, что издали можно было принять за улыбку.

Она искала, за что зацепиться взглядом, повела глазами по толпе — и в дальних рядах, в свите, остановилась на бледной немолодой женщине. В полумраке нефа, в неверном свечном свете, та чем-то напомнила ей родную мать. Наклоном головы, что ли. Настоящую мать — ту, что осталась в другой жизни, в другом теле, по ту сторону, откуда не возвращаются. Женщина прижала платок плотнее, и над кружевом влажно блеснули глаза, будто ей хотелось крикнуть через весь собор — и она не посмела. Отвела взгляд. Как отводили его тут все, наученные не видеть лишнего.

Рядом стоял граф Ренар, отстранённый и неподвижный. Взгляд его скользнул по лицу Лилианны и ушёл куда-то за её плечо. Графу было скучно, словно всё это он видел не впервые и знал наперёд.

— Возлюбленные во Христе, — разнёсся под сводами голос епископа, старчески ровный, отполированный тысячей таких же служб, — мы собрались здесь, дабы соединить узами брака Его Величество короля Кристиана и Её Светлость принцессу Лилианну

Забавно. Мир иной — а верят в одно и то же. Тот же бог, тот же крест, те же слова... Доказывает ли это, что он един и держит все миры разом в горсти, — или что он скакал из мира в мир и каждый бросал, как бросают сироту у чужого порога? А может, его не было вовсе, нигде и никогда, и просто давным-давно кто-то такой же, как она, был вырван из своего мира и принёс сюда единственное, что успел прихватить, — веру да молитвы, потому что больше у него ничего и не осталось?

Дальше слова епископа потекли мимо, обращаясь в ровный гул, и Лилианна смотрела на его шевелящиеся губы и не разбирала уже ни слова, потому что на неё навалился ступор. Она кивала, где полагалось кивать, и выговаривала заученное, как выговаривает урок ребёнок, не понимая смысла. Когда епископ спросил, согласна ли она быть верной супругой, любить и почитать своего господина до конца дней, Лилианна качнула головой и хрипло, чужим голосом сказала:

— Согласна.

Где-то на галерее всхлипнула скрипка. Кристиан отвечал громче — бросил своё «да» коротко, нетерпеливо, будто сам обряд тяготил его и отнимал время, и Лилианна видела сбоку, как дёргается у него на шее, под выбритой кожей, тонкая жилка.

Настал черёд скрепить союз. Из поданной бархатной коробки Кристиан вынул второй обруч — свадебный, знак королевы, тот, что в этом мире надевают невесте поверх родового браслета её дома, чтобы перед богом и людьми было видно: своё она оставила позади, а отныне носит мужнино. Лилианна подняла руку. Он развёл ей пальцы, не дававшиеся, силой, и с тем же сухим щелчком замкнул на запястье тяжёлый металл — впритык к старому браслету, так что два золота сошлись на одной полосе ссадин и сдавили её разом. Кристиан этого будто и не заметил. Зато он почувствовал, как она тянет руку прочь, и тут же притиснул её локоть к своему боку, крепко, и пышное кружево манжет сомкнулось над их сцепленными руками и спрятало эту короткую возню от тех, кто стоял в трёх шагах. Со стороны всё было чинно и трогательно: молодой король бережно держит невесту под руку.

— Терпи, — процедил он сквозь зубы, наклонившись к самой её щеке, и голос был уже не тот, что минуту назад звучал перед алтарём для всех, а тихий, давящийся злостью шёпот, который доставался ей одной. — Улыбайся, Лилианна. Ты должна улыбаться.

Она застыла, и не от боли даже, а от того, сколько неприязни уместилось в этих двух словах, — за что, она ведь ничего ему не сделала, она и говорить-то с ним толком не успела

— Объявляю вас мужем и женой. Что бог сочетал, того человек да не разлучит.

Колокол ударил над сводами, тяжело, во весь голос. Кристиан рывком развернул её лицом к собравшимся и прижался губами к её губам. Губы мужа были разом холодные и жадные. Лилианна задохнулась — не от самого поцелуя, а от того, что он вернул. Та ночь поднялась в ней целиком, сразу, вкус вина у него во рту, его зубы, царапнувшие ей губу, тяжесть, от которой некуда было деться. Она дёрнулась отстраниться, но Кристиан держал крепко, за затылок, и целовал долго, напоказ, не для неё — для зала. Зал отозвался рукоплесканием, дробным, разрастающимся под сводами. Наконец он оторвался от неё. Лилианну качнуло. Кристиан снова подхватил её под локоть и обернулся к гостям, улыбаясь так, будто только что не сделал ей больно. Она тоже растянула губы. На языке проступило солоноватое и тёплое — он прокусил ей губу, и она глотала собственную кровь, улыбаясь сотням людей.

Под колокол новобрачные двинулись к выходу. Лилианна шла, почти не чувствуя ног, неся себя, как несут чужую тяжёлую вещь. Сбоку, у самого края прохода, стояла Мария — мачеха Кристиана, в тёмно-синем, тяжёлом, без единого яркого камня платье, что среди праздничной пестроты смотрелось почти трауром. Рядом застыл Перси. Бледное надменное лицо его не выражало ни радости, ни приличной случаю любезности — он смотрел на неё прищурясь, разбирая, как разбирают незнакомую вещь, прикидывая, чего она стоит и откуда взялась. Лилианна на миг встретила этот взгляд и не выдержала его. Кристиан раздражённо потянул её за руку:

— Не задерживай. Они ждут.

Она молча кивнула.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — выговорила она еле слышно, когда они уже подходили к карете, и собственный голос показался ей чужим. — Мне нужно минуту

— Что ещё?

Но к ним уже подошла Мария — быстро, без суеты, будто давно ждала этой минуты.

— Дорогие мои, что же мы встали? Гости истомились. — Она перевела взгляд на Лилианну, и в светлых глазах её мелькнуло что-то острое, тут же спрятанное за участием. — Милочка, на тебе лица нет. Дурно?

И, не дожидаясь ответа, повернулась к Кристиану:

— Государь, вам надлежит приветить лордов, они собрались у восточной галереи и ждут вас, а о вашей прелестной супруге позабочусь я. Женщина женщину поймёт. Королева переволновалась, ей надобно отдышаться.

Кристиан свёл брови, явно готовый возразить, — но тут к нему подступил лорд-наставник Ричард с каким-то спешным делом о послах, и король, разрываясь между двумя помехами, махнул рукой:

— Делайте что хотите. Только верните её в человеческий вид. — И зашагал прочь, не оглянувшись.

Мария взяла Лилианну под локоть. Пальцы у неё были тонкие, прохладные и очень спокойные — так держат не падающего, а ведомого. Лилианна ждала, что её поведут к Золотому залу, где гремел пир, но Мария мягко, не ослабляя хватки, направила её в другую сторону — к низким арочным дверям в углу двора, за которыми темнела маленькая придворная церковь.

— Сюда, дорогая. Тебе надо помолиться и прийти в себя перед пиром. Не следует показываться людям такой.

Они миновали двух гвардейцев — те расступились, не спросив, будто их предупредили заранее, — и вошли под своды. Внутри не было ни души. Только свечи горели десятками в полумраке, и пламя их чуть качалось от сквозняка, тянувшего из приоткрытой где-то двери. Шаги двух женщин гулко расходились под низким каменным потолком, и за спиной у них кто-то — Лилианна не успела увидеть кто — притворил входную створку.

— Присядь, дитя моё, — пропела Мария. — Вот так. Передохни.

Лилианна опустилась на резное сиденье.

Мария отошла на пару шагов и обвела глазами пустую церковь.

— Как тут тихо, правда? После всей этой суеты хорошо побыть наедине с богом.

Она пошла вдоль алтаря, неторопливо, не глядя на Лилианну, и та молчала, собираясь с тем немногим, что у неё ещё оставалось. Она глубоко вдохнула — пахло ладаном и воском, тёплым и старым, — и здесь, в этой тишине, ей вдруг стало чуть легче дышать, будто стянутый корсет ослаб на пол-петли.

Невдалеке белел в полумраке клавесин, выставленный к празднику для музыкантов. Лилианна встала и подошла. В чёрном лаке поднятой крышки увидела своё расплывшееся отражение — белое пятно лица, белый ворох платья, невеста без черт, призрак невесты. Рука потянулась сама. Она нажала одну клавишу, и под сводами разошёлся одинокий чистый звук, долго таял и не хотел стихать.

— Хороший инструмент, — раздалось за спиной.

Лилианна обернулась. Мария стояла почти вплотную. В неверном свете свечей лицо ее было гладким, без единой складки, слишком ровным для живого. Только глаза жили, цепкие и сухие. Голос же звучал по-прежнему мягко, со сластью:

— Ты ведь играешь. Отчего же одну ноту?

В светлых глазах на миг блеснуло что-то острое и тут же убралось обратно.

Лилианна прикусила губу — там, где запеклась кровь, отозвалось тонкой болью. Мария улыбнулась одним краем рта.

— Ты можешь довериться мне, дитя. Я ведь теперь тебе вместо матери.

Вместо матери. У меня их было уже две. Одна там, другая здесь. Обе ушли. Что мне твоё «вместо».

— Я же вижу, тебе худо. Оно и понятно тяжёлый день, чужой дом, муж, которого ты толком не знаешь, всё новое, всё не своё. Но ты не одна, слышишь. Я за тебя постою.

Слова были те самые, что говорят, когда хотят утешить, — Лилианна слушала их и не верила ни одному, и не потому, что сомневалась в смысле, а потому, что рука Марии в эту минуту легла ей на плечо и пальцы, тонкие и ухоженные, медленно сжались сквозь ткань, твёрдо, с ноготками, — так не успокаивают, так придерживают, чтоб не вырвалась.

— Вы слишком добры ко мне, — выговорила Лилианна, подбирая каждое слово. — Не хочу обременять вас своими бедами.

— Какие обременения, глупышка. Ты вышла за моего пасынка, теперь мы одна семья, а семья в дурные времена должна держаться вместе. — Мария наклонилась ближе, и улыбка её не сошла, но в голосе под сластью прорезалось что-то жёсткое, деловое. — Тем более что времена, дитя, как раз дурные.

Мария вздохнула и опустилась рядом, и Лилианну окутало её духами — тяжёлыми, терпкими, с какой-то горьковатой нотой на исходе, что оставалась во рту, как привкус.

— А времена, поверь мне, могут сделаться еще более трудными. — И, перехватив руку Лилианны прежде, чем та успела отнять, Мария сжала её пальцы в своих, прохладных и сухих. — Кристиан мальчик непростой. Ты ведь уже заметила.

Лилианна молчала и следила за ней так, как следят за партнёром, который слишком рано открыл карту и сам ещё этого не понял.

«Она проверяет меня. Если буду играть в покорность, решит, что сломала. Если огрызнусь — станет ясно, что я враг»

Мария мягко провела большим пальцем по её костяшкам.

— Нрав у него тяжёлый, я не таю. Я растила его как умела, по совести, но кровь — она своё берёт. Он весь в отца, а покойный король был — она помедлила, подбирая слово помягче, — переменчив. Бывал — солнце, а через час его было не узнать. — Мария улыбнулась уклончиво, в сторону. — К чему я веду. Если случится, что Кристиан поведёт себя непонятно для тебя, не так, как ждёшь, — ты не перечь. Терпи и склонись. Только так с ним и можно, я-то знаю.