Sirin Черная птица

Лилианна слушала и не могла решить, чего тут больше — предупреждения или западни. Что она знает? Про ночь? Или говорит вообще, наугад, потому что и впрямь его боится? Кристиан У него дурной, бешеный нрав, решила Лилианна, испорченный властью мальчишка, и дальше этого не пошла, потому что иначе объяснить всё это ей пока было нечем. Она отняла руку — нарочно, чтоб видела.

— Его Величество был ко мне любезен, — солгала она ровно. — Всё хорошо. Я признательна вам за участие, но беспокоиться не о чем.

Мария чуть приподняла брови.

— Вот как? Чудно. Стало быть, ты довольна?

— Довольна я или нет — дело десятое. Важно, что союз заключён. И я намерена исполнять, что положено: служить королю и королевству. — Лилианна посмотрела ей прямо в светлые глаза. — Не прислуживать.

Мария замолчала и оглядела невестку заново, дольше, чем прежде, — и вся медовая мягкость с неё сошла, не сразу, а как сходит грим, понемногу, обнажая под собой сухое и расчётливое.

— Что ж. Уверенность тебе к лицу, дорогая. Только запомни вот что: при дворе раньше отваги ценят благоразумие. Молодой пыл чаще всего оборачивается против самого пылкого. Я видала тех, кто полагал, будто переменит здешний порядок, — и кончали они на коленях, вымаливая, чтоб им оставили жизнь. Не хотела бы для тебя такого. Так что послушай совета: ничего не делай в одиночку. Совсем ничего, даже если затея кажется тебе доброй и верной. Положение твоё шатко, дитя, и нет у тебя тут ни единой души за спиной. Кроме меня, быть может — Она печально опустила углы рта и снова коснулась её руки, легко. — Я буду рядом. Если что.

— Благодарю, Ваше Величество, — тихо сказала Лилианна. — Я запомню каждое ваше слово. Это я умею. Запоминать. — И улыбнулась ей в ответ.

На лице Марии на миг проступило неподдельное изумление — и тут же затопилось гневом. Она шагнула ближе, и ноздри у неё дрогнули, раздулись.

— Что ж Поглядим. — Голос дёрнулся вверх, к крику, но она переломила его обратно в гладкое, светское. — Поглядим, моя дорогая, кто из нас окажется прав.

Мария развернулась и пошла к выходу, и чёрный шлейф потёк за ней по плитам. У самых дверей она обернулась, и на лицо её вернулась прежняя приветливость, надетая поверх всего остального, как платье поверх тела.

— Нам пора, нас ждут. И не тревожься, я замолвлю за тебя словечко мужу, попрошу дать тебе срок прийти в себя, прежде чем — она помедлила, и в этой заминке было больше яда, чем во всём сказанном раньше, — прежде чем он призовёт тебя к себе нынче ночью. Посоветую ему не спешить. Ты ведь утомлена.

Лилианна знала, на что та метит, — и не дала ей этого увидеть.

— Благодарю за заботу, — выговорила она ровно. — Но не извольте сомневаться. Я исполню всё, что положено законной супруге Его Величества.

Они смотрели друг на друга молча, и молчание это тянулось дольше, чем следовало бы между свекровью и невесткой в день свадьбы. Потом Мария вздёрнула подбородок, коротко кивнула — и вышла.

Когда тяжёлая дубовая створка затворилась, Лилианна позволила себе выдохнуть, и только тут поняла, как долго не дышала толком: всё тело ломило, плечи свело, в том месте, где впивались ногти, тянуло. Маленькая победа. Она устояла на ногах — и это пока было всё, что она умела.

Издали уже доносился пир — нестройный гул, обрывки музыки, чей-то хохот. Через минуту-другую надо было идти туда, иначе пойдут вопросы. Лилианна постояла, глядя на алтарные свечи. Огоньки расплывались и двоились, она качнулась и ухватилась за край клавесина. Палец сам собой опять придавил клавишу. Тот же одинокий звук поплыл под куполом, чистый и никому не нужный, и она слушала, как он тает, пока он не истаял совсем.

Пир она почти не запомнила — он остался в ней разрозненными кусками. Слишком громкая музыка, пёстрое мельтешение нарядов, вино, которое лили без счёта. Она сидела на возвышении подле мужа, кивала, принимала здравицы и поздравления и не удержала в памяти ни единого имени, ни единого лица. Поздно вечером, когда захмелевшие придворные грянули «Да здравствует королева Лилианна!», она вздрогнула и не сразу поняла, что кричат про неё. Королева Лилианна. Королева

* * *

После венчания прошли недели. Один день сменялся другим, неотличимый, и Лилианна жила в них, как живут в чужом доме, где не знаешь, к чему можно прикоснуться. Просыпалась она каждое утро одна, в холодной широкой постели, половина которой так и оставалась нетронутой. Кристиан не приходил к ней по ночам. Не звал к себе. Почти не говорил с ней вовсе. Виделись они лишь на людях, где оба исправно играли учтивость перед подданными, — а едва спадали чужие глаза, между ними снова вставала глухая, ничем не заполненная тишина.

Зима пришла в Кэрсэнн тихо: одна ночь и одно утро. К рассвету дорожки парка лежали белые и ровные, и от этой ровности сад казался чужим — без своих теней, без своих цветников, будто кто-то накрыл его скатертью и забыл убрать.

Ее разбудила тошнота. Не свет из щели в портьерах, не возня прислуги за дверью — желудок сам подкатил к горлу раньше, чем Лилианна успела понять, где она и которое нынче утро. Она лежала на боку, поджав колени, глотала частую жидкую слюну и не двигалась, потому что стоило шевельнуться — и подступало снова. Третье утро подряд, и каждое одинаковое, будто заведённое.

Грудь под рубашкой ныла.Тело не врало. Врала она, и врала себе, что было глупее всего.

Лилианна перекатилась на спину, медленно, и положила ладонь на живот. Живот был плоский, ещё совсем её, и под рукой ничего — а это «ничего» и пугало, потому что считать она умела. Её этому выучили там, в прошлой жизни, где висели на стене календари и в телефоне горели красные кружки́ на нужных днях, где залететь по дурости было бедой, но бедой на один противный день.

К тазу она склонилась вовремя. Вышло немного — желчь да вчерашний ужин, — но выворачивало долго, до слёз, до звона в висках, и когда отпустило, Лилианна осталась стоять на коленях, держась за холодный фаянс, и слушала, как за дверью уже шаркают.

— Ваше Величество? — Луиза вошла без стука, как всегда по утрам, с кувшином тёплой воды, и встала на пороге. Лицо у неё было ещё мятое со сна. — Ой. Опять?

— Несвежее что-то съела вечером, — сказала Лилианна, поднимаясь и вытирая рот тыльной стороной ладони. Голос вышел ровный, она проследила, чтобы вышел ровный. — Рыба, наверное.

— Рыба, — согласилась Луиза с готовностью, отчего стало ясно, что она поверила бы и в куда менее правдоподобное. Она поставила кувшин, отёрла Лилианне лицо влажным полотенцем, заглянула в таз — без брезгливости, деловито, как заглядывают в горшок у больной скотины. — Бледная вы. Прилягте, я отвар поставлю.

Лилианна снова легла. Она смотрела, как Луиза возится, как сыплет в кружку сушёную траву из своего поясного запаса, мешает, дует, и всё это время прикидывала. Луиза знала про тело больше, чем все придворные доктора с их латынью, — знание, переданное из рук в руки. Луиза знала, отчего мутит и отчего не приходит срок, и наверняка уже про себя сосчитала не хуже самой Лилианны, потому что ослабляла пояс не зря и в таз заглянула не зря. Вопрос был не в том, знает ли Луиза. Вопрос был в том, что Луиза с этим знанием сделает.

День прошёл, как все прежние. Лилианна выпила отвар, поела немного хлеба с мёдом — мёда не вынесла, отставила, — отбилась от дам, желавших читать ей вслух, постояла у окна, глядя на белый двор. Луиза всё путалась под ногами с заботой. То поправит подушку, то подоткнёт плед, то ляпнет что-нибудь невпопад про свою тётку, у которой «по первости тоже всё назад просилось», и тут же осечётся, спохватившись, и переведёт на погоду. Лилианна делала вид, что не слышит. Слышала каждое слово.

К полудню снег за окном перестал, небо высветлилось, и стоять в четырёх стенах сделалось невыносимо.

— В сад, — сказала Лилианна.

— В такую стынь? — Луиза уже тянулась за плащом, подбитым куницей, не думая возражать всерьёз. — Ваше Величество, руки в муфту, — бормотала Луиза, набрасывая ей на плечи плащ, и, присев, затягивала на талии широкий суконный пояс — по зимней моде, поверх нижнего корсажа. Узел вышел слабее обычного, она перевязала дважды, но Лилианна не заметила ни первого раза, ни второго. — И башмаки в галоши суньте. У оранжереи грязь по щиколотку.

— Хорошо, Луиза.

Они вышли боковой дверью, служебным двором, и зима встретила Лилианну тем же, чем встречала каждое утро с тех пор, как выпал снег, — несоответствием, от которого она всё не могла отделаться. Дворец вокруг был выстроен напоказ, на вечное лето. Высокие зеркальные окна во всю стену, золочёная лепнина по карнизам, мраморные нимфы вдоль аллей, раздетые, с гладкими холодными плечами, под которыми теперь намело сугробы, — всё это великолепие задумывали люди, которые не собирались тут зябнуть, которые держали в голове балы, фонтаны и тёплые вечера, а не вот этот пар изо рта и не дровяной чад, что тянулся из всех труб, потому что протопить такие потолки было нельзя, сколько ни жги. В её прежней жизни зима была делом тёплых батарей и плохой обуви, делом, которое можно переждать, отгородившись стеклом. А здесь зима входила в дом вместе с тобой, садилась рядом и не уходила, и даже золото на стенах от неё не грело, а только ярче блестело, как блестит иней.

У ворот в парк, прямо на снегу, дымила жаровня. Старуха-торговка грела над углями руки и продавала караульным горячие пряники на меду. Тянуло топлёным салом и корицей. Лилианна прошла мимо лотка скорым шагом, отвернув лицо, но запах догнал её, влез под перчатку, в горло, и шагов через десять она остановилась и прижала ладонь ко рту.

— Постойте-ка. — Луиза очутилась рядом, будто давно этого ждала. — Вон скамья. Сядьте.

Лилианна опустилась на холодный камень у подножия парадной лестницы, что вела в зимний цветник, и закрыла глаза. Тошнота поднималась откуда-то из-под груди, упиралась в горло и стояла там ровно, не накатывая и не отпуская.

— Тут сквозит. — Луиза заслонила её собой и торопливо вытащила из поясного кошеля оловянный флакончик с тугой пробкой. — Глотните. Только один глоток.

— Что это?

— Имбирь, анис, мяты чуток. Матушка давала, когда в телеге растрясёт.

«Не в телеге дело», — подумала Лилианна, но флакон взяла и глотнула. Питьё было жгучее, травяное, без капли сладости; вдохов через десять тошнота отошла на шаг — не ушла, но дала вздохнуть.

— Ещё? — тихо спросила Луиза.

— Не надо. Спасибо.

Она вернула флакон. Пальцы у неё подрагивали, и обе это увидели. Лилианна убрала руку под муфту, Луиза смолчала.

— Пройдёмся, — Лилианна поднялась.

Они шли медленно, центральной аллеей, мимо подстриженных на зиму лип, обрубленных так ровно и одинаково, что в летнюю пору они, должно быть, стояли зелёной стеной, а теперь торчали голыми культяпками, обмотанные понизу рогожей. В конце аллеи стоял мёртвый фонтан, затянутый льдом, — серая мраморная чаша, а в ней нетронутая белая корка, и Лилианна подумала, что летом тут наверняка бьёт вода и съезжается весь двор смотреть, как она бьёт, и что вся эта махина из камня, золота и зеркал заведена ради нескольких тёплых месяцев, ради того, чтобы было где показать платья и сыграть свадьбу вроде её собственной, а остальные полгода дворец просто переживает, как переживают болезнь.

У поворота к западной стене Луиза остановилась первой.

— Ваше Величество, — негромко позвала она, не оборачиваясь. — Гляньте.

Лилианна подошла.

В низкой клумбе у самой стены, из-под осевшей снежной шапки, поднимался куст с тёмными кожистыми листьями, а над бурой прелью, один выше другого, держались несколько цветков — пять белых лепестков, сложенных в грубоватую чашу, и зеленовато-жёлтая сердцевина в глубине. Цветы стояли ровно, не поникнув, будто мороз им был ни по чём, и от этого упрямства в мёртвом саду делалось не легче, а тревожнее.

— Что это? — спросила Лилианна.

— Морозник. — Луиза присела, стряхнула перчаткой снег с ближнего цветка, осторожно, чтобы не обломить. — У нас его зовут чёрный морозник, а ещё «снежная роза». Цветёт, когда всё прочее лежит в земле. Корень у него чёрный, как уголь, — оттого и чёрный.

Луиза помолчала. Потом добавила, так же тихо, не поднимаясь с корточек:

— Матушка держала такой у изголовья. Когда ждала, что в доме заведётся дитя.

Лилианна не ответила. Слово «ждала» Луиза произнесла без нажима, ровно настолько, чтобы стало ясно: «ждала» тут значит и «боялась», и «не хотела», и что-то ещё, чему не давали имени, а просто ставили цветок у кровати и молчали об этом.

Луиза переломила стебель у самого корня. В руке у неё остался один цветок, тяжёлый, неуместно свежий поверх грубой перчатки, и снег в клумбе уже понемногу смыкался над сломом, затягивал ранку, будто ничего и не было.

— Поставить в спальне? — спросила она, не глядя на госпожу.

Лилианна смотрела на белые лепестки, на тёмные листья, на затягивающийся снег и не торопилась с ответом, потому что любой ответ был ответом не про цветок. Скажешь «да» — и Луиза будет знать наверняка. Скажешь «нет» — и Луиза всё равно будет знать, только что королева испугалась знать сама.

— Поставь, — выговорила она наконец, и голос вышел чужой, сел, как у простуженной. — Только не у изголовья. К окну.

— Хорошо, Ваше Величество.

Луиза завернула цветок в батистовый платок и убрала в поясной кошель — туда же, к флакону. Друг на друга они не смотрели.

Назад шли молча. У боковой двери торговка снова подняла свой поднос навстречу, и Луиза, не сбавляя шага, чуть подалась плечом вперёд, заслонив госпожу, и провела её мимо так, что Лилианна больше ни разу не хватила того запаха.

Уже в галерее, перед самой дверью в покои, Лилианна остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Луиза.

— Да, Ваше Величество.

— Никому.

— Никому, — повторила фрейлина.

Она сказала это тем же голосом, каким минуту назад называла растение по имени, — не клялась, не понижала голос до шёпота, ничего к слову не прибавила, только обозначила, что слово услышано и взято. И от этой простоты Лилианне сделалось не спокойнее, а тревожнее, потому что человек, который так легко берёт чужую тайну, так же легко может однажды её обронить, не со зла, а просто оттого, что не умеет носить тяжёлое.

Они вошли в покои. К вечеру у окна, в простом глиняном стакане с водой, стоял один-единственный белый цветок. Наутро, когда горничная пришла растапливать жаровню, Луиза перехватила у неё корзину с углями и унесла куда-то в коридор, а вернулась с маленькой жаровней на можжевеловых углях, от которых не чадило, а тянуло смолой и стылой свежестью. К столу с того дня подавали сухой хлеб да разведённое водой вино, и приносили это раньше, чем на кухне успевали хватиться посуды. Никто из прочих служанок ничего не спрашивал. Кто-то распорядился — стало быть, так надо.

Морозник у окна держался долго. Он не вянет, пока в стакане есть вода. Лилианна каждое утро, одеваясь, встречалась с ним глазами и каждое утро откладывала то, для чего, как ей всё яснее становилось, цветок и стоял.

В один из дней, возвращаясь с прогулки по заснеженному парку, Луиза без умолку щебетала о будущем прибавлении, и с каждым её словом в Лилианне туже сводило что-то под рёбрами, не злость даже, а тошную, бессильную оскомину от чужой радости не по адресу.

— Вы только представьте, Ваше Величество, какое счастье! А если мальчик — наследник! Тогда ваше место при дворе никто уж не пошатнёт, и кто косо глядел, поклонится в пояс, и Его Величество, верно, будет рад

— Перестань, — оборвала королева. — Ни о каком счастье речи нет.

Луиза осеклась.

— Но, Ваше Величество — почти шёпотом, — вы носите дитя. Это ж радость.

— Для кого? Для меня? Или для него?

Луиза промолчала. Таких слов королева вслух ещё не роняла.

— Думаешь, ребёнок что-то переменит? — Лилианна не остановилась, шла, глядя под ноги, в утоптанный снег. — Думаешь, мне с ним станет легче?

— Я я полагала вы будете менее одиноки.

—Менее одинока? — Лилианна коротко рассмеялась. — Луиза, это плод ненависти и насилия. Он не принесёт радости никому.

Она сказала это ровно, и оттого вышло хуже, чем если бы крикнула. Подобрала подол и пошла вперёд, быстро, оставив фрейлину позади.

— Ваше Величество — Луиза догоняла. — Простите, я не хотела

— Ступай, куда шла.

Луиза стала как вкопанная. Так с ней королева не говорила ни разу. Она и вправду думала, что утешает — не госпожу даже, а подругу, ту, которой подвязывала пояс по утрам и заслоняла от запаха у лотка. Теперь же стояла на снегу и не понимала, чем провинилась, кроме того, что радовалась чужому горю, приняв его за счастье.

Лилианна не оглянулась. Пересекла внутренний дворик, поднялась по лестнице и вышла в коридор у своих покоев — и там стала.

Из-под дубовых дверей в дальнем конце сочился тусклый свет. Это были покои Кристиана. Створка стояла приоткрытой, и в щель выходил в коридор не только свет, а женский смех, низкий мужской говор и то, что бывает после

Дверь была отворена не по небрежности. Ровно настолько, чтобы из коридора было видно и слышно, и чтобы тот, кто пройдёт мимо к своей спальне, прошёл непременно здесь. Кто-то рассчитал, что она пройдёт. Лилианна поняла это раньше, чем заглянула, и всё равно заглянула.

На ковре перед камином, в распахнутом халате, развалился Кристиан, и жар углей лежал на его голой груди красным неровным светом. На коленях у него, верхом, лицом к нему, сидела рыжая девка — из тех, кого приводят с заднего двора и уводят туда же, — корсаж спущен, тяжёлые белые груди вывалены наружу, тёмные соски, и Кристиан мял их пятернёй, грубо, как мнут тесто, без ласки, просто чтобы держать.

— Ну, покатай меня, жеребчик, — посмеивалась рыжая, ёрзая у него на бёдрах. — Или тебе сладко, когда смотрят, а?

Кристиан что-то прорычал ей в плечо, пьяно, сыто, и качнул бёдрами вверх, и девка охнула напоказ, закатив глаза, заработав громче, чем требовалось, — для тех, кто за дверью.

Так вот кто утешает её мужа ночами.

И дверь — открыта. Намеренно. Очередное унижение от мужа. Приступ ненависти душил королеву и не давал вздохнуть.

Кристиан поднял голову, будто почуяв её присутствие. Его пьяный взгляд уперся в щель. И довольно ухмыльнулся, продолжая мять чужую обнаженную грудь своей рукой. Его большой палец на руке, лежавшей на бедре рыжей, замер. А потом, медленно и тщательно, провернул перстень.

Лилианна отпрянула.

В опочивальне стояла такая тишина, что слышно было, как оседают угли в жаровне. Лилианна подошла к туалетному столику — ни одного резкого движения, всё медленно, бережно, как ходят, когда внутри держат полную до краёв чашу и боятся расплескать. Сняла шляпку обеими руками, опустила на полированное дерево, расправила смятую ленту, разгладила её ногтем — раз, другой, третий, — будто от того, ляжет ли лента ровно, теперь что-то зависело. Стянула с плеч плащ, сложила его без единой складки и положила на край банкетки, провела ладонью там, где складок и не было. Веер легла на стол вдоль самой кромки, точно по краю.

Она подняла глаза на отражение. Под кожей всё ходило ходуном, в горле стояла сухая едкая горечь, не дававшая сглотнуть, — а губы в зеркале вдруг поползли вверх сами, помимо неё, и она смотрела, как они ползут, с тем же отстранённым вниманием, с каким только что равняла веер. Улыбка вышла кривая, неживая, обнажившая зубы больше, чем нужно, — так не улыбаются, так оскаливаются, когда боль внутри пройдена насквозь и за ней открывается что-то ровное и холодное.

— Ненавижу, — шепнула она отражению, и от собственного шёпота улыбка стала только шире. — Ненавижу. Просто ненавижу.

В дверь тихо постучали.

— Ваше Величество? — робко окликнула Луиза.

Этот стук — тихий, вежливый, домашний, будто за дверью не творилось только что то, от чего хотелось содрать с себя кожу, — вот что её и доконало, не крик, не свет, не отворённая на её позор створка, а этот дурацкий деликатный стук под самым боком, и то холодное, ровное, чем она держалась всего минуту назад, не лопнуло с хрустом, как пишут в книгах, оно просто разом перестало держать. И из-под него поднялось то, чему она и названия дать не успевала, не злость, нет, хуже, гаже, какая-то телесная, выворачивающая гадливость, будто чужое влезло ей под самую кожу и копошится там, и она опустила глаза вниз, на живот, на это, на него.

Рука пошла к столику сама, раньше воли, и смела всё, что она только что так старательно равняла по краешку, плащ сполз грудой на пол, шкатулка грохнула об плиты, флаконы лопнули, брызнули, и розовой водой шибануло по всей комнате, приторно, душно, до того приторно, что свело челюсти и подкатило к горлу, и в этой сладкой вони, в осколках, что-то блеснуло — ножик, которым вскрывают письма, серебряный, с острым жалом, — и она кинулась за ним, схватила, стиснула обеими руками так, что побелели костяшки.

Дышала ртом, рвано, часто, глоток, ещё глоток, а воздуху всё не хватало, всё мало, и она рухнула на колени прямо в битое стекло, оно вошло сквозь юбку в кожу, она не почувствовала, ей было всё равно, и повернула нож к себе, остриём в живот, ткнула, надавила, ткань натянулась, продавилась под кончиком, и она давила ещё, и шептала, и слова шли не по порядку, вперемешку с дыханием, налезая друг на друга:

— Вырезать, вырезать его, взять и вырезать, и всё, и не будет, слышишь, не будет ничего, ни его, ни этого, ничего не будет, я не хочу, не хочу, не хо

Дверь распахнулась.

— Ваше Вел Господи!

Луиза ахнула и рванулась к ней, поскользнулась на чём-то, на воде ли, на осколке, удержалась, упала на колени рядом и вцепилась в оба запястья королевы — успела за миг до того, как остриё прошло бы сквозь платье в тело, перехватила, повисла на руках.

— Пусти! — закричала Лилианна чужим, сорванным голосом, выгибаясь, мотаясь всем телом, пытаясь стряхнуть её, сбросить. — Я не буду его носить, не буду, я убью его, слышишь, убью, пусти, пусти меня!

— Ваше Величество, нет, не надо, Лилианна, прошу, — Луиза была крепче, тяжелее, она навалилась всем весом, поймала кисть и выкрутила её, выгибая пальцы королевы от рукояти, и нож выскользнул, звякнул о плиту и уехал куда-то под кровать, в темноту.

Без него Лилианна разом опала. Только что вся ходила ходуном, билась, рвалась — и вдруг ничего, ни сил, ни злости, пусто, будто из неё разом вытекло всё, чем она держалась, и осталась одна оболочка, которую и держать-то нечем. Она грузно села на пол среди битого стекла и разбросанных вещей, ткнулась лицом в плечо фрейлины, вцепилась в него белыми пальцами и заплакала — некрасиво, без слёз поначалу, одним сухим, давящимся, рвущим горло звуком, который шёл откуда-то снизу, из живота, и которого она не могла остановить.

Луиза не стала её поднимать, не уговаривала встать с холодного пола — просто притянула к себе, прямо там, в розовой луже, среди битого стекла, что хрустело под ними обеими, держала, обхватив, и водила ладонью по выгнутой, ходящей ходуном спине. Вверх и вниз, ровно, как водят по спине ребёнку, которого только что вывернуло в темноте, — и приговаривала что-то без слов, одно тёплое мычание себе под нос, потому что слова тут были без надобности, а нужно было только это: чтоб кто-то живой держал, пока та сухая, рвущая дрожь не отпустит. Отпускало медленно, толчками, будто дрожь и сама не хотела уходить из такого, наконец-то нашедшегося, тепла.

— Я больше так не могу, — выговорила Лилианна ей в плечо, в смятую, мокрую от слёз ткань, и голос вышел сиплый, сорванный, чужой. — Пока он жив, оно не кончится. Он же будет меня каждый божий день по кусочкуа теперь ещё и это

Они помолчали, и в комнате не было ничего, кроме их сбитого дыхания да тонкой, нудной капели из лопнувшего флакона, что отсчитывала каплю за каплей в этой тишине. Потом Луиза отстранилась, и Лилианна почуяла в ней перемену прежде, чем разглядела при свече. То, что минуту назад тряслось и захлёбывалось вместе с ней, ушло у фрейлины куда-то вглубь, подобралось, и осталась за этими глазами одна холодная, ровно считающая что-то работа, какой Лилианна в ней раньше не видела.

— Ваше Величество. Есть другой путь Трудный, очень. Но для вас, может, и единственный.

Лилианна слабо шевельнулась.

— Какой?

Луиза заговорила тихо, не глядя на госпожу, куда-то под кровать, где в темноте съехал оброненный нож, и слова шли у неё с заминками, будто доставала их по одному оттуда, откуда давно не доставала и зареклась было.

— Меня многому учили. Такому, о чём тут, при свечах да за вышиванием, вслух не говорят. И я знаю, как сделать, чтобы оно было не на вас. И чтоб никто после не дознался.

Лилианна подняла на неё глаза, сглотнула, провела по лицу тыльной стороной ладони и размазала по щеке слёзы пополам с чем-то тёмным — кровь из посечённых стеклом пальцев, — сама того не заметив.

— Ты ты мне поможешь?

Луиза не улыбнулась — что-то у неё в лице сдвинулось, дрогнуло один раз в углу рта, и не разобрать было, жалость это или старая, перебродившая усталость от всего, что ей уже доводилось делать вот этими руками.