Синна Мон Чудовище

Глава 6

Я проснулась и сразу почувствовала, что я не одна. Я открыла глаза и в полумраке рассвета увидела его.

Он сидел на стуле у двери. Сложив руки на груди, откинувшись на спинку. Шарф на месте, глаза закрыты. Он спал.

Я замерла, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в ушах, но я старалась дышать ровно, чтобы не разбудить его. В комнате было серо и тихо — только ветер за ставнями да редкое тиканье, которого я раньше не замечала. Часы? Где-то в доме были часы.

Я рассматривала его в этом скудном свете. Шарф закрывал нижнюю половину лица, но я видела лоб — высокий, с залысинами на висках. Брови темные, густые, чуть сдвинутые даже во сне. Возраст? Трудно сказать. Двадцать пять? Тридцать? Может, больше. От него исходило что-то тяжелое, какое-то давнее, устоявшееся одиночество.

— Ты хоть знаешь, как глупо выглядишь? — прошептала я едва слышно. — Спишь на стуле, как сторож. Похититель года.

Он не шелохнулся. Я осторожно, стараясь не скрипеть кроватью, села. Ноги затекли, голова кружилась. Вторые сутки без еды давали о себе знать.

Я спала так крепко, что не слышала ни скрипа двери, ни его шагов.

Я посмотрела на дверь. Приоткрыта. Он оставил её приоткрытой.

Я перевела взгляд с двери на него, с него — на дверь. Сердце забилось чаще.

— Это ловушка, — прошептала я. — Конечно, ловушка. Он спит, дверь открыта, я выхожу, а там коридор, полный его дружков, и они все стоят и ждут, чтобы поржать над глупой девчонкой. Нет уж. Я не настолько наивна.

Я не сдвинулась с места. Сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела то на дверь, то на спящего мужчину.

Он дышал ровно, глубоко. Иногда его плечо вздрагивало, и тогда я замирала, думая, что он просыпается. Но нет. Он спал. И спал, кажется, крепко. Слишком крепко для человека, который держит пленницу в заброшенном доме.

— Может, ты и правда устал, — сказала я тихо. — Может, я у тебя не первая. Или, наоборот, первая. И ты не знаешь, что с этим делать. И поэтому спишь на стуле, как последний идиот.

Я замолчала, удивившись собственным словам. С чего я взяла, что он не знает, что делает? Он всё знал. Он ждал меня у университета, он знал, что Дэн уехал, знал, что Лина опоздает. Он всё спланировал.

Тогда почему я до сих пор здесь? Почему не позвонил моему отцу с требованием выкупа? Почему приносит еду три раза в день, зажигает свечи и спит на стуле, как собака, охраняющая хозяина?

Я встала с кровати. Пол подо мной скрипнул, и я замерла, глядя на него. Ничего. Он спал.

Я сделала шаг к столу. Взяла бутылку с водой и осторожно сделала глоток, потом другой.

Я смотрела на него, пока пила. На его руки, сложенные на груди. На пальцы — длинные, с чистыми ногтями. Никаких колец. Никаких украшений. Руки человека, который не привык к роскоши.

Я поставила бутылку, подошла к стулу.

Он был близко. Так близко, что я видела морщинки вокруг его закрытых глаз, видела, как под шарфом вздымается грудь.

— Ты кто? — прошептала я, наклоняясь. — Зачем я здесь?

Он не ответил. Я протянула руку к его шарфу. Пальцы уже почти коснулись ткани, когда я остановилась.

— Что ты делаешь, Анж? — прошептала я себе. — Он проснется. Он… что он сделает, когда проснется?

Я отдернула руку и отступила на шаг. Два. Три. Спиной уперлась в стену и замерла, глядя на него.

Он спал. Я могла выйти. Дверь была открыта.

Я шагнула к двери. Пол скрипнул — громко, протяжно. Я замерла, глядя на него. Он вздохнул, пошевелился… и затих.

Я вышла в коридор.

Он был темным и длинным, как тоннель. Пол из потемневшего дерева, стены в полосках обоев — когда-то, наверное, богатых, а теперь висящих лохмотьями. Я сделала шаг, другой.

Коридор вел к лестнице. Широкой, с резными перилами, которые темнели пятнами старого лака. Я ступила на первую ступеньку — она застонала под моим весом, как живая. Вторая. Третья.

Я спускалась медленно, держась за перила, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Каждая ступенька отзывалась скрипом, каждый звук казался оглушительным в этой тишине.

Первый этаж встретил меня запахом сырости и холода. Большой холл, высокий потолок, на котором угадывалась лепнина. Люстра — огромная, хрустальная, но вся в пыли и паутине. Пол мраморный, с трещинами.

Я огляделась. Двери. Много дверей. Одни открыты, другие закрыты. Я подошла к ближайшей, заглянула — пустая комната с голыми стенами. Еще одна — столовая? Огромный стол, стулья, накрытые белыми простынями. Буфет с посудой, покрытой пылью.

— Это чей-то дом, — прошептала я. — Не просто заброшенный. Чей-то дом. Богатый. Очень богатый.

Я прошла дальше. Кухня — огромная, с плитой, которая помнила, наверное, прошлый век. Но на столе стояла свежая кружка, на плите — кастрюля. Я заглянула — овсянка. Моя? Его? Он живет здесь. Готовит. Моет посуду. Приносит мне еду три раза в день.

Я отошла от плиты и увидела дверь. Входная. Массивная, дубовая, с тяжелой ручкой. Я подошла, взялась за ручку.

Не заперто.

Я стояла, сжимая холодный металл, и чувствовала, как ветер дует в щели, принося запах леса и влажной земли. Снаружи. Свобода.

Я толкнула дверь. Она открылась с протяжным стоном, и я увидела утро. Серое, холодное, но настоящее. Дорога — грунтовая, уходящая в лес. И тишина. Ни машин, ни голосов, ни собак. Ничего.

Я шагнула на крыльцо. Босиком — я забыла, что на мне нет обуви. Холодный камень обжег ступни, но я не остановилась. Сделала еще шаг. Еще.

— И куда ты пойдешь? — спросила я себя.

Лес. Дорога. Неизвестно сколько километров до города. Босиком, в блузке и юбке, без денег, без телефона. Я даже не знала, где нахожусь. В какой области, в каком направлении от города.

Я стояла на крыльце, смотрела на лес и чувствовала, как надежда утекает сквозь пальцы, как вода.

— Вернешься? — спросила я себя. — Или пойдешь? Может, через пару километров будет трасса. Может, кто-то подвезет. Может…

Я не закончила мысль. Сзади скрипнула дверь.

Я обернулась.

Он стоял в дверном проеме. В той же куртке, в том же шарфе. Его глаза — голубые, прозрачные — смотрели на меня без удивления, без злости. Просто смотрели.

— Я… — начала я.

Он молчал. Я видела, как его рука сжимает дверной косяк, как напряжены пальцы.

— Я не сбежала, — сказала я. — Я просто… вышла подышать. Там, наверху, душно, пыльно, даже ставни не открыть. А здесь… — я обвела рукой лес, небо, утро, — здесь хорошо.

Он не двинулся с места. Я стояла на крыльце, босиком, чувствуя, как холод поднимается от ступней выше, к коленям, к животу, к сердцу.

— Ты не запер дверь, — сказала я. — Зачем? Я могла уйти.

Он молчал. Но в его глазах что-то мелькнуло. Я не поняла, что — может, усмешку. Может, усталость.

— Ты знал, что я не уйду, — поняла я вдруг. — Знал. Потому что я не дура. Я не пойду босиком по лесу, не зная дороги. Я не брошусь в неизвестность, как героиня дешевого фильма. Я слишком… я слишком привязана к комфорту, да? Слишком избалована, чтобы выжить в лесу. Ты на это рассчитывал?

Он не ответил. Но что-то в его позе изменилось — плечи чуть опустились, рука разжалась. Он сделал шаг назад, освобождая проход.

Я смотрела на него, на открытую дверь, на темный коридор за его спиной. И вдруг поняла, что не хочу возвращаться. Не хочу в эту комнату, в эту темноту, в эту клетку.

— Я не пойду, — сказала я. — Не сейчас. Я постою здесь. Если ты не против.

Он замер. Наверное, не ожидал. Я отвернулась к лесу, сложила руки на груди и уставилась на деревья. Холод пробирал до костей, но я не двигалась.

— Красиво здесь, — сказала я, не оборачиваясь. — Тихо. В городе никогда так не бывает. Там всегда шум, машины, люди. А здесь — только ветер и птицы. Я не слышала птиц, наверное, лет сто.

Он не ответил. Но я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, неотступный.

— Ты здесь живешь? — спросила я. — В этом доме? Один?

Молчание. Я и не ждала ответа.

— Красивый дом, — сказала я. — Когда-то, наверное, был очень красивым. Мои родители любят такие — старинные, с историей. У нас за городом есть дом, похожий на этот. Тоже старый, тоже с лепниной и каминами. Но там всё отреставрировано, всё блестит. А здесь… — я замолчала, подбирая слова. — Здесь всё настоящее.

Я поежилась от холода и услышала, как он двинулся. Шаги — тяжелые, неторопливые. Я не оборачивалась, но чувствовала, как он подходит ближе. Останавливается рядом.

Что-то упало на мои плечи. Тяжелое, грубое, пахнущее дымом и кожей. Я опустила глаза — куртка. Его куртка.

Я обернулась. Он стоял без куртки — в черном поло, обтягивающим широкие плечи. Шарф на месте, конечно же. Он смотрел на лес, не на меня.

— Ты замерзнешь, — сказала я.

Он не ответил. Я натянула куртку на плечи — она была огромной, доходила почти до колен. Теплая. Внутри еще сохранилось его тепло, и это было странно — чужое тепло на моей коже. Я запахнулась плотнее и снова отвернулась к лесу.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он не ответил. Мы стояли так, наверное, минут десять. Молча. Я смотрела на деревья, он — тоже. Ветер стих, птицы запели громче.

— Я не буду пытаться сбежать, — сказала я. — По крайней мере, сегодня. Сегодня я просто постою здесь, подышу и вернусь в свою комнату. Хорошо?

Он не ответил. Но когда я повернулась к нему, он кивнул. Один раз, едва заметно.

Я улыбнулась. Сама не знаю чему. Может, тому, что он наконец-то отреагировал. Может, тому, что я всё еще жива. Может, тому, что утро было таким тихим, а лес — таким спокойным.

— Пошли, — сказала я, снимая куртку и протягивая ему. — А то ты замерзнешь. И с кем тогда я буду разговаривать? Ты, конечно, тот еще молчун. Но по крайней мере, я не одна тут в этой глуши.

Он взял куртку, надел, не глядя на меня. Я прошла мимо него в дом, чувствуя, как холодный камень обжигает ступни, но не останавливаясь.

В коридоре было темно, но я шла быстро, не оглядываясь. Только на лестнице придержалась за перила — ноги заледенели, не слушались.

— Может, можете дать мне носки? — спросила я, поднимаясь. — Или тапки? Я, конечно, понимаю, что я заложница, но заложницы тоже имеют право на теплые ноги. Это где-нибудь в конвенции прописано. Наверное.

Он не ответил. Но когда я вошла в свою комнату и села на кровать, растирая ледяные ступни, дверь открылась снова. На порог упали носки. Грубые, явно мужские.

Я подняла их, рассмотрела.

— Спасибо, — сказала я в пустоту. — С чувством юмора у вас, конечно, проблемы, но с гостеприимством — ничего.

Я натянула носки — они были огромными, сбивались на пятках — и забралась на кровать с ногами. Я сидела на кровати и смотрела на дверь, которая снова была закрыта. Но теперь я знала, что за ней — коридор, лестница, входная дверь, лес.

— Кто ты? — прошептала я. — И зачем я здесь?

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Только часы где-то в доме отбивали время — мерно, неумолимо, как отсчет.

День тянулся медленно. Я сидела у окна, поджав ноги, и смотрела в щель между ставнями. Небо меняло цвет — от серого к белому, потом снова к серому. Шел дождь. Мелкий дождь ранней весны. Капли стучали по стеклу, и этот звук был единственным, кроме моего собственного дыхания.

Я думала о родителях. Они уже наверняка знали. Лина не могла не позвонить, когда я не пришла в торговый центр. Отец, наверное, рвет и мечет. Мать плачет. Дэн, наверное, уже обыскал половину города.

— А ты здесь, — сказала я себе. — Сидишь в чужих носах с новой порцией каши три раза в день. Заложница с комфортом.

Я усмехнулась, но смех получился горьким.

Ближе к вечеру дверь открылась. Он вошел с подносом, поставил на стол. Я не оборачивалась, продолжала смотреть в окно.

— Вы знаете, — сказала я, не глядя на него, — мой отец найдет меня. Не потому, что он хороший отец. Хотя он хороший. Он найдет, потому что не умеет проигрывать. Он всегда добивается своего. На переговорах, в бизнесе, в жизни. Он найдет вас, и тогда…

Я замолчала. Он стоял у стола, ждал. Я чувствовала его присутствие — тяжелое, неподвижное.

— Я не хочу, чтобы он причинил вам боль, — сказала я тихо. — Не знаю почему. Может, потому что вы приносите мне кашу и носки. Может, потому что вы спите на стуле, как собака, а не в своей комнате. Может, потому что вы не заперли дверь сегодня утром. Я не знаю. Но я не хочу, чтобы вы пострадали. Я не знаю, почему, мне кажется, вы хороший… ну, то есть не такой плохой, как обычные похитители…Поэтому… скажите мне, зачем я здесь. Может, я смогу помочь.

Тишина. Такая густая, что я слышала, как бьется мое сердце.

— Вы можете говорить? — спросила я, поворачиваясь. — Или вы просто не хотите?

Он стоял, глядя на меня. Шарф на месте, глаза — холодные, прозрачные. Но в них что-то дрогнуло. Я видела.

— Я не могу помочь, если вы не скажете, — сказала я. — Я не экстрасенс. Я просто девушка, которая села не в то такси.

Он сделал шаг назад. Потом еще один. Он ушел, как всегда.

— Что ты делаешь, Анж? — прошептала я. — Ты что, защищаешь его? Человека, который тебя похитил?

Я закрыла лицо руками и засмеялась. Тихо, истерично, почти беззвучно.

— Лина была права. Я легкомысленная. Я даже в плену умудряюсь жалеть похитителя.

Я отняла руки от лица и посмотрела на дверь.

Ночью мне приснился отец. Он стоял на пороге этого дома, в своем идеальном костюме, и кричал что-то в темноту. Я пыталась ответить, но не могла — голос исчез. А потом он ушел, и я осталась одна в этом огромном, холодном доме.

Глава 7

Третий день без еды — это не диета. Это когда время начинает тянуться как жвачка, прилипая к зубам, к языку, к горлу. Это когда голова становится ватной, а мысли — вязкими, как смола. Это когда ты смотришь на поднос с кашей и понимаешь, что не чувствуешь ни голода, ни отвращения. Только пустоту.

Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и считала трещины. Я знала каждую. Знаю, какая из них длиннее, какая шире, какая ветвится как молния. Я знаю этот потолок лучше, чем свою комнату дома.

За окном серый свет сменился сумерками. Я потеряла счет дням. Или часам. Или тому, что между ними. Свечу он больше не приносил. Может, решил, что я заслужила темноту. Может, кончились свечи. Может, он просто устал.

Я устала.

Не от голода. От этого бесконечного монолога, который я вела сама с собой, со стенами, с ним. От попыток его разговорить. От попыток понять. От надежды, которая таяла с каждым подносом, который я оставляла нетронутым.