- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Sirin Черная птица
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Я устрою. Но только если вы твёрдо. До конца твёрдо, потому что это ..это назад потом не отыграешь.
И на Лилианну снова навалилось то, что она подсмотрела в щель: его пятерня на чужой груди, мнущая без ласки, как мнут тесто, и перстень, который он, глядя ей в темноту коридора, медленно провернул на пальце, и сытая, мёртвая его усмешка поверх голого бабьего плеча. Она сжала иссечённые стеклом ладони так, что под ногтями отозвалось болью, посмотрела туда, где под кроватью тускло лежал оброненный нож, потом на Луизу, долго, и кивнула. Твёрдо.
«Это ещё не ребёнок», — сказала Лилианна себе очень спокойно. «Это срок такой, что не считается. Это просто решение».
Она верила этому ровно настолько, насколько ей нужно было верить.
— Хорошо, — Луиза вздохнула. — Тогда я всё подготовлю. Сегодня же.
Ночь в Кэрсэнне стояла глухая. Свечи в опочивальне Лилианна задула все, кроме одной — у изголовья, в высоком серебряном подсвечнике. Огарок коптил и потрескивал.
Луиза сдержала слово. Ближе к полуночи она вернулась — без стука, тихо, и притворила за собой дверь до щелчка. В руках у неё был небольшой глиняный кувшинчик, прикрытый сверху льняной тряпицей. От тряпицы тянуло так, что Лилианна, лежавшая одетой поверх покрывала, села.
Запах был тяжёлый. Поверх этого была сухая горькая нота, узнаваемая. Та самая, которой пах сломанный стебель в саду.
— Снимайте лиф и нижнюю юбку, Ваше Величество, — Луиза говорила вполголоса, не глядя на госпожу. — Корсаж тоже. Ляжете поверх простыней.
Она расстелила на постель сложенное вчетверо льняное полотно, белое, грубое. Затем второе, потом третье. У ножек кровати поставила два жестяных таза, прикрытые тряпицей. Из поясной сумы достала свёрток — завёрнутый в холст кирпич, ещё горячий — и подсунула его под покрывало в ноги.
— Чтоб ноги не остыли, — она не оборачивалась.
Луиза налила в небольшую глиняную чашу. Жидкость пошла густо, тёмная, как разваренный чай, и на дне сразу осели мелкие тёмные хлопья и одна ровная зелёная нить — стебелёк руты.
— Выпейте до дна, Ваше Величество. Не пугайтесь вкуса.
Лилианна, дрожа, приняла чашу обеими руками. Чаша была тёплая.
— Что в нём?
— Сабина, рута, пижма. И корень
— Какой корень?
Луиза подняла глаза — впервые за весь вечер прямо. И тише:
— Тот самый. Не разговаривайте больше. Пейте давайте!
Лилианна посмотрела на цветок у окна. Лепестки в свете свечи казались желтоватыми, сердцевина — тёмная, почти чёрная, с зеленоватой точкой в глубине. Она смотрела на эту точку, поднося чашу к губам.
Первый же глоток обжёг язык. Внутри сразу заскрежетало.
— Нужно всё, — напомнила Луиза, удерживая её руку.
Сжавшись, Лилианна заставила себя пить дальше. Несколько хлопьев осели на нёбе. Когда осталось на дне — закашлялась. Горечь не давала глотать. Допила и уронила пустую чашу на покрывало.
Сперва не было ничего, совсем ничего, и эта пустота пугала её хуже всякой боли — она лежала, ждала, и казалось, что отвар прошёл насквозь, не тронув, и всё это зря, и придётся пить ещё. Потом, через четверть часа, может, и больше — счёт времени сбился, — низ живота едва тронуло изнутри, осторожно, как трогают пальцем туго натянутую ткань, проверяя по нитке, не пойдёт ли по шву, не разлезется ли. Лилианна лежала, уставясь снизу вверх в пыльную изнанку балдахина, где по краю висла оборванная бахрома, и считала вдохи, чтоб занять чем-нибудь голову. На двадцать втором сбилась и считать перестала, потому что то, что копилось внизу, перестало быть осторожным.
Боль пришла не покалыванием, какого она по дури своей ждала, не резью — она пришла давлением, тупым, наваливающимся, будто чья-то рука обхватила её там, внутри, под самыми костями таза, и стала медленно, без злобы даже, без спешки сжимать в горсть и не отпускать, а только прибавлять и прибавлять, пробуя, докуда она выдержит. И оттого, что боль была не острая, а глухая, тяжёлая, разлитая по всему низу и отдающая в поясницу, в самую её середину. Было хуже, чем от ножа, — нож хоть кончается, а это тянуло и тянуло, ровно, как тянет жилу. Что-то горячее, склизкое сдвинулось в ней с места и поползло вниз. Лилианна выгнулась дугой, упёршись затылком в подушку и пятками в простыню, и изо рта у неё вышел длинный, ровный, низкий звук, тянущийся на одной ноте. И звук этот был не её, она его прежде в себе не слышала , так не кричат живые, так мычит скотина под ножом, когда уже всё поняла.
Луиза тут же сунула ей между зубов туго свёрнутый валик из льна.
— В зубы. И жмите. И не кричите, ради всего святого. Стены тут тонкие.
Лилианна сжала зубы. Боль усилилась рывком — будто давление перешло в скручивание. Она зажмурилась.
Луиза стояла на коленях у кровати, держа её левой рукой за плечо, правой — над тазом. Глаза у неё были устремлены не на лицо госпожи, а ниже — под полотно. Она ждала
Третья волна была хуже всех, что были до неё. Лилианна замычала сквозь скрученный валик ткани, который Луиза затолкала ей в зубы ещё на второй волне, и не сразу поняла, что этот животный, давящийся звук идёт из неё самой, — он шёл откуда-то из-под рёбер, помимо воли, помимо стыда, она его не выпускала, он выходил сам. Где-то в груди у неё оборвалось, будто переломили сухую ветку. Крик кинулся изнутри вверх, к горлу. Зубы свело, она прокусила валик насквозь, до самого зубного ряда, ткань разъехалась, и язык ткнулся в собственную кровь, тёплую, солоноватую. Луиза, не меняясь в лице, перехватила её за нижнюю челюсть жёсткой, сухой ладонью и сжала, не дала разжать рта — то ли чтоб не откусила язык, то ли чтоб не закричала на весь этаж, — и держала так, всем своим весом навалившись сбоку, пока волна не отползла.
— Через себя. Через себя, — шептала фрейлина, и Лилианна уже не различала слов. В какой-то момент это случилось. Луиза кивнула, и одна сторона её лица дёрнулась — облегчение и страх разом. Полотно намокало снизу. Она вытерла внутреннюю сторону её ног тряпицей, смоченной в холодной воде, и подложила под бёдра свежее полотно. Действовала быстро. — Быстрее, чем я думала, — пробормотала фрейлина и тут же осеклась, словно сама удивилась тому, что произнесла. Лилианна закрыла глаза.
Кровотечение продолжалось — ни через час, ни к утру не остановилось. Луиза один раз вышла на цыпочках в смежную комнату — за чистыми полотнами. Вернулась через минуту, сменила нижнее. Потом ещё раз. Потом ещё.
Фрейлина выжимала тряпку в тазу с прохладной водой и прикладывала к её лбу. Лилианна то теряла сознание, то возвращалась от приступа, и не сразу понимала, где находится. Луиза держала её за руку и считала пульс по запястью, и каждые четверть часа подносила к губам тряпицу, смоченную в воде с крошкой хлеба.
Лилианна лежала плашмя, обескровленная, без сил даже повернуть голову, Ей казалось, что снаружи, на каменном карнизе под окном, кто-то сидит. Видно не было — стекло запотело, да и темнело уже. А вот слышно было. Один раз сухо процарапало по камню, будто когтем, и переждало, и ещё раз тяжело, глухо хлопнуло, как хлопают сложенным, отяжелевшим, и снова стихло. Ни крика птицы, ни шороха крыла, ни скрипа — только это, дважды, и тишина, в которой угадывалось чьё-то терпеливое присутствие, ровное дыхание того, кто пришёл и не торопится.
Морозник в стакане у окна стоял неподвижно, не клонясь, белые его звёзды отдавали в сумраке зеленью по краю лепестка. Воды под стеблями почти не осталось — на палец, не больше, и срез уже, должно быть, затянуло, перестало пить. «Надо подлить», — подумала Лилианна вяло. И тут же забыла, потому что веки опускались сами.
Вечером, когда отпустило совсем и осталась одна слабость, Луиза принялась собирать перепачканное — тряпьё, простыни, подкладную клеёнку. Набралось много, больше, чем Лилианна себе представляла. Часть Луиза скатала и затолкала в плотный холщовый мешок, потуже, чтоб не сочилось, — это вынести, ночью, через людскую. А несколько свёртков, поменьше, увязанных бережнее прочих, она отнесла за ширму к стене, где не падал свет и куда никто без дела не заглядывал, и поставила их там на пол, в ряд, аккуратно, как ставят не мусор. Сказала себе, что вернётся к ним после. После.
Глава 7 Король и Королева
Ей снилось, будто её собственная грудная клетка превратилась в тесную костяную клетку, и в этой клетке билась ослепшая чёрная птица. Жёсткие и маслянистые перья хлестали по рёбрам изнутри. Острый клюв рвал плоть, искал выхода в пустоту, подальше от гулко стучащего сердца. Лилианна вынырнула из этого морока резко: глаза распахнулись, а во рту осталось саднящее чувство. Она глотала воздух, как глотает его утопленница, которую тёмная вода только что вышвырнула на острые камни берега. Спальня встретила её предрассветным пепельно-серым сумраком и плотным коктейлем из трёх запахов: слабая ржавая медь крови, горькая сухая нота сабины и пота. Запах беды.
Тонкий батист ночной рубашки прилип к коже. Между лопатками и под ключицами он был мокрый, как после купания. Кожа под ним покрылась мурашками. Под несколькими слоями одеял держалось тепло, но от него мутило сильнее, чем от запахов. Казалось, ночной кошмар не рассеялся с рассветом, лишь свернулся клубком где-то здесь, в смятых, испачканных кровью складках постельного белья, и ждал, когда она снова закроет глаза.
Лилианна попыталась повернуть голову. Та была словно — чужая,
тяжёлая, точно налитая чугуном. В углу комнаты дрожала единственная лампада. По высоким сводам бежали зыбкие, изломанные тени, похожие на согнутые в локте руки, тянущиеся друг к другу через комнату.
В самом низу живота разливалась тяжёлая пустота. Боль была не острой . Тупой, выматывающей.
«Ранний срок», — твердила она себе, как заклинание, которое тем нужнее, чем меньше в него веришь. Ещё не дитя. Ещё даже не форма, не лицо, ничего — сгусток, семя, которому не из чего было сложиться и нечем понять, что с ним сделали и в какой именно час его не стало. Она это понимала и про себя называла честно: холодный, выверенный самообман, та же костяная клетка, в которую она загоняла всё, чего не могла вынести, — вот и теперь загоняла туда инстинкт, давила его, глушила в зародыше, как заглушила в себе ту дурную, бешеную кровь короля, что, по здешнему разумению, передаётся с молоком и с семенем и должна была бы прорасти и в ней.
Когда-то, в той, прошлой, пустой и загубленной жизни, она уже лежала вот так же — распятая на скрипучем кресле под слепящей белой лампой, что била прямо между разведённых ног. И тоже истекала кровью после чужой жестокости, разорванная изнутри тем, кому она по дури своей сказала «да». Тогда она тоже приказывала себе одно: просто дышать, просто вытерпеть эту унизительную возню чужих рук в ней, не подать голоса, не показать, как больно, потому что показать значило бы признать, что её есть за что жалеть. В той жизни её разорвали снаружи, чужими руками. В этой жизни же она выскоблила себя сама, изнутри, своей волей. И обе эти боли, разделённые целой смертью, слились сейчас в одну, тянущуюся, тупую, и было уже не разобрать, какая из них откуда и за что.
Не плакать. Слёз больше нет, и не для кого. Прокусить губу до солоноватого и жить дальше, назло этому гниющему, золочёному дому, где её выдали, как выдают вещь по описи. Сделанного не воротишь — да она и не воротила бы, спроси её сейчас ещё раз, ответила бы то же самое, тем же мёртвым голосом, каким сказала когда-то «как вам будет угодно».
Она собралась с тем немногим, что в ней оставалось, и попыталась приподняться на локте. Голову тут же повело, тяжёлый балдахин над ней качнулся и поехал в сторону, очертания резных шкафов поплыли, размазались, и к горлу подкатило. Лилианна зажмурилась, втянула воздух через нос, со свистом, удерживая ускользающее, и переждала, пока комната уляжется на место. Тело под ней было чужое, выпотрошенное, пустое до самого дна, ослабевшее так, что не слушались пальцы. Вместе с тем в этой пустоте было что-то почти лёгкое, страшное своей лёгкостью, будто из неё и впрямь вынули то, что давило, и теперь нечему было больше тянуть вниз.
«Должна подняться», — и больше ни одной мысли, только эта, голая, без всего. «Я должна».
Она спустила с постели ноги, чужие, ватные, и постаралась не глядеть туда, где на смятой простыне у самых её бёдер проступило бурое пятно, уже подсохшее по краю в ржавую корку.
Рядом тяжело зашуршал шёлк. Луиза.
— Ваше Величество
Лицо у неё было серое, без кровинки, под глазами набрякло тёмным, и влажные пряди прилипли к вискам, потому что всю эту ночь она просидела тут, на полу у кровати, обтирая королеве мокрый лоб и таская из-под неё одну за другой простыни, насквозь промокшие, тяжёлые от того, что из Лилианны выходило.
Лилианна нашарила её дрожащую руку и слабо сжала.
— Я в порядке, — выговорила она, и обе они знали, что это ложь, и обе сделали вид, что не знают.
— Вам надо лежать. Я пойду к Её Величеству Марии, скажу, что вы расхворались, что жар, — пусть двор подождёт, не развалится.
Лилианна качнула головой. Лежать. Какой тут отдых, когда каждый час, что она не показывается, по углам уже сплетают своё, а Мария только и ждёт прорехи, чтоб всунуть туда свои тонкие холодные пальцы. Это липкое, ровное внимание мачехи пугало её сейчас больше, чем собственное выпотрошенное нутро, — боль хоть кончается, а та будет ждать сколько надо.
— Простыни — Луиза уже собирала их в комок, торопливо, оглядываясь на дверь, чтоб не вошла какая-нибудь горничная не вовремя. — Снесу сама, пока никто. И — она запнулась, перебирая в пальцах край юбки, — может, лекаря всё-таки? Тихонько. Вы же кровью исходите вторые сутки, так нельзя
— Нет. — Лилианна сказала это раньше, чем додумала, но додумывать было нечего, ответ лежал готовый. Лекарь сунет руку, понюхает таз, увидит то, что увидит, — и к вечеру об этом будет знать Мария, а к ночи Кристиан, и тогда не помогут уже ни ворот под горло, ни пудра. — Никаких лекарей. Ты сама всё знаешь не хуже их. Знаешь ведь?
Луиза замерла со скомканными простынями в охапке, посмотрела на неё — и в этом взгляде опять, как тогда, ночью, проступило то холодное, считающее, чему Лилианна так и не нашла объяснения, кто и зачем выучил простую фрейлину делать вот это вот всё.
— Знаю, — сказала она тихо. — Тогда лежите. Я принесу, чем остановить.
— Мне уже лучше. Помоги встать. Я должна выйти к ним сегодня же, иначе пойдут вопросы, а вопросов я себе позволить не могу.
Луиза прикусила губу, и в круглых, покрасневших от бессонницы глазах было одно чистое, беспомощное отчаяние, без всякой задней мысли.
— Но вы белая совсем, Ваше Величество. Вас же ноги не держат.
— Тем более, — Лилианна криво усмехнулась. — Помоги одеться.
Фрейлина обречённо мотнула головой, метнулась к тяжёлому дубовому сундуку и принялась выкладывать чистое — сорочку, нижние юбки, тёмное глухое платье, под которым не разглядеть, что под ним почти труп. Делала всё разом и оттого без толку. Бралась за шнуровку — и тут же бросала, чтоб достать юбки, возвращалась за гребнем, который минуту назад держала в руке и сама же куда-то сунула. Стянутую с госпожи ночью сорочку, скомканную, заскорузлую от крови, она бросила на крышку сундука — потом, всё потом, руки заняты, в голове после такой ночи каша. Так она там и легла, сбоку от вороха простыней, забытая за ширмой.
Каждое движение отдавалось внизу живота тупо и тягуче, будто там медленно проворачивали что-то большое и тупое. Едва переставляя чужие ноги, Лилианна перебралась через порог смежной гостиной. Луиза тотчас оказалась рядом, поднырнула под локоть, приняла на себя часть её веса.
— Тихонько, вы ещё слабы, — выдохнула она почти в самое ухо, заглядывая снизу в обескровленное лицо.
Лилианна не ответила. Она смотрела за высокое стекло, на серое, наглухо затянутое небо. Снегопад наконец унялся, и на голых выгнутых ветвях зимнего сада лежал ровный, мертвенно-белый налёт. Каменный карниз пустовал — ни тяжёлой чёрной птицы, ни следа от неё. И в этой пустоте было что-то почти обидное, будто и оно её бросило.
Долго стоять тишине не дали. Двери приёмной грохнули о стены, и внутрь, как порыв колючего сквозняка, ввалился Кристиан. К жене он не входил со дня свадьбы, но шепотки про её затвор всё же просочились сквозь стены и дошли до него.
— Наконец-то! — рявкнул он с порога. Голос ушёл вниз, в тот сорванный, утробный регистр, от которого у неё уже свело между лопаток, — она научилась распознавать его раньше, чем разбирала слова. Большой палец нашёл перстень и медленно повёл его по кругу. — Три дня тебя добиваюсь, королева. Что за игры? Чем это ты так вовремя занемогла? Пёстрая лихорадка, не иначе?
Он сжал кулаки и пошёл на неё, тем тяжёлым, накатывающим шагом, от которого половицы отзывались под сапогом. Луиза, без кровинки в лице, метнулась и встала между разъярённым королём и госпожой, заслонила её собой, хотя в этой тонкой девчонке не было ничего, чем можно было бы кого-то заслонить.
— Ваше Величество, прошу вас, тише, — голос у неё ходил ходуном, но с места она не сошла. — Это простуда. Простая простуда!
— Простуда?
Кристиан подступил вплотную, дыша тяжело и часто, и ноздри у него дрогнули, раздулись, потянули воздух — и тут Лилианна поняла, отчего у неё сводит затылок. В комнате всё ещё стояло то, что они сделали. Тонко, исподволь, но стояло — ржавая медь крови, а под ней горьковатое, травяное, от морозника, который Луиза подливала ей в отвар. Запах не выветрился, сколько фрейлина ни махала створкой, ни жгла свечу, — он осел в шторах, в смятой постели за стеной, в самой ней, и теперь Кристиан втягивал его носом в полушаге от неё, и она следила за тем, как медленно, по кругу, проворачивается перстень на его пальце.
Кристиан сморщил нос. Повёл головой из стороны в сторону, как пьяный зверь, который нутром чует чужое и неправильное, но мутным своим рассудком никак не свяжет эти два запаха в одно короткое страшное слово.
— Уйди с дороги, — процедил он и смерил фрейлину таким стылым, нездешним взглядом, что та сама собой отступила на шаг.
— Ваше Величество, — выдавила Луиза, опуская глаза, — я ведь докладывала, королева слегла, ей было очень худо
— Хватит врать! — гаркнул он так, что Луиза дёрнулась всем телом, а Лилианна вжалась в жёсткую обивку кресла. — Ты три дня водила меня за нос, не пускала к собственной жене. Что вы тут прятали?
Он коротко, без замаха, сгрёб фрейлину за плечо и рванул на себя. Луиза тонко ойкнула.
— Пусти её — выговорила Лилианна, ворочая пересохшим, чужим языком, и слова вышли едва слышные.
Он не слышал или не желал слышать. Тряхнул Луизу так, что у той мотнулась голова.
— Занята, больна, — передразнил он, — А по-моему, тебе просто сладко держать королеву при себе, подальше от меня. Греешься у её юбки, да? Нравится быть нужной?
Пальцы его всё глубже уходили в плечо девушки, вдавливались сквозь ткань в живое, так что Луиза задохнулась, и лицо у неё пошло пятнами, перекосилось, и по щеке наконец сорвалось то, что она давила всё это время.
— Ваше Величество — просипела Луиза, силясь отжать его пальцы от плеча.
— Молчи! — Он оттолкнул её от себя так, будто стряхивал с руки что-то липкое.
Луиза зацепилась носком за край ковра и тяжело осела на колени.
— Она ни при чём, — выговорила Лилианна, не отводя глаз от лихорадочно блестящих, золотистых глаз мужа. — Я и правда была больна. Прошу тебя, Кристиан
— Не смей называть меня по имени! — прошипел он, как будто её рот это имя замарал. — Больна — Король усмехнулся криво, и щёку ему дёрнуло коротким тиком. — Старательно ты больна. А люди говорят, что ты вовсе не лежишь пластом, а плетёшь что-то у меня за спиной.
— Это не так, — Лилианна держала голос ровным из последних сил. — У меня нет ни единой причины строить против вас заговор, Ваше Величество.
Кристиан обвёл обеих мутным, тяжёлым взглядом и шагнул вглубь комнаты. Поравнявшись с креслом, он вдруг замедлился и опустил глаза к полу.
Где-то под рёбрами у Лилианны стянуло в тугой, холодный узел, и язык прилип к нёбу. Там, у самого плинтуса, из-под тяжёлой бархатной занавески торчал уголок чего-то белого, с бурым разводом по краю.
Кристиан сощурился, всматриваясь в тень под окном. Большой палец правой руки сам нашёл золотой перстень и провернул его. Замер. Провернул снова.
Лилианна слышала, как кровь толкается у неё в шее, прямо под челюстью, частыми тупыми ударами, мешая дышать, и единственное, что у неё в эту минуту было в голове, — что стоит ему наклониться, поддеть носком эту тряпку, и им обеим конец, и Луизе первой.
Перстень остановился. Кристиан потянул носом — раз, другой, глубоко, с подозрением, — и смрад больного тела ударил ему внутрь, и лицо у него передёрнулось, поползло книзу, как у человека, заглянувшего в нужник. Чужая хворь, чужие выделения, испарина, кровь — всё это для его ума было гадко настолько, что подозрение в нём попросту захлебнулось отвращением. Он отмахнулся от воздуха ладонью, будто от мухи.
— Плевать, — бросил он, и голос у него сорвался обратно вверх, в тонкий, капризный, обиженный регистр, какой бывает у наказанного ребёнка. — Надоели ваши лица. Воняет, как в лазарете. Откройте окна.
Он крутнулся на каблуке и вышел. Тяжёлая дубовая створка ахнула о косяк, отрезала его от них. А потом из пустого коридора донеслось тихое. Он что-то напевал на ходу, монотонную, без слов, детскую считалочку, которая в этих стенах звучала хуже любой брани.
Луиза прижала ладони к лицу. Её трясло мелко, всю, от плеч до колен.
Лилианна опустилась на пол рядом, прямо на холодные доски, и притянула фрейлину к себе, обхватила за дёргающиеся плечи.
— Он ушёл, — сказала она. Больше сказать было нечего, и она сама это слышала.
— Он меня теперь со свету сживёт, — выговорила Луиза в её плечо, давясь словами. — Прогонит. А узнает, что я с вами делала, что я вам в отвар клала, — вздёрнет на воротах. Или на площадь сволокут, четвертуют.
— Не накручивай, — тихо сказала Лилианна и провела ладонью по её волосам, по выбившейся пряди. — Через день-другой и не вспомнит, на что злился.
Лилианна подняла голову и поверх вздрагивающих плеч Луизы посмотрела на закрытую дверь. Своим словам она не верила. Кристиан не забывал ничего и никогда — копил, как скряга монеты, и доставал в нужную минуту. Но Луизе сейчас нужно было хоть что-то, за что держаться, этой бестолковой, перепуганной девчонке, которая, не задумавшись, легла бы за неё под топор.
— Мы обе живы, — тихо сказала она. — Уже немало.
Луиза подняла к ней мокрое, пошедшее пятнами лицо. Лилианна притянула её ближе, прижалась щекой к тёплой макушке и закрыла глаза, пережидая, пока стихнет тупой стук крови в ушах.
Через два часа королева была при параде. Луиза постаралась как могла — забила мертвенную бледность госпожи пудрой, тронула щёки румянами, так что в зеркале отразилась не больная, а просто усталая женщина. Сама Лилианна держалась на ногах едва-едва и в коридоре висла на руке фрейлины. Мраморные плиты под подошвами будто покачивались, уплывали в сторону, шёпот слуг и скрип половиц доходили глухо, с запозданием, точно ей заложило уши.
— Идёмте отсюда, Ваше Величество, — выговорила Луиза, и голос у неё сел, надломился. — Пройдём малой галереей, там сейчас никого.
Лилианна кивнула и пошла за фрейлиной.
Малая галерея тянулась вдоль западного крыла, узкая, в два окна, и была она вся в той вылизанной, рассчитанной по линейке роскоши, какой Лилианна уже начинала бояться больше, чем грубости. Лепные гирлянды по карнизу, завитые в раковины и листья, белое с золотом, тонконогие золочёные консоли вдоль стен, на них фарфор — пастушки, собачки, кавалеры с отбитыми кое-где пальцами, расставленные так тесно и так бессмысленно, что задень рукавом — и посыплется. Зеркала в простенках множили этот фарфор и эти гирлянды, уводили их вглубь, в ложную даль, и от этого узкий проход казался бесконечным, набитым до отказа чужой, мёртвой нарядностью, в которой не за что было зацепиться живому глазу. Свечей тут не жгли, день ещё держался, и серый свет из окон ложился на всё это золото плоско, без блеска, выдавая пыль по верхним завиткам лепнины, куда не доставала тряпка горничной.
А по правой стене, между зеркал, шли портреты.
Их было много, в потемневших резных рамах, разного письма и разной давности, — мужчины в латах и мужчины в кружевных жабо, женщины с гладкими, как фарфор, лицами, дети в тяжёлых не по росту платьях, выставленные напоказ, как выставляют опись имущества. Лилианна шла мимо, не вглядываясь, ей хватало своего, но Луиза вдруг замедлила шаг у двух полотен поменьше, висевших рядом, и в лице у неё проступило то простое, тёплое, что нет-нет да и пробивалось в ней сквозь всю придворную опаску.
— Вот, поглядите, — сказала она тихо, кивнув на портреты. — Его Величество. И принц Персиваль. Их тут вместе писали, мальчишками ещё.
