Синна Мон Чудовище

Глава 16

Я лежала на диване в гостиной, закутанная в пледы, как гусеница в кокон, и смотрела в потолок. Лихорадка отступила, оставив после себя только слабость и странную, почти невесомую ясность в голове. За окном впервые за долгое время светило солнце — настоящее, весеннее, пробивающееся сквозь мутные стекла веранды.

Он сидел в кресле у камина и чистил свой бесконечный пистолет. В черной толстовке, в неизменной маске, закрывающей половину лица. Молчал. Как всегда.

Я перевела взгляд с потолка на него и вдруг подумала: а чего я, собственно, добилась за эти недели? Побег провалился. Голодовка чуть не убила меня. Истерики и уговоры не работают. Он по-прежнему молчит, по-прежнему носит эту дурацкую тряпку на лице, по-прежнему держит меня здесь.

Но он спас меня в лесу.

Он отмывал мои ноги от грязи, когда я валялась без сознания. Он сидел у моей постели, пока я горела в лихорадке. Он приносил мне бульон и чай, менял компрессы, укрывал пледами. Он заботился обо мне так, как не заботился никто и никогда — без лишних слов, без ожидания благодарности, просто потому что... потому что он так решил.

Он не железный. Он мужчина. И он явно ко мне неравнодушен, как бы ни пытался это скрыть за своей каменной физиономией и чертовой маской.

И тут меня осенило.

Я — Анжелика Белинская. Наследница многомиллионной империи. Девушка, которая с четырнадцати лет вертит взрослыми мужчинами на светских приемах так, как хочет. Ну, ладно, не вертит, но я умею очаровывать. Умею улыбаться так, что официанты забывают, зачем подошли. Умею смеяться так, что даже угрюмый Дэн однажды улыбнулся.

Почему я раньше не подумала об этом?

Я не могу сбежать. Не могу договориться. Не могу запугать его папиными связями. Но я могу его влюбить.

Гениально. Просто и гениально.

Он влюбится, растает, как масло на солнце, и сам отпустит. А если не отпустит, то хотя бы перестанет быть таким непробиваемым и, может быть, начнет говорить. Или даже снимет маску. Или... ну, что там делают влюбленные похитители? Дарят цветы? Везут в Париж?

Я почти засмеялась вслух, представляя его с букетом ромашек и в этой его черной маске. Картина была та еще.

Так. План. Мне нужен план соблазнения.

Я приподнялась на локте, стараясь выглядеть одновременно слабой, загадочной и соблазнительной. Плед сполз с плеча, открывая изрядный кусок ключицы и лямку его же собственной футболки, которую я носила под свитером. Я попыталась принять элегантную позу, но локоть предательски подогнулся, и я шлепнулась обратно на подушку, больно ударившись затылком о подлокотник.

Он поднял глаза от пистолета. В его взгляде читалось что-то среднее между «ты в порядке?» и «что за цирк?».

— Все отлично! — просипела я, потирая затылок. — Просто... растяжка. Для тонуса.

Он моргнул. Медленно, как кот, который смотрит на глупого мотылька. И вернулся к своему пистолету.

Отлично, Анж. Просто блестящее начало. Ты провалилась, даже не успев начать. Соблазнительница года.

Я поправила волосы, которые после болезни превратились в воронье гнездо, и решила зайти с другой стороны. Мужчины любят, когда их хвалят. Это же база.

— Знаешь, — сказала я, глядя в потолок, — у тебя очень красивые руки.

Тишина. Я покосилась на него. Он даже не шелохнулся.

— Серьезно, — продолжила я с энтузиазмом. — Такие сильные, жилистые. И пальцы длинные. Наверное, на пианино играешь? Или на гитаре? У всех брутальных молчаливых парней в душе живет романтик с гитарой. Я угадала?

Ноль реакции. Только едва заметное движение плеч — то ли вздох, то ли смешок, подавленный в зародыше.

— Ну и ладно, — пробормотала я. — Молчи. Я все равно знаю, что ты не безнадежен. Ты варишь отличный кофе. А мужчина, который умеет варить кофе, не может быть совсем пропащим.

Я заметила, как его пальцы на мгновение замерли на затворе пистолета. Всего на секунду, но я заметила.

Прогресс. Микроскопический, но прогресс.

Я решила, что на сегодня хватит. Нельзя перегружать объект. Соблазнение — это марафон, а не спринт. Так Лина говорила. Правда, Лина говорила это про парня из кофейни, который в итоге оказался геем, но суть верная.

Я укуталась в плед, повернулась на бок и закрыла глаза, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх.

Ничего, El Silencioso. Ты еще не знаешь, с кем связался. Я тебя растоплю, и медленно, но, верно, ты из молчаливого чудовища, прячущего свое лицо, превратишься в прекрасного принца вернее, в похитителя.

Глава 17

Она что-то задумала.

Я чувствовал это. После того как лихорадка отпустила, Анжелика изменилась. Она больше не пыталась сбежать, не закатывала истерик, не объявляла голодовок. Она стала... странной.

Сначала я списывал это на слабость после болезни. Но сегодня, когда она вдруг заявила, что у меня красивые руки, и начала расспрашивать про пианино, я едва не поперхнулся.

Красивые руки? У меня? У человека, который зарабатывает на жизнь тем, что держит в этих руках оружие?

Я сидел с пистолетом и делал вид, что полностью поглощен чисткой. На самом деле я лихорадочно анализировал ее поведение за последние дни.

Вчера за ужином она вдруг спросила, не одиноко ли мне здесь одному. Позавчера — долго и пристально смотрела на меня, а когда я поднял глаза, отвела взгляд и начала поправлять волосы. Сегодня утром она вышла из ванной в моей футболке, которая едва прикрывала бедра, и сделала вид, что не заметила, как я подавился кофе.

Она пытается меня соблазнить.

Я понял это не сразу. Сначала подумал — последствия лихорадки. Потом — очередная странность избалованной девицы. Но когда она начала цитировать какие-то явно заготовленные комплименты про «сильные руки» и «загадочный взгляд», до меня дошло.

Она решила, что раз не может сбежать силой, то сбежит через мое сердце. Или что там у меня вместо сердца.

Я должен был рассердиться. Должен был пресечь это немедленно. Поставить ее на место, напомнить, кто здесь главный.

Но вместо этого я почувствовал, как где-то глубоко внутри, в той части меня, которую я считал давно умершей, зарождается смех.

Она была до ужаса неуклюжей в своих попытках. Когда она пыталась принять «соблазнительную позу» на диване, то грохнулась с такой силой, что я испугался за ее многострадальный затылок. Когда она «случайно» оголила плечо, то запуталась в воротнике свитера и чуть не задушила себя. Когда она попыталась игриво накручивать прядь волос на палец, волосы застряли в ее же сережке, и она полминуты молча сражалась с ними, думая, что я не вижу.

Я видел. И мне стоило неимоверных усилий не рассмеяться.

Я, Марк, человек, который не смеялся уже... я даже не помню сколько лет. Человек, который прошел через ад, который видел такое, от чего нормальные люди седеют за ночь. И вот я сижу в заброшенном особняке, смотрю на девчонку, которая пытается меня соблазнить с грацией пьяного фламинго, и давлю в себе смех, как школьник на уроке.

Это неправильно. Это опасно. Это разрушает все, что я строил годами.

Но когда она сегодня утром, поежившись от утренней прохлады, пробормотала: «Знаешь, а ты мог бы меня согреть. Чисто в медицинских целях. Профилактика простуды», — я не выдержал.

— Замерзла — возьми второе одеяло, — сказал я.

Сказал. Вслух. Голосом.

Она замерла с открытым ртом, уставившись на меня так, будто я только что заговорил на древнегреческом. А потом ее лицо озарилось такой торжествующей улыбкой, что у меня сжалось в груди.

— Ты заговорил! — выдохнула она. — Я же говорила! Я знала, что ты не немой!

Она не помнила, что я говорил с ней, пока она бредила. Я тут же отвернулся, ругая себя последними словами. Идиот. Зачем я открыл рот? Теперь она не отстанет.

И действительно, следующие два дня она не отставала.

— Скажи что-нибудь еще, — взмолилась она за завтраком. — Пожалуйста. Всего одно слово. Хоть «параллелепипед».

— Кофе готов, — глухо отозвался я, ставя перед ней кружку.

Она просияла так, будто я подарил ей весь мир.

— Целых два слова! Прогресс!

Я мысленно закатил глаза. Параллелепипед. Из всех слов на свете Это была ошибка. Первая трещина в стене молчания. Огромная, непростительная. И я ничего не мог с собой поделать.

Вечером того же дня, когда я вошел в гостиную с подносом, она стояла посреди комнаты в моей толстовке, завязанной узлом на талии, и пыталась изобразить что-то похожее на танец. Увидев меня, она замерла, покраснела до корней волос и пробормотала:

— Это... йога. Очень полезно для спины.

— Похоже на конвульсии, — сказал я, ставя поднос.

Она ахнула:

— Ты!.. Ты сейчас пошутил? Ты умеешь шутить?!

Я молча вышел из комнаты, оставив ее с открытым ртом. В коридоре я прислонился к стене и, убедившись, что она не слышит, тихо, почти беззвучно рассмеялся. Впервые за черт знает сколько времени.

Она сводит меня с ума.

Прошло больше двух недель. Две недели с того дня, как я получил последнее сообщение от Заказчика. «Сроки сдвигаются». И тишина. Я проверял телефон каждый день, но экран оставался пустым. Ни звонков, ни координат, ни инструкций.

Это ненормально. Заказчик не тот человек, который бросает дела на полпути. Что-то пошло не так. Или он выжидает. Или... я не знал, что думать.

Но с каждым днем тишины я все больше привыкал к этому дому. К этому ритму. К ней.

Она перестала быть объектом. Она стала... человеком. Смешным, нелепым, упрямым человеком, который каждое утро встречает меня улыбкой и очередной неловкой попыткой флирта.

С одной стороны, я ждал звонка, а с другой — начинал его бояться.

Но пока я просто жил. Варил кофе. Слушал ее болтовню. И иногда, очень редко, позволял себе ответить. Одно слово. Два. Не больше.

Маска оставалась на месте. Имя — при мне.

Глава 18

На следующее утро я проснулась с твердым намерением перейти ко второму этапу операции «Растопить айсберг». Первый этап — комплименты и загадочные взгляды — дал определенные плоды: он заговорил. Всего несколько слов, но для человека, который молчал две недели, - это была оглушительная победа.

Теперь нужно было углубить контакт. Заставить его видеть во мне не просто «объект», а женщину. Живую, привлекательную, неотразимую. Ту, ради которой хочется нарушить все правила, сорвать чертову маску и, может быть, даже отпустить на все четыре стороны.

Я села на диване, потянулась и критически осмотрела свой «арсенал соблазнения». Серый свитер крупной вязки, который был мне до середины бедра. Черная футболка под ним, которая давно потеряла форму и теперь висела мешком. Спортивные штаны, затянутые на талии узлом, потому что иначе они бы свалились к щиколоткам. Волосы — воронье гнездо, лицо бледное, под глазами синяки от болезни.

Красотка.

Я вздохнула и поплелась в ванную. Умылась ледяной водой, долго терла щеки, чтобы появился хоть какой-то румянец. Расчесала волосы пальцами — расчески у меня не было, пришлось импровизировать. Посмотрела в маленькое мутное зеркало над раковиной. Ну, хоть не зомби.

Когда я вышла в гостиную, он уже стоял у плиты. Варил кофе. Без куртки, в одной черной футболке с длинным рукавом, которая обтягивала широкие плечи и спину. Я на мгновение засмотрелась на то, как двигаются мышцы под тканью, когда он поднимает турку.

«Соберись, Анж, — одернула я себя. — Думай о плане. Ты играешь роль. Не пялься на него как голодная кошка на сметану».

— Доброе утро, — пропела я, усаживаясь за стол и стараясь принять самую непринужденную позу. Получилось что-то среднее между «я вся такая загадочная» и «у меня затекла спина».

Он не обернулся. Только кивнул — едва заметно, одними плечами.

— Как спалось? — продолжала я светскую беседу. — Мне, например, отлично. Снилось море. И чайки. И огромный круассан с шоколадом. Проснулась — ни моря, ни круассана. Одно разочарование. Но кофе пахнет божественно, так что я готова простить этому дню всё.

Он поставил передо мной кружку. Кофе был черный, без сахара, без корицы, но пах так, что у меня закружилась голова.

— Спасибо, — я обхватила кружку ладонями, согревая пальцы. — Знаешь, ты мог бы открыть кофейню. Когда всё это закончится. «Угрюмый бариста». Или «Кофе с привкусом тайны». Я бы ходила.

Он сел напротив со своей кружкой. Маска на месте, взгляд — в стену за моим плечом. Но я заметила, как дернулся уголок его глаза. То ли раздражение, то ли смех, который он давил.

— У тебя есть планы на день? — спросила я, отпивая глоток. — Кроме как чистить пистолет и смотреть в окно? Потому что у меня есть предложение.

Ноль реакции.

— Прогулка, — объявила я. — На улице весна. Солнце светит, птички поют. Я уже две недели не дышала свежим воздухом дольше, чем те две минуты, когда пыталась сбежать и чуть не откинулась в овраге. Мне нужен витамин D. И вообще, я зачахну в этих четырех стенах, и тогда ты останешься с трупом на руках. Оно тебе надо?

Он медленно перевел взгляд на меня. В светлых глазах читалось сомнение.

— Я серьезно, — я подалась вперед, опираясь локтями на стол. — Всего полчаса. По лесу. Ты будешь рядом, я никуда не сбегу — теперь уж точно. К тому же у меня до сих пор болят ноги после того забега. Я буду идти медленно, как приличная заложница. Обещаю.

Он молчал. Но я видела, как в его глазах идет борьба. Профессионал говорил: «Никаких прогулок, она может сбежать, это риск». А человек, который три дня выхаживал меня после лихорадки, — тот, другой, — думал: «Ей правда нужен воздух, она бледная как смерть».

— Пожалуйста, — добавила я тихо, и это «пожалуйста» прозвучало искренне, без обычной иронии. — Я больше не буду пытаться бежать. Даю слово Белинской. А оно, между прочим, кое-что значит.

Он опустил глаза. Потом резко встал, взял с вешалки свою куртку и бросил мне.

— Одевайся, — буркнул он. — Десять минут.

И вышел на крыльцо.

Я осталась сидеть с открытым ртом. Потом медленно, торжествующе улыбнулась.

— Три слова, — прошептала я, натягивая его огромную куртку. — «Одевайся. Десять минут». Прогресс, Анж. Колоссальный прогресс.

Лес встретил нас влажной, звенящей тишиной. Пахло сыростью, корой и чем-то неуловимо сладким — наверное, так пахнет просыпающаяся весна.

Я шагала впереди по едва заметной тропинке, а он — сзади, в двух шагах. Я слышала его дыхание, чувствовала спиной его взгляд.

— Смотри! — я указала на ветку, где набухли почки, готовые вот-вот лопнуть зеленью. — Весна. Настоящая. Я уже думала, что никогда ее не увижу. Что умру в том каменном замке, и меня найдут через сто лет мумифицированной, в твоем свитере и с пустой кружкой из-под кофе.

Он не ответил, но я уловила едва слышный выдох — то ли смешок, то ли вздох.

— Ты вообще любишь весну? — я обернулась на ходу, чуть не споткнувшись о корень. — Или ты из тех, кто предпочитает осень? Хотя тебе, наверное, больше подходит зима. Холодно, темно, все сидят по домам и не задают лишних вопросов.

Он молчал. Я вздохнула.

— Ладно, давай я буду гадать. Ты киваешь, если я угадала. Идет?

Никакой реакции.

— Отлично, считаю это согласием, — я развернулась и пошла спиной вперед, глядя на него. — Итак, вопрос первый: ты любишь кофе или чай? Я знаю, что кофе ты варишь отлично, но, может, это вынужденная мера? Вдруг в душе ты — чайный сомелье и коллекционируешь улуны?

Он смотрел на меня с непроницаемым выражением. Потом едва заметно качнул головой. Нет.

— Кофе! — обрадовалась я. — Я так и знала. Вопрос второй: ты слушаешь музыку? Какую? Рок? Классику? Что-то депрессивное, под стать твоему образу?

Пауза. Потом он поднял руку и показал два пальца.

— Рок? — уточнила я.

Кивок.

— Тяжелый? Металл? Или что-то мелодичное?

Он просто смотрел на меня, и я поняла, что лимит жестов на сегодня исчерпан.

— Ладно, не буду пытать, — я снова повернулась лицом вперед и пошла нормально. — Но ты не поверишь, я тоже люблю рок. Папа меня водил на концерты, когда я была маленькой. У него странное представление о воспитании наследницы. Мама была в ужасе. А мне нравилось.

Я замолчала, прислушиваясь к звукам леса. Где-то далеко стучал дятел. В кронах пересвистывались невидимые птицы. Воздух был холодным, но солнце, пробивающееся сквозь голые ветки, уже пригревало.

— Странно, — сказала я тихо. — Я думала, что в плену буду считать минуты до освобождения. А сейчас иду по лесу с человеком, который меня похитил, и чувствую себя почти... спокойно. Это ненормально, да

Он ничего не ответил. Но его шаги стали ближе. Я слышала его дыхание прямо за своим плечом.

— Наверное, это стокгольмский синдром, — продолжила я задумчиво. — Лина бы сказала: «Анж, ты идиотка, он тебя украл, он преступник, хватит искать в нем хорошее». А я... я не ищу. Оно само находится.

Я остановилась и резко обернулась. Он стоял в полушаге от меня — ближе, чем обычно. Ближе, чем позволяли его собственные правила. Его глаза смотрели на меня сверху вниз, и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Что? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Ты хочешь что-то сказать?

Он молчал. Но его взгляд скользнул по моему лицу — лоб, глаза, губы, — и вернулся к глазам. В этом взгляде было столько всего, что у меня закружилась голова. Не от слабости. От него.

А потом он отступил. Резко, как от огня.

— Возвращаемся, — бросил он хрипло и развернулся к дому.

Я замерла на секунду, глядя на его удаляющуюся спину. Сердце колотилось где-то в горле. План. Это просто план. Нельзя придумывать себе лишнего. Я пытаюсь его соблазнить, чтобы он меня отпустил. Это всё не по-настоящему. Просто... здесь больше никого нет, и мы немного сблизились от... безвыходности ситуации.

— Эй, подожди! — крикнула я и побежала за ним.

Он не обернулся.

Глава 19

Я идиот.

Не просто идиот — безнадежный, законченный идиот. Потому что только идиот мог согласиться на эту прогулку. Только идиот мог позволить ей идти впереди, в моей куртке, с этими дурацкими вопросами про музыку и чай, с этой ее манерой болтать без умолку и при этом смотреть так, будто я — единственный человек в мире, который ей интересен.

Я знаю, что она делает. Она не скрывает этого. Ее комплименты про «красивые руки», ее «случайные» прикосновения, ее взгляды из-под ресниц — всё это часть какого-то нелепого плана. Она решила, что может манипулировать мной, используя женские чары. Как будто я — зеленый юнец, который никогда не видел красивых женщин.

Но проблема в том, что я вижу не только ее попытки соблазнения. Я вижу, как она смеется над собственными шутками, даже когда они не смешные. Как она трет нос рукавом моего свитера, забыв о манерах. Как она смотрит на почки на ветках с таким искренним, детским восторгом, будто никогда не видела весны.

Это не игра. Вот она настоящая.

Вечером я сидел на кухне и чинил расшатавшуюся ножку стула — просто чтобы занять руки. Она возилась в гостиной, перебирала книги, которые я принес с чердака несколько дней назад. Старые, пыльные, на разных языках. Я думал, ей будет чем заняться, кроме как сверлить меня взглядом.

— О! — раздался ее голос. — «Граф Монте-Кристо»! На французском! Ты знаешь французский?

Я не ответил. Она уже привыкла, что я не отвечаю на половину вопросов, и не обижалась.

— Я учила в школе, но помню только «жё тэм» и «вуле ву куше авек муа», — продолжала она, появляясь в дверях кухни с книгой в руках. — Последнее, кстати, очень полезная фраза. Универсальная. Ты как, владеешь?

Я поднял на нее глаза. Она стояла, прислонившись плечом к косяку, в моей футболке, которая сползла с одного плеча, открывая ключицу. В руках — потрепанный том в кожаном переплете. В глазах — озорной блеск.

— Владею, — сказал я, сам не зная зачем.

Она оживилась:

— Правда? И что ты обычно говоришь девушкам по-французски? Кроме «жё тэм», конечно. Это слишком банально.

— Ничего, — я вернулся к стулу. — Я не говорю девушкам по-французски.

— А парням?

Я вскинул голову. Она ухмылялась.

— Шутка, — сказала она. — Хотя, знаешь, я бы не удивилась. У тебя такой... универсальный типаж. Загадочный, брутальный, с темным прошлым. По такому и девушки сохнут, и парни оглядываются. Ты в курсе?