Синна Мон Чудовище

Глава 4

Пальцы сомкнулись. Я не успела ничего понять — он вырвал руку.

Мгновенно. Резко. С такой силой, что я отлетела назад и ударилась спиной о стену.

— Ай! — вырвалось у меня.

Он стоял, глядя на меня.

— Вы хоть понимаете, что делаете? — спросила я, и голос вдруг стал твердым. — Я не просто девушка из такси. Я Анжелика Белинская. Мой отец — Серхио Белинский. У него связи в полиции, в прокуратуре, в правительстве. У него есть люди, которые найдут меня за сутки. У меня есть Дэн, который, если со мной что-то случится, перевернет эту страну вверх дном. И у меня есть подруга, которая уже наверняка заявила в полицию, потому что я отправила ей сообщение с номером вашей машины.

Я врала про сообщение. Я не успела. Но он не знал.

Он стоял молча. Я не видела его лица — только глаза. И в этих глазах что-то мелькнуло. Не страх. Скорее… усталость. Бесконечная, выжженная усталость.

— Вы меня слышите? — повторила я, и голос дрогнул. — Отпустите меня. Пожалуйста. Я никому не скажу. Честное слово. Я скажу, что заблудилась. Что уехала за город и потеряла связь. Что переночевала у подруги. Что угодно. Я придумаю. Я хорошо придумываю. Вы не представляете, сколько раз я придумывала оправдания для своего отца.

Он смотрел. Молчал. А потом шагнул вперед, и я отступила — чисто инстинктивно, потому что он двигался на меня, а его молчание давило сильнее, чем любой крик.

Он прошел мимо, к двери. Я видела его спину — широкую, напряженную, в той же коричневой куртке. Он уже взялся за ручку, когда я выкрикнула:

— Вы вообще умеете говорить? Или вы мне скажете, что ваш контракт запрещает общение с заложниками? Это что, такой профессиональный этикет? «Не разговаривай с пленниками, не снимай шарф, не включай свет, корми кашей раз в день»?

Он остановился. Не обернулся. Но замер так, что я видела — слушает.

— Я, между прочим, — продолжила я, чувствуя, как истерика снова поднимается изнутри, — ужинала с министрами. Я вела переговоры с инвесторами, которые старше меня в три раза. Я умею находить общий язык с любыми людьми. Но вы — вы первый человек, который заставляет меня чувствовать себя идиоткой. Потому что я говорю, говорю, говорю, а вы молчите. И я не знаю, что у вас в голове. Я не знаю, чего вы хотите. Я не знаю даже, как вас называть!

Я замолчала, задыхаясь. В комнате стало тихо — только свеча потрескивала, да где-то за стеной скрипело дерево.

Он стоял не двигаясь. Секунду. Две. Пять. А потом дверь открылась, и он вышел. Щелкнул замок. Шаги затихли в коридоре.

Я осталась одна. Со свечой. С нетронутой едой. И с чувством, что только что проиграла какой-то важный бой, правил которого не понимала.

Я подошла к столу, села на стул и уставилась на огонек. Свеча была обычной — белый воск, фитиль, капля застывшего нагара. Он зажег её, поставил на блюдце и принес мне. Как подарок. Или как уступку.

— Свеча, — сказала я вслух. — Он принес свечу. Может, он не такой бессердечный? Или просто боится, что я начну биться в истерике в полной темноте? Или ему надоело слушать, как я жалуюсь на отсутствие света?

Я протянула руку к тарелке. Суп пах чем-то знакомым — курицей, зеленью. Желудок скрутило так сильно, что к горлу подступила тошнота.

— Нет, — одернула я себя, убирая руку. — Я сказала — не буду. Я буду голодать. Я покажу им, на что способна Белинская.

Я встала, взяла свечу и принялась ходить по комнате. Каждый угол, каждую трещину в стене, каждую половицу я изучила досконально. Окно — слишком высоко, ставни заколочены снаружи. Дверь — массивная, дубовая, петли с той стороны. Стены — каменные, с остатками штукатурки. Пол — деревянный, скрипучий, но без единого люка или тайника.

— Ничего, — констатировала я, вернувшись к столу. — Абсолютно ничего. Даже мыши нет, чтобы составить компанию.

Я села на кровать, поставила свечу на тумбочку и уставилась на пламя. Оно успокаивало — это крошечное, живое, упрямое пламя, похожее на меня сейчас.

— Может, он не так уж и плох, — пробормотала я. — Мог бы оставить меня в полной темноте. Или связать. Или… ну, мало ли что. А он принес свечу. И еду. И даже одеяло какое-то дал. Хотя одеяло воняет плесенью, но это уже детали.

Я легла, подтянула колени к груди и укрылась тем самым вонючим одеялом. Свеча догорала, пламя становилось всё меньше, тени — длиннее.

— Я не буду есть, — прошептала я, засыпая. — Я не сдамся. Я Анжелика Белинская. Я…

Я не помнила, когда уснула. Только сквозь сон чувствовала, как кто-то подошел к кровати, как погасла свеча, как чья-то тень заслонила дверной проем, а потом исчезла.

Утром я проснулась от холода. Свеча догорела до конца, оставив на тумбочке лужицу застывшего воска. Свет из щелей в ставнях был молочным, рассветным. Я села, потянулась — и замерла.

На столе стоял новый поднос. Каша, чай, хлеб. И яблоко — красное, крупное, такое живое на фоне серой посуды.

Я подошла, посмотрела на еду. Вчерашняя тарелка исчезла. Свежая стояла на её месте.

— Он приходит, когда я сплю, — сказала я в пустоту. — Как домовой. Только вместо того, чтобы помогать по хозяйству, он меня похитил.

Я села на стул, положила руки на стол и уставилась на кашу. Парок над ней уже не поднимался, но она выглядела съедобной. Даже аппетитной. Голод напомнил о себе резкой болью в желудке.

— Не буду, — сказала я, но голос прозвучал неуверенно. — Я же решила. Я буду голодать. Пока он меня не выпустит. Или пока не заговорит. Или…

Я замолчала. Схватила яблоко, покрутила в руках. Оно было тяжелым, прохладным, с матовой кожицей.

— Одно яблоко не считается, — сказала я себе. — Это даже не еда. Это так… витамины. Чтобы не заболеть. Какой смысл голодать, если я свалюсь с голодухи и он меня даже не услышит?

Я откусила.

Сладкий сок обжег язык, и я чуть не застонала от удовольствия. Яблоко оказалось идеальным — твердым, сочным, с легкой кислинкой. Я съела его за минуту, оставив только хвостик.

— Это ничего не значит, — сказала я. — Яблоко — это не еда. Я всё еще на голодовке. Кашу я есть не буду. Точно не буду.

Я посмотрела на кашу. Она остыла, покрылась тонкой пленкой. Масло растаяло, образовав желтую лужицу.

— Не буду, — повторила я, вставая из-за стола. — Я тверда в своем решении. Я не ем кашу в заточении. Это унизительно.

Я отошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. В щель между ставнями было видно серое небо и верхушки деревьев. Лес. Мы в лесу. Или на окраине леса. Дом старый, большой, заброшенный.

— Где же ты, Дэн? — прошептала я. — Ты же обещал моему отцу, что будешь меня охранять. Обещал. А я здесь, в каком-то заброшенном особняке, с молчаливым типом в шарфе, и даже не знаю, за что меня похитили.

Я простояла у окна, наверное, час. Может, два. Я потеряла счет времени. В голове крутились мысли — одна мрачнее другой. Выкуп. Месть. Ошибка. Безумие.

— А если он просто псих? — спросила я вслух. — Если он нападает на девушек в такси и держит их в подвалах? Я читала такие истории. Лина мне рассказывала. Она любит всякие страшилки.

Я посмотрела на дверь. Заперто. На окно. Высоко.

Я отошла от окна, села на кровать и уставилась в потолок. Мысли о побеге были такими же бесполезными, как попытки разговорить стену.

— Ладно, — сказала я себе. — План такой. Я не ем. Я вызываю жалость. Я становлюсь слабой и несчастной, и ему приходится меня выпустить. Или хотя бы перевести в другую комнату. С нормальной кроватью. И светом. И книгами. И, может быть, кофе. Хороший кофе — это важно. Я не могу вести переговоры без хорошего кофе.

Я легла, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Голод напоминал о себе глухой болью в животе, но я держалась.

— Я справлюсь, — шептала я. — Я умею ждать. Я умею терпеть. Я умею…

Я не закончила. Дверь открылась.

Я не вскочила. Не села. Я лежала, глядя на порог из-под полуприкрытых век, и смотрела, как он входит.

Тот же шарф. Та же куртка. Те же руки. Он нес поднос — новый. Увидел нетронутую кашу, замер на секунду, потом перевел взгляд на меня.

Я не шевелилась. Смотрела на него из-под ресниц, делая вид, что сплю. Он подошел к столу, поставил поднос, убрал старый. Я слышала, как он двигается — тихо, почти бесшумно. Слышала, как поставил кружку, как звякнула ложка.

А потом он подошел к кровати.

Я почувствовала его присутствие — тепло, запах. Незнакомый запах — кожа, табак, что-то еще, неуловимое. Он стоял рядом, смотрел. Я чувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий.

— Я не буду есть, — сказала я, не открывая глаз. — Вы можете приносить еду сколько угодно. Я не притронусь. Пока вы меня не выпустите. Или не скажете, зачем я здесь. Или хотя бы не снимете этот дурацкий шарф.

Тишина. Я открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

Он смотрел сверху вниз, и я впервые заметила, что его глаза не просто голубые. Они светлые, почти прозрачные, с темным ободком вокруг радужки. И в них — что-то, чего я не могла разобрать. Не ненависть. Не злость. Что-то другое.

— Вы вообще умеете говорить? — спросила я тихо. — Или вы немой? Если немой — кивните. Я перестану к вам приставать. Ну, почти перестану.

Он смотрел. Молчал. Не кивнул.

— Или вы просто не хотите со мной разговаривать? — продолжала я. — Это обидно. Я, между прочим, интересный собеседник. Я знаю много историй. Я умею поддерживать разговор и шутить. Ну, это вы уже заметили.

Он не шевелился. Стоял как изваяние, и его молчание начинало действовать на нервы.

— Ладно, — я резко села на кровати, и он сделал шаг назад — не испуганно, а скорее механически, как человек, который не привык, чтобы кто-то вторгался в его личное пространство. — Не хотите говорить — не надо. Но тогда хотя бы скажите, что мне делать с этой едой?

Я замолчала, ожидая реакции. Ничего. Он просто стоял и смотрел.

— Знаете что, — я встала с кровати и подошла к столу. Схватила поднос с кашей и протянула ему. — Возьмите и съешьте сами. Или выбросьте. Я не голодна. Я, вообще-то, на диете. Да, у меня диета. Я решила похудеть к отпуску. У меня через месяц поездка с женихом. Мы едем на море. Будем купаться, загорать, есть морепродукты… — я осеклась, потому что говорить о еде на пустой желудок было больно.

Он взял поднос. Медленно, не глядя на меня. И я заметила, что его пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— У вас руки дрожат, — сказала я. — Вы голодны? Хотите, оставлю себе? Нет, правда. Я не буду есть, а вы, наверное, не завтракали. Или завтракали? Вы вообще едите? Или вы питаетесь тайной и молчанием?

Он резко развернулся и направился к двери. Я не успела ничего сказать — только смотрела, как он выходит, как закрывает дверь, как щелкает замок.

— Ну и пожалуйста, — сказала я в пустоту. — Пусть идет. Пусть злится. Я всё равно не буду есть.

Я села на кровать, обхватила колени руками и представила еду. Мой любимый омлет на завтрак. С зеленью. И тост. И масло. И кофе. Я чувствовала запах кофе — свежий, горьковатый, такой родной.

— Не буду, — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Я не буду есть. Я не сдамся. Я Анжелика Белинская. Я…

Я закрыла глаза и уткнулась лицом в колени. Плечи задрожали, но я не заплакала. Не позволила себе.

Глава 5

Она не ест.

Я стою в коридоре, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрю на поднос в своих руках. Всё на месте, даже чай.

Только яблоко.

Я отдал ей своё. На завтрак у меня была только эта каша, которую она отвергла, и одно яблоко, которое я оставил для себя. Но когда я ставил поднос, она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и выглядела такой маленькой в этом огромном холодном особняке, что я положил яблоко рядом с тарелкой. Не знаю, зачем. Это глупо. Это лишнее.

Она съела яблоко.

Хвостик остался на столе, огрызка не было. Она съела его целиком, до самой сердцевины. Значит, голодна. Но кашу не тронула.

Упрямая.

Я закрываю глаза и прислоняюсь затылком к стене. В доме тихо. Только ветер гуляет в трубе камина на первом этаже, да где-то под крышей скрипит старый деревянный каркас. Я знаю этот дом. Я готовил его три месяца. Проверил каждый вход, каждый выход, каждую доску в полу, которая может скрипнуть. Здесь безопасно. Здесь глухо. Отсюда никто не услышит её крики, даже если она будет орать во всё горло.

Но она не кричит.

Она говорит.

Господи, как же много она говорит. Без остановки. Как будто слова — это её единственное оружие, и она наносит удар за ударом, не давая мне опомниться. Я готовился к чему угодно: к слезам, к истерике, к попыткам побега, к мольбам, к тихому ужасу, который парализует и делает людей послушными. Я изучал её полгода. Я знал, что она избалованная, капризная, легкомысленная. Досье на неё было толстое. Отец — владелец консалтинговой империи. Мать — светская львица, которая не работает, но умудряется управлять несколькими благотворительными фондами. Жених — сын партнёров, ревнивый, вспыльчивый, но удобный. Подруга — девушка из простой семьи, которая вечно опаздывает и учит её жизни.

Всё это я знал. Я знал её маршруты, её привычки, её слабости. Я знал, что она боится темноты — это было в заметках, которые я делал после каждого дня наблюдения. «Объект спит с включённым ночником. В 23:00 горничная выключает свет в гостиной, объект оставляет свет в спальне». Мелочь, но я запомнил. Я запоминаю такие вещи.

Я не ожидал, что она будет смеяться.

В такси, когда я вёз её за город, она сначала растерялась. Это нормально. Любой бы растерялся. Потом начала предлагать деньги. Десять тысяч. Двадцать. Потом перешла к угрозам: отец, связи, Дэн с красным поясом. Тоже нормально. Шаблон. Все проходят через это.

А потом она начала шутить.

«Такси-призрак», «Таинственный Молчун», «El Silencioso». Она назвала меня этим именем, и я чуть не повернул голову. Потому что это было почти смешно. Я подавил это чувство, как подавлял всё остальное уже много лет.

Она говорила без остановки, и в её голосе не было страха. Или был, но она его прятала за словами. За шутками. За этой её манерой превращать всё в спектакль, где она — главная героиня.

Я думал, она сломается в этом заброшенном доме, большой холодной спальне, в незнакомом месте, с молчаливым мужчиной. В темноте. Я специально оставил её без света на несколько часов. Нужно, чтобы страх сделал свою работу. Чтобы она поняла: здесь не работают её деньги, её связи, её улыбка. Здесь работаю я.

Она не сломалась.

Она говорила. Громко, в пустоту, как будто вела переговоры со стенами. Потом начала требовать: свет, одеяло, косметичку, душ, нормальную одежду. Сначала я подумал — истерика. Потом понял: она держится. Она держится изо всех сил, и этот бесконечный поток слов — её щит. Её способ не провалиться в тот самый страх, который я пытался в неё вселить.

Я зажёг свечу.

Это была ошибка. Я знаю, что это ошибка. Нельзя давать слабину. Нельзя показывать, что её слова доходят. Заказчик чётко обозначил: никакой жестокости, никаких следов. Просто держать её здесь, пока не придёт время. Сколько нужно. Может, неделю. Может, две. Может, месяц.

Никто не говорил, что она должна быть напугана. Но никто не говорил, что я должен приносить ей свечи.

Я спускаюсь на первый этаж, ставлю поднос на кухонный стол. Кухня здесь старая, как и всё в этом доме. Здесь есть плита, которая работает на газе, и кран, из которого течёт ржавая вода, если долго не открывать. Я привёз воду в канистрах. Еды взял на две недели. Подумал, что этого хватит. Теперь не уверен.

Она не ест.

Я открываю банку тушёнки, нарезаю хлеб, наливаю воду в кружку. Жую механически, не чувствуя вкуса. В голове — её голос.

«Вы вообще умеете говорить?»

Умею. Я умею говорить на четырёх языках. Я умею убеждать, угрожать, торговаться, задавать правильные вопросы и никогда не отвечать на лишние. Я умею молчать так, что люди начинают говорить сами, выкладывать то, что не собирались, лишь бы заполнить тишину.

Она не выкладывает ничего важного. Она говорит о туши, о пицце, о сериалах, о том, что Лина будет смеяться, о том, что Дэн её найдёт. Ни слова о том, что действительно имеет значение. Ни слова о том, чего на самом деле боятся.

Кроме темноты.

Она сказала, что боится темноты. По-настоящему боится. И это не было шуткой.

Я зажёг свечу.

Я зажёг свечу и принёс ей. Как идиот. Как мальчишка, который увидел испуганную девочку и забыл, что она — не девочка, а объект. Не человек, а контракт. Не её голос, который застревает в голове и не даёт уснуть. Она – цель и я знаю зачем она здесь и для чего это делаю я.