Синна Мон Чудовище

Глава 11

Следующие два дня слились в один. Я ела. Немного, без аппетита, но ела. Он приносил еду, забирал пустую посуду, зажигал свечу вечером и уходил. Всё молча.

Но что-то изменилось. Воздух между нами стал другим. Густым. Наэлектризованным.

Я больше не пыталась провоцировать его криками или угрозами. Я поняла: папин статус и деньги здесь не работают. Здесь, в этих каменных стенах, были только я и он. И мне нужно было понять, кто он такой, пока я не сошла с ума от одиночества.

В тот вечер на улице разыгралась гроза. Ветер завывал в каминной трубе, а старые ставни дребезжали так, будто кто-то ломился в них снаружи. Грозу я не любила почти так же сильно, как темноту.

Он вошел, когда ударил очередной раскат грома. Я сидела на кровати, сжавшись в комок, и вздрогнула от звука открываемой двери.

Он поставил ужин на стол. Чиркнул спичкой, зажигая свечу. Из-за сквозняка пламя метнулось, грозя погаснуть, и он прикрыл его ладонью — большой, сильной, с длинными пальцами. Я завороженно смотрела на эту руку.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Знаешь, почему я болтаю без умолку? — неожиданно для самой себя тихо сказала я.

Он остановился.

— Лина — моя подруга — говорит, что я заполняю эфир, потому что боюсь тишины. И она права. В тишине слишком много места для мыслей. А когда ты сидишь взаперти с немым похитителем, мысли лезут не самые приятные.

Он медленно обернулся. Я не отводила взгляд.

— Я знаю, что ты не немой, — продолжила я, чувствуя, как колотится сердце. — Я слышала, как ты говорил с тем человеком в машине, когда вы меня усыпили. Коротко, но ты говорил. Значит, ты молчишь специально. Для меня.

Я спустила ноги с кровати и встала. Колени уже не дрожали. Я сделала шаг к нему. Он не шелохнулся, только чуть приподнял подбородок.

— В фильмах злодеи всегда произносят длинные монологи. Объясняют, за что мстят, как долго вынашивали план, — я сделала еще один шаг. До него оставалось метра полтора. — А ты просто делаешь свою работу. Безупречный исполнитель. Идеальный солдат. Враг моего отца, кем бы он ни был, должно быть, хорошо тебе платит.

По его взгляду стало понятно, что я угадала. Это месть. Он удивился моей догадке. Об этом тоже сказал его взгляд.

Очередной удар грома сотряс дом, но ни он, ни я не дрогнули.

Я подошла вплотную. Так близко я еще не осмеливалась подходить с того момента, как упала в обморок. Я задрала голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Но я ловлю твои взгляды, — прошептала я. — Когда ты думаешь, что я сплю. Когда ты приносишь мне еду. Я вижу, как ты замираешь.

Его дыхание участилось. Я видела это по тому, как двигалась ткань его шарфа. Он возвышался надо мной, темный и опасный, но я почему-то больше не чувствовала первобытного страха. Я чувствовала притяжение. Неправильное. Больное.

— Кто ты? — выдохнула я, и моя рука, словно живя собственной жизнью, потянулась вверх.

Я не собиралась срывать шарф. Я знала, что он не позволит. Я просто хотела коснуться его.

Мои пальцы легли ему на грудь, прямо на плотную ткань толстовки.

Он вздрогнул. Резко, всем телом, будто я ударила его током. Под моей ладонью бешено, тяжело билось его сердце.

Он не отстранился. На секунду — одну бесконечно долгую секунду — его глаза потемнели, зрачки расширились, почти затопив светлую радужку. Он смотрел на мои губы, потом снова в глаза. В этом взгляде было что-то…желание, интерес…я не смогла разобрать.

Мне захотелось, чтобы он сорвал этот чертов платок. Прямо сейчас. Чтобы я увидела лицо того, кто украл меня для чужой мести.

Но он этого не сделал.

Его рука метнулась вверх. Жесткие пальцы обхватили мое запястье — не грубо, но так крепко, что вырваться было невозможно. Он медленно убрал мою руку от своей груди.

Дышал он тяжело. Между нами висело напряжение, такое, что воздух казался плотным, как вода.

Он смотрел на меня еще мгновение. Затем разжал пальцы, отпуская мою руку, круто развернулся и вышел из комнаты.

Дверь хлопнула с такой силой, что пламя свечи на столе истерично замигало и погасло.

Я осталась в темноте. Слушая раскаты грома и то, как колотится мое собственное пульсирующее от адреналина сердце.

Он не ненавидит меня. Я теперь это знала точно. Но от этого стало только страшнее. Потому что нельзя додумывать то, чего нет. А я, кажется, уже начала.

Глава 12

Прошла неделя. Семь дней, которые вымотали меня больше, чем месяцы в горячих точках.

Я стоял на крыльце заброшенного дома, вдыхая сырой после грозы воздух, и думал. Все последние дни мне только и оставалось думать. Надо уже признаться самому себе, что я тоже устал. От молчания, от неопределённости. Я устал считать дни, которые длились бесконечно и сливались в один. Я устал не меньше, чем она, а может даже и больше.

В кармане куртки завибрировал телефон — защищенный, одноразовый. Сообщение от Заказчика. Всего два слова: «Сроки сдвигаются».

Я сжал аппарат так, что пластик хрустнул.

Изначально речь шла о десяти днях. Забрать девчонку. Спрятать. Ждать, пока ее отец, Серхио Белинский, не сойдет с ума от ужаса и не подпишет нужные бумаги, отдавая то, что у него требовали. Моя работа — просто держать ее здесь. Изолировать. Быть тенью, исполнителем, безликим винтиком в чужой вендетте.

Я никогда не задавал вопросов. Никогда не нарушал правил. Первое правило: не смотреть объекту в глаза. Второе: не слушать. Третье: не воспринимать объект как человека. Это товар. Инструмент давления. Ничего больше.

Но с этой девчонкой всё пошло не так с первой же минуты.

Она – сбой в матрице, который заставил меня импровизировать и делать то, что я никогда ни для кого не делал.

Она сводила меня с ума. Своей болтовней, своим упрямством, своим неуместным, почти отчаянным бесстрашием. Вчера она прикоснулась ко мне. Положила ладонь на грудь, прямо туда, где под ребрами колотилось сердце, предавшее меня с потрохами. Если бы я не ушел тогда, если бы остался хоть на секунду дольше… я бы сорвал этот чертов платок. Я бы заговорил с ней. И это стало бы концом.

Я потер лицо руками, чувствуя грубую ткань маски. Снимать ее нельзя. Пока она не видит моего лица и не слышит голоса — она в безопасности.

Я вернулся в дом. Половицы скрипели под тяжелыми ботинками. Я подошел к своей спортивной сумке, брошенной в углу моей так называемой комнаты, и расстегнул молнию. Достал чистую черную футболку, толстый серый свитер крупной вязки и спортивные штаны. Свои вещи.

Она уже неделю мерзла в этой тонкой шелковой блузке и узкой юбке, которая задиралась каждый раз, когда она садилась на кровать. Я старался не смотреть на ее голые колени, на синяк, который расцвел на бедре после того, как она упала в первый день. Или после того, как мои люди швырнули её на сиденье машины на той заправке.

Я взял вещи и подошёл к её двери. Ключ привычно щёлкнул в замке.

Она сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и мелко дрожала. В комнате было прохладно, сырость старого камня пробирала до костей. Услышав шаги, она подняла голову. В её глазах, несмотря на усталость, всё ещё горел этот упрямый, раздражающий и восхитительный свет.

Я подошёл и молча положил стопку одежды на край матраса.

Она посмотрела на чёрную футболку, на серый свитер крупной вязки и спортивные штаны. Потом перевела взгляд на меня.

— Это… мне? — её голос дрогнул, растеряв привычную саркастичную броню.

Я коротко кивнул. Развернулся спиной к ней, скрестил руки на груди и уставился в глухую стену. Это был предел моей вежливости. Я давал ей личное пространство, хотя по протоколу не должен был отворачиваться.

За спиной раздался шорох. Шуршание тонкого шёлка её блузки, тихий стук пуговиц, звук скользящей по коже ткани. Каждый звук бил по натянутым нервам. Я закрыл глаза под маской, стиснув челюсти так, что заболели зубы. Она — объект. Инструмент. Товар, который я должен сберечь в целостности до приказа. К ней нельзя привыкать. Нельзя реагировать на неё.

— Я всё, — тихо сказала она.

Я обернулся. И замер, чувствуя, как в груди что-то с грохотом обрывается.

Мой свитер был на ней просто огромным. Плечевые швы сползли почти к локтям, открывая хрупкие ключицы и бледную шею. Длинные рукава полностью скрывали её кисти, и она неловко пыталась их закатать. Штаны пришлось завязать на шнурок тугим узлом на талии, и всё равно они собирались складками у её босых ног.

Вся её идеальность наследницы многомиллионной империи, весь этот лоск дорогой одежды и надменной уверенности — всё исчезло. В моих вещах она вдруг стала похожа на маленькую, потерянную девочку. Хрупкую. Тонкую. До боли настоящую.

Она подняла на меня глаза из-под растрёпанных волос.

— Спасибо, — прошептала она, кутаясь в воротник моего свитера. — Он пахнет… тобой. Дымом. И чем-то… горьким, — она запнулась, опуская взгляд, словно испугалась собственной откровенности. — Как полынь или мокрый лес. Я не знаю.

Слова ударили под дых. Это прозвучало слишком лично. Слишком интимно для этой пустой, сырой комнаты, где наемник держит свой трофей.

Я смотрел, как она утопает в моей одежде. Ворот свитера сполз, обнажая острую, хрупкую ключицу. Она переминалась с ноги на ногу, неловко пытаясь подвернуть слишком длинные рукава, чтобы освободить кисти рук. Она выглядела такой беззащитной, что у меня на мгновение свело челюсти.

Она всё возилась с рукавами, но тяжелая, грубая вязка не слушалась — ткань раз за разом соскальзывала вниз, пряча её тонкие пальцы. Она тихонько, раздраженно выдохнула.

И я не выдержал.

Мозг кричал, что это ошибка. Что каждое лишнее движение сокращает дистанцию, которую я обязан сохранять. Но тело двигалось само по себе. Я шагнул к ней.

Она резко вскинула голову, замерев, как испуганная птица, но не отстранилась. Я остановился вплотную. Протянул руки и взялся за край правого рукава. Мои пальцы, загрубевшие от оружия, холода и чужой крови, случайно коснулись её кожи на запястье. Она была невероятно теплой. И пульс под моей рукой бился так отчаянно и быстро, что это передалось и мне.

Я медленно, методично закатал рукав до локтя. Затем перешел ко второму. Я смотрел только на свои руки и серую ткань, потому что знал: если подниму глаза и встречусь с её взглядом — я пропал.

Её дыхание касалось моего подбородка. Она стояла так тихо, что я слышал, как бьется её сердце.

«Скажи хоть слово», — пронеслось в голове. Слова жгли горло изнутри. Мне до одури хотелось сказать ей: «Не бойся меня. Я не причиню тебе вред». Мне хотелось объяснить, что всё это — просто заказ, просто бизнес, в котором она оказалась разменной монетой. Но в нашем мире за такие разговоры платят жизнью или чем-то ещё, как в моем случае. Так что пока я молчу, пока я для неё безликий монстр в маске — она свидетель, который ничего не знает. А значит, у неё есть шанс забыть этот дом и меня, как страшный сон и жить свою идеальную жизнь дальше.

Я закончил со вторым рукавом. Мои пальцы задержались на её предплечье на долю секунды дольше, чем было нужно.

Я заставил себя поднять глаза.

Она смотрела на меня. В этих глазах больше не было того злого, колючего сарказма первых дней. Там было что-то глубокое и уязвимое. Она пыталась разгадать меня. Пыталась найти человека под этой черной тканью. И, наверное, она его находила.

Прошла неделя. Семь гребаных дней в этой каменной тюрьме. Теперь я стал ощущать этот дом так же, как она. Заказчик обещал, что всё решится за десять суток. Но сегодня пришло это сообщение. Сроки сдвигаются. На сколько? На пару дней? На неделю? На месяц?

Я понял с пугающей ясностью: я не продержусь месяц.

Если я буду каждый день видеть, как она спит, как она ест, как она носит мою одежду и смотрит на меня так, словно я её единственный якорь в этом кошмаре… я сломаюсь. Я перестану быть исполнителем. Я забуду о приказе.

Я резко отпустил её руки. Сделал шаг назад, будто от огня, возвращаясь в свою ледяную, безопасную броню.

— Спасибо, — снова сорвалось с её губ, едва слышно.

Я не кивнул. Я развернулся и почти выбежал из комнаты, захлопнув за собой тяжелую дубовую дверь.

Щелчок поворачиваемого ключа прозвучал в тишине коридора как выстрел.

Я привалился спиной к холодной стене и закрыл глаза, тяжело, рвано дыша. Грудь сдавило так, словно на неё положили бетонную плиту. Я потер шею, чувствуя, как под кожей бьется собственный бешеный пульс.

Объект. Она — просто объект.

Я повторил это про себя, как мантру, но слова рассыпались в пыль. Перед глазами стоял её образ в моем безразмерном свитере. Маленькая девочка, которую мне поручили охранять.

Сроки сдвигаются. Дело затягивается. И стоя здесь, в темноте заброшенного особняка, я впервые в жизни осознал ужасающую вещь.

Самой большой угрозой для неё становился я сам.

Глава 13

Я проснулась от того, что затекла шея. Одеяло сползло, но мне не было холодно — огромный серый свитер грел лучше любой батареи. И пах он всё так же: горько, тревожно и до одури надежно.

В комнате стояла кромешная темнота. Свеча давно догорела. Я села на кровати, поежилась и в тишине уловила странный звук. Ровное, глубокое дыхание. Но доносилось оно не с улицы. Оно было прямо за моей дверью.

Я спустила ноги на ледяной пол. Подошла к массивной дубовой двери и прижалась к ней ухом. Точно. Кто-то спал по ту сторону.

Моя рука машинально легла на кованую ручку. Я просто хотела проверить. Привычка дергать запертые двери, чтобы лишний раз убедиться в своей беспомощности. Я нажала.

Раздался тихий щелчок. Ручка поддалась до самого конца. Дверь со скрипом приоткрылась.

Я замерла, не дыша. Мое сердце, казалось, остановилось, а потом забилось где-то в горле. Не заперто? Серьезно?

Я чуть толкнула дверь и выглянула в щель. В коридоре горел тусклый свет от керосиновой лампы, стоявшей на полу. А рядом с ней, на жестком деревянном стуле, привалившись спиной к стене, спал мой похититель. Голова запрокинута, руки скрещены на груди. Даже во сне он не снял свой проклятый черный платок.

«Премия Охранник года уходит парню в черном, — пронеслось в голове с истеричной иронией. — Сервис на грани фантастики: вас похитят, оденут в уютный свитер и забудут запереть на ночь. Идеально».

Разум кричал: «Закрой дверь и ложись спать». Тело было слабым после нескольких дней полу голодовки. Но гордость Белинских, та самая, что заставляла отца идти напролом там, где другие сдавались, взбунтовалась.

Я проскользнула в коридор. Мои ступни бесшумно ступали по пыльным доскам. Я прошла мимо него так близко, что могла бы дотронуться до его плеча. Он даже не шелохнулся.

Коридор вывел меня к массивной лестнице, а затем — к задней двери. Она была заперта на простой засов. Я отодвинула его, стараясь не шуметь, и шагнула в ночь.

Холод ударил наотмашь. Земля после недавней грозы была мокрой, склизкой и ледяной. Я не знала, куда идти. Вокруг стоял густой, черный лес. Ни огней, ни дороги, ни звука машин. Только шум ветра в кронах.

Я побежала.

Сначала это было похоже на освобождение. Но через сто метров эйфория закончилась. Ветки хлестали по лицу, полы длинного свитера цеплялись за кусты. А ноги Боже, мои ноги. Острые камни, сухие сучья, колючки — всё это впивалось в ступни. Носки не спасали. Я прикусывала губу до крови, чтобы не закричать, и продолжала идти.

Я должна выбраться. Я найду дорогу. Я позвоню отцу.

Мысли путались. Голод давал о себе знать — перед глазами плыли черные круги, дыхание сбивалось, переходя в хрип. Я не знала, сколько прошло времени. Минут двадцать? Полчаса? Дом давно скрылся из виду. Лес становился всё гуще, всё темнее.

Я споткнулась о какой-то корень. Попыталась удержать равновесие, но земля вдруг ушла из-под ног.

Это был овраг. Крутой, размытый дождем склон.

Я полетела вниз, кувыркаясь в грязи, ударяясь о корни и камни. Боль прошила бок, плечо, колено. Я покатилась на самое дно и ударилась головой обо что-то твердое.

В глазах вспыхнули искры.

«Идеальный план, Анж, — мелькнула последняя саркастичная мысль, пока сознание меркло. — Вырваться из плена, чтобы умереть в канаве от переохлаждения. Лина будет в восторге от этой истории»

А потом темнота поглотила меня целиком.

Глава 14

Я проснулся от того, что по ногам потянуло ледяным сквозняком.

Шея затекла от неудобной позы на стуле. Я открыл глаза, моргнул, привыкая к тусклому свету керосиновой лампы. Перевел взгляд на её дверь.

Она была приоткрыта.

В первую секунду я ничего не почувствовал. Мозг просто отказался обрабатывать информацию. А потом адреналин ударил в кровь так мощно, что меня подбросило со стула.

Я рванул дверь на себя. Пусто. Кровать смята, одеяло сброшено на пол.

— Твою мать, — выдохнул я хрипло.

Я бросился по коридору, слетел по лестнице. Задняя дверь была приоткрыта.

Я выскочил на крыльцо. Черный, глухой лес равнодушно шумел кронами. Градусник на стене показывал плюс пять.

Она ушла. Слабая, голодная, не знающая местности городская девчонка ушла в ночной лес.

Паника, которую я не испытывал с тех пор, как был зеленым новобранцем под пулями, сдавила горло железными тисками. Я вернулся в дом, схватил мощный фонарь, аптечку и бросился в чащу.

Я искал её два часа.

Два гребаных, бесконечных часа я метался по лесу, как загнанный зверь. Я выхватывал лучом фонаря сломанные ветки, примятую траву и следы. Маленькие следы в грязи. Иногда на листьях оставались капли крови. От этого вида у меня темнело в глазах.

Я знал этот лес. Знал, что здесь водятся дикие собаки. Знал, что здесь полно обрывов и старых капканов. Если с ней что-то случится Если она замерзнет

Я думал, что я профессионал. Думал, что контролирую ситуацию. Но пока я прочесывал лес, до боли вслушиваясь в каждый шорох, я понял одну страшную вещь.

Она не сломалась. Ее не сломали ни похищение, ни голод, ни страх, ни запертая дверь. Она пошла на верную смерть ради своей свободы.

Этот побег сломал меня.

Раскрошил в пыль всю мою отстраненность. Я больше не боялся сорвать контракт. Я боялся только одного — не успеть. Найти её мертвой.

Я нашел её на дне оврага.

Луч фонаря выхватил из темноты серое пятно моего свитера на фоне черной грязи. Она лежала на боку, неестественно подвернув ногу, без сознания. Бледная как мел. Лицо испачкано землей, волосы спутались.

Я съехал по скользкому склону вниз, падая на колени рядом с ней. Сорвал перчатку, дрожащими пальцами нащупал пульс на её шее.

Бьется. Слабо, медленно, но бьется.

Она была ледяной. Я осторожно подхватил её на руки, прижимая к себе так крепко, словно пытался отдать ей собственное тепло. Она даже не застонала. Она ничего не весила в моих руках. Маленькая, упрямая катастрофа.

Я вынес её из леса и принес в дом. Но понес не наверх, не в ту холодную, каменную камеру. К черту правила. К черту заказчика.

Я занес её в главную гостиную на первом этаже. Здесь был огромный диван и старый камин. Я положил её на мягкие подушки, схватил плед, укутал. Потом бросился к камину, разжигая дрова. Огонь занялся быстро, отбрасывая теплые блики на её бледное лицо.

Я принес таз с теплой водой и аптечку. Опустился перед диваном на колени

Её ноги представляли собой жуткое зрелище. Истертые в кровь, в царапинах, синяках и грязи. Я стиснул зубы. Аккуратно, стараясь почти не дышать, я начал смывать грязь теплой водой.

Она слабо поморщилась во сне, когда я коснулся глубокой царапины на голени.

— Тише, — прошептал я. Голос сорвался, прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине гостиной. — Я здесь. Тише.

Я вытер её ноги мягким полотенцем и открыл тюбик с заживляющей мазью. Мои большие, грубые пальцы осторожно втирали мазь в её израненную кожу. Каждое её вздрагивание отзывалось во мне тупой болью под ребрами.

Она открыла глаза, когда я накладывал пластырь на последнюю ссадину.

Взгляд мутный, расфокусированный. Она посмотрела на огонь в камине, потом перевела взгляд на меня. На мои руки, бережно держащие её ступню. На мой черный платок, освещенный пламенем.

Она не закричала. Не отдернула ногу. Только слабо, горько усмехнулась потрескавшимися губами.

— Я не смогла убежать, да? — прошептала она едва слышно.

Я молча покачал головой. Аккуратно положил её ноги на диван, укрыл пледом поверх моего свитера. Потом сел прямо на пол, прислонившись спиной к креслу, и остался смотреть на нее.

Дверь её комнаты на втором этаже так и осталась открытой. И я знал, что больше никогда не поверну в ней ключ.

Глава 15

Я смотрела, как он сидит на полу у дивана, прислонившись спиной к креслу. В отсветах пламени камина его фигура казалась высеченной из темного камня. Огромный, опасный человек с лицом, скрытым черной тканью. Мой похититель. Тот, от кого я бежала в кромешную тьму, сбивая ноги в кровь.

И тот, кто только что отмывал эти самые ноги от грязи с такой бережностью, будто я хрустальная.

Боль в лодыжке и ссадинах пульсировала в такт сердцу, но это было ничто по сравнению с тем ледяным холодом, который поселился где-то глубоко внутри, в самых костях. Меня начало трясти. Сначала мелкой дрожью, а потом так, что зубы стали выбивать неровную дробь.

Я натянула плед до самого подбородка, пытаясь сжаться в комок под безразмерным серым свитером.

Он мгновенно уловил движение. Поднял голову. Его светлые глаза сквозь прорезь маски сузились. Он бесшумно поднялся, подошел к камину и подбросил еще поленьев, а затем шагнул ко мне.