Синна Мон Чудовище

Глава 8

Голод — это не просто пустота в животе. Это когда всё тело становится ватным, голова гудит, как трансформаторная будка, а мысли вязнут, словно в густом сиропе.

К вечеру пятого дня моей забастовки я перестала ходить по комнате. Я просто лежала на кровати, завернувшись в колючее одеяло, и смотрела в стену. Даже страх темноты притупился, уступив место звенящей слабости.

— Я в порядке, — прошептала я пересохшими губами. — Просто небольшая детоксикация. Звезды Голливуда платят за такие ретриты бешеные деньги. А мне… бесплатно. Олл-инклюзив от похитителя-социопата.

Шутка получилась жалкой. Я даже не улыбнулась.

Дверь скрипнула, когда за окном уже сгустились сумерки. Я не повернула головы. Услышала тихие шаги, тихий стук подноса о деревянный стол. Запахло чем-то невероятным. Мясной бульон. Свежий хлеб. Мой желудок скрутило так болезненно, что я невольно застонала и свернулась в клубок.

Шаги замерли.

Я заставила себя открыть глаза и приподняться на локте. Он стоял у стола и смотрел на меня. В полумраке его глаза казались совсем темными, а шарф на лице — черной дырой, скрывающей всё человеческое.

— Можете уносить, — мой голос был хриплым, жалким. Я откашлялась, пытаясь придать ему хоть каплю моей былой уверенности.

Он не ушел.

Он подошел ближе. Встал у изножья кровати, засунув руки в карманы своих спортивных брюк. Смотрел на меня сверху вниз, неподвижный, как статуя.

— Что? — я попыталась сесть, но комната вдруг накренилась. Перед глазами поплыли черные мушки. — Ждете, когда я сдамся и начну умолять? Не дождетесь.

Я рывком спустила ноги на пол и попыталась встать. Мне почему-то казалось жизненно важным оказаться с ним на одном уровне, показать, что я не сломлена.

Это было ошибкой.

Колени мгновенно подогнулись. Пол рванулся навстречу, я инстинктивно выставила руки, ожидая жесткого удара о доски, но удара не последовало.

Он поймал меня.

Движение было настолько стремительным, что я даже не поняла, как оказалась в его руках. Жесткие пальцы впились в мои плечи. Я уткнулась носом в его грудь — твердую, как камень. Снова этот запах: кожа, ночная прохлада и чуть горьковатый табак. Мои ладони рефлекторно вцепились в его руки, чтобы не упасть.

Мир перестал вращаться, но сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, пробьет ребра.

Мы замерли. Я тяжело дышала, чувствуя, как его грудная клетка вздымается в ответ. Он не отпускал меня. И не пытался усадить обратно на кровать. Он держал меня так крепко, словно я могла разбиться вдребезги.

Я медленно подняла голову.

Мы оказались недопустимо близко. Я видела каждую ворсинку на черной ткани его шарфа, видела крошечный шрам у левой брови. Его глаза — светлые, льдистые — смотрели в мои с каким-то лихорадочным, напряженным вниманием.

— Вы… — начала я, но голос пропал.

Он вдруг разжал руки на моих плечах, но лишь для того, чтобы подхватить меня под колени и спину. Легко, словно я ничего не весила, он поднял меня на руки и опустил на кровать.

Я не успела возмутиться, как он развернулся, в три шага преодолел расстояние до стола и вернулся. В его руке была кружка. Бульон.

Он сел на край моей кровати. Матрас прогнулся под его тяжестью. Он поднес кружку к моим губам.

— Я сказала, что не буду… — слабо запротестовала я, отворачиваясь.

Он не убрал руку. Просто замер. Ждал. Я скосила на него глаза. В его взгляде не было ни злости, ни насмешки. Только упрямство. Такое же, как у меня, а может, и сильнее. Он будто говорил без слов: «Мы будем сидеть здесь до утра, пока ты не сделаешь глоток».

Желудок снова скрутило от запаха еды. Моя гордость боролась с физиологией, и физиология побеждала. В конце концов, мертвая Анжелика Белинская никому ничего не докажет.

Я сдалась. Чуть подалась вперед и сделала неуверенный глоток. Теплая, солоноватая жидкость обожгла горло и упала в желудок, разливаясь живительным теплом. Я закрыла глаза и сделала еще несколько глотков, жадно, уже не контролируя себя.

Когда кружка опустела наполовину, он мягко отодвинул ее. Хватит для первого раза.

Я откинулась на подушку, чувствуя себя слабой, проигравшей, но… живой.

Он встал. Поставил кружку на стол. Затем достал из кармана спички, чиркнул и зажег свечу. Маленький огонек разогнал тьму в комнате. Он снова оставил свечу. Что это? Перемирие?

Я смотрела в его спину, пока он шел к двери.

— Спасибо, — прошептала я.

Он замер на секунду, взявшись за ручку двери. Его плечи едва заметно напряглись. Он не обернулся, не кивнул. Просто вышел в коридор, и замок щелкнул с привычным сухим звуком.

Я подтянула колени к подбородку и посмотрела на дрожащее пламя свечи. Он не сказал ни слова. Он не снял свою маску. Но почему-то мне казалось, что сегодня вечером я услышала его громче, чем кого-либо другого в своей идеальной жизни.

Глава 9

Я сижу на своей раскладушке и смотрю на собственные руки.

Это провал.

Я знаю, что это провал, с той самой секунды, когда поймал её на лету. В тот момент я не думал. В тот момент я просто двигался. Быстрее, чем соображал. Быстрее, чем приказ, который я себе дал: не трогать.

Нельзя трогать. Нельзя прикасаться. Это первое правило. Второе: не реагировать. Третье: не видеть в ней человека.

Я нарушил все три за одну минуту.

Она упала. Она такая лёгкая. В досье был указан её вес, но цифры не передают ощущения, когда держишь её в руках. Она почти ничего не весит. Особенно сейчас, после пяти дней голодовки. Её плечи острые, ключицы торчат, и когда я держал её, чувствовал каждую косточку.

Она смотрела на меня. Снизу вверх. В её глазах не было страха. Только слабость, и удивление, и что-то ещё, что я не хочу называть.

Я не хочу называть это доверием.

Потому что доверие — это то, чего я не заслужил. И то, что я не могу использовать. Моя работа — держать её здесь. Не завоёвывать её доверие. Не кормить с рук. Не зажигать свечи.

Я зажёг свечу. Снова.

Я делаю это каждый вечер. После того как она отказалась от еды в четвёртый раз, я перестал приносить подносы. Думал, голод сделает то, что не сделали мои слова. Думал, она сломается. Я ждал. Сидел в своей комнате, слушал тишину за стеной и ждал.

Она не сломалась.

Она молчала. И это молчание было громче, чем все её шутки про такси-призрак и El Silencioso. Я привык к её голосу. Я не понимал, как сильно привык, пока она не замолчала. Тишина давила на уши. Я лежал на раскладушке, смотрел в потолок и считал трещины. Семнадцать. Я знал каждую. Но почему-то мне казалось, что они меняют положение.

Я вставал. Подходил к её двери. Слушал. Ничего. Ни дыхания, ни шагов, ни голоса. Я думал, она умерла. Я прижимался ухом к холодному дереву и слушал тишину. И боялся войти.

Я, который не боится ничего. Который шёл на задания, где пули свистели над ухом, где каждая секунда могла стать последней. Я боялся открыть дверь в комнату, где лежала измождённая девушка в носках, которые ей дал.

Потому что, если бы я открыл дверь и увидел, что она не дышит, — я не знаю, что бы сделал.

Я не должен был этого чувствовать. Не должен.

Я сжимал кулаки, вдавливая ногти в ладони, чтобы боль вернула меня в реальность. Напоминал себе, зачем я здесь. Кто заплатил. Что на кону. Я повторял это как мантру, пока слова не превратились в белый шум в голове.

Она нужна заказчику живой и здоровой. Живой. Здоровой. Целой. Это единственное, что имело значение.

Вчера вечером я сдался. Сварил бульон. Куриный, с морковью и зеленью. Вспомнил, как мама готовила такой, когда я болел в детстве. Я не думал об этом почти десять лет. А тут вспомнил. И почему-то вспомнил её запах — мамин запах, тёплый, домашний. И как она говорила: «Ешь, сил набирайся».

Я взял кружку, поднос, пошёл наверх. У её двери остановился. Стоял, держась за ручку, и не мог открыть. Потому что знал: если открою — сделаю что-то, что нельзя будет отменить. Что-то, что разрушит все инструкции, все границы, всю мою жизнь, выстроенную на правилах.

Я открыл.

Она лежала на кровати, такая маленькая под этим огромным одеялом. Не шевелилась. Света не было. Я замер в дверях, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. А потом она пошевелилась. Вздохнула. Живая.

Я поставил поднос на стол. Она не обернулась. Я смотрел на её спину, на волосы, рассыпанные по подушке, и ждал. Ждал, что она начнёт говорить.

— Можете уносить, — сказала она тихо, откашливаясь. Наверное, её горло совсем пересохло.

Я подошёл ближе.

— Что? — сказала она, приподнимаясь на локте и опуская ноги с кровати. — Ждете, когда я сдамся и начну умолять? Не дождетесь.

А после она попыталась встать и…упала в мои руки. Я не знаю, что я точно почувствовал. Не жалость, точно не жалость, скорее, силу, будто она хотела показать, что силы еще есть, что она не сдалась. Но она слишком ослабла. При ее комплекции, пять дней голодовки это много. Она инстинктивно уткнулась мне в грудь, и мы замерли. Я не хотела ее отпускать. Я чувствовал её сбитое дыхание и своё ускоренное сердцебиение, которые отдавало в ушах.

Я подхватил ее и опустил на кровать. Развернулся, взял кружку с бульоном и сел на край кровати — хотя не должен был. Поднёс ложку к её губам. Она отвернулась.

— Я сказала, что не буду… — она запротестовала.

Я замер. Ждал. Я мог бы уйти. Мог бы оставить её. Но я сидел и ждал, и она знала, что я никуда не уйду.

Она сделала глоток. Потом ещё. Я смотрел, как двигается её горло, как она пьёт, жадно, не контролируя себя. В ней что-то сломалось. Или, наоборот, начало собираться заново.

Когда кружка опустела наполовину, я отнял её. Нельзя много. Она слишком слаба. Я помню, как мама говорила: «Маленькими шажками, сынок, маленькими». А потом ее не стало, и я перестал быть ребенком.

Она откинулась на подушку, закрыла глаза. Я поставил кружку, зажёг свечу. Хотел уйти. Ноги не слушались. Я стоял у двери, смотрел на неё, на дрожащий огонёк, и ждал, что она скажет. Всё, что угодно.

— Спасибо, — прошептала она. – А вообще я просто не люблю кашу. Омлет и кофе. Кофе это прям обязательно.

Я вышел. Запер дверь. Спустился на первый этаж, сел на лестнице, уткнулся лицом в ладони и сидел так, пока свеча наверху не догорела. Я слышал, как она погасла. Как фитиль зашипел в лужице воска. Как тишина стала гуще.

Теперь я сижу в своей комнате, смотрю на руки и не знаю, что делать дальше.

Она назвала меня чудовищем. Чудовище.

Может, она права. Может, я и есть чудовище. Но чудовище не чувствует. Не сомневается. Не сидит ночью на лестнице, боясь, что девушка наверху не проснётся. Чудовище просто делает свою работу. А я.… я не знаю, что я делаю.

Я знаю только, что завтра принесу ей завтрак. Нормальный завтрак. Омлет, тосты, кофе, - тот, который она попросила. У меня есть кофе. Я пью растворимый уже пять лет, потому что это быстро и не отвлекает. Но, наверное, я сделаю хороший кофе. С пенкой. Или что там кладут в хороший кофе. Корицы, правда, нет. Я запомнил. В досье это было. Объект пьет латте с корицей каждый день.

И, может быть, сяду на край кровати. И буду смотреть, как она ест. И, может быть, в этот раз не уйду сразу. Может быть, я скажу что-нибудь. Скажу, чтобы она не боялась. Скажу, что не сделаю ей больно. Скажу, что она будет здесь недолго. Скажу, что я.… что я не хотел, чтобы так вышло.

Я не знаю, смогу ли я это сказать. Я не знаю, смогу ли я вообще говорить. Я отвык. Я привык к тишине, к одиночеству, к тому, что слова — это лишнее. Но сейчас, когда я сижу в этой холодной комнате и слушаю её дыхание за стеной, мне кажется, что молчать становится всё труднее.

Я ложусь на раскладушку, закрываю глаза. Завтра. Завтра я принесу ей завтрак. А сегодня... сегодня я просто буду слушать, как она дышит. Потому что этот звук — единственное, что удерживает меня от того, чтобы провалиться в ту самую тьму, которой я её пугал.

Я знаю, что это слабость. Я знаю, что нельзя. Я знаю, что завтра вернусь в свою комнату, сменю одежду, проверю замки и сделаю вид, что ничего не случилось. Я знаю все правила. Я сам их придумал.

Но сегодня, когда она упала, и я поймал её, и она смотрела на меня снизу вверх, и я чувствовал, как бьётся её сердце — так быстро, так близко, — сегодня я понял, что эти правила больше не работают.

Она не должна была быть такой. Не должна была смеяться в лицо страху. Не должна была отказываться от еды из принципа. Не должна была шептать «спасибо» человеку, который её похитил.

Я закрываю глаза и слушаю её дыхание. Оно ровное, спокойное. Она спит. Или делает вид. Она хорошо притворяется.

Я переворачиваюсь на бок, утыкаюсь лицом в подушку. Пахнет пылью и сыростью. И я ненавижу этот запах. Я ненавижу этот дом. Я ненавижу то, что делаю. Но больше всего я ненавижу то, что, когда она сказала «чудовище», я почти поверил.

Я хочу быть чудовищем. Потому что чудовище не чувствует.

А я чувствую. И это самое страшное.

Глава 10

Я не спал.

Всю ночь я просидел на кухне, прислонившись спиной к холодной плите, и смотрел, как за окном медленно светлеет небо. Серое, тяжёлое, оно наливалось молочным светом, и деревья проступали из темноты, как призраки.

Я сварил кофе. Не растворимый — тот, что привёз в банке с незнакомой маркой. Купил тогда, в супермаркете, когда закупал продукты. Не знаю зачем. Может, чтобы чувствовать себя человеком. Или чтобы потом выбросить, как всё остальное.

Я сварил его в старой медной турке с отбитой ручкой. Держал над пламенем, смотрел, как поднимается пенка. Пахло домом. Тем, которого у меня не было.

Я сделал омлет и добавил зелень, как она любит. Нарезал хлеб, бросил в тостер. Поставил всё на поднос. Бульон, кофе, омлет, масло, тост.

Стоял и смотрел на это, чувствуя, как внутри поднимается что-то, чему я не давал имени.

Я поднялся на второй этаж. Коридор был серым и холодным. Я открыл дверь.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на свечной огарок. Увидела меня — и замерла. Я поставил поднос на стол. Развернул стул, сел. Не на край кровати — не сегодня. Я держал дистанцию. Но я остался.

Она смотрела на меня. Ждала. Я знал, что она ждёт слов. Но я молчал. Не мог. Или не смел. Или знал, что, если открою рот, всё пойдёт не так.

— Ты принёс кофе, — сказала она.

Голос у неё был тихий. Она говорила негромко. А я молчал.

Она помедлила, потом взяла кружку. Подула, сделала глоток. Я видел, как дрожат её пальцы. Видел, как она держит кружку обеими руками, согревая ладони.

— Хороший, — сказала она. — Ты сам сварил?

Я кивнул.

Она посмотрела на омлет и тост. Взяла тарелку, откусила маленький кусочек. Потом ещё. Я смотрел, как она ест. Сначала медленно, осторожно, словно боялась, что желудок не примет. Потом быстрее, жадно, как вчера бульон.

Она съела всё. Омлет, тост с маслом, допила кофе до дна. Поставила кружку на поднос и подняла на меня глаза.

— Почему ты молчишь?

Я сидел неподвижно. Руки сжаты на коленях. Я смотрел на неё, но не отвечал.

— Вчера ты... — она запнулась. — Вчера, когда я упала, ты... ты поймал меня. Ты не сказал ни слова. Но ты был рядом. А теперь ты просто сидишь и смотришь.

Она говорила, а я слушал. Её голос — живой, даже сейчас, после всего, после голодовки, после темноты. Она говорила, чтобы заполнить тишину. Или чтобы пробить стену, между нами.

— Ты не хочешь говорить? — спросила она.

Я умел говорить на четырёх языках. Я умел убеждать, угрожать, задавать правильные вопросы. Но сейчас, глядя на неё — бледную, с острыми скулами, с синевой под глазами, в моих носках, которые сбились на пятках, — я не находил слов. Я не знал, что сказать, даже если осмелился бы. Или боялся слов и того, что могут привыкнуть к разговорам с ней.

— Ладно, — сказала она, и в голосе прорезалась та самая интонация, которую я уже знал. Упрямая. С вызовом. — Не хочешь — не говори. Я привыкла. Буду говорить за двоих. Как всегда.

Она откинулась на подушку, прикрыла глаза. Я думал, она уснёт. Но она заговорила снова, не открывая глаз:

— Ты вчера принёс бульон. Сегодня — омлет и кофе. Хороший кофе. Настоящий. Не из пакетика. Значит, ты умеешь готовить. Или, по крайней мере, не боишься плиты.

Она говорила тихо, будто сама с собой. Или будто знала, что я слушаю.

— Ты принёс мне носки. И куртку отдал, когда я вышла на крыльцо. Свечи зажигаешь каждый вечер. Хотя мог бы оставить меня в темноте.

Она замолчала. Я смотрел на её лицо — спокойное, расслабленное. Она ждала. Давала мне шанс.

Я не взял его.

— Ты странный похититель, — сказала она, открывая глаза. — У тебя всё не как у людей. Молчишь, кормишь завтраком, сидишь на стуле и смотришь, как я ем. Как будто я не пленница, а.… не знаю. Гостья. Которая не в курсе, что она в плену.

Она усмехнулась. Слабо, едва заметно, но усмехнулась. И я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Или, наоборот, встало на место.

— El Silencioso, — сказала она. — Ты хоть знаешь, что это значит по-испански? «Молчаливый». Подходит тебе. Молчаливое чудовище.

Она помолчала, потом спросила:

— Ты испанец?

Я молчал. Как она поняла?

— Русский? — она прищурилась, разглядывая меня. — Нет, не похож. Хотя по глазам не поймёшь. Глаза у тебя светлые. Северные, наверное.

Она говорила, а я сидел и слушал. Впервые за эти дни мне не хотелось уходить. Я знал, что должен. Что нельзя оставаться. Что каждую минуту, проведённую здесь, я нарушаю правила. Но я сидел.

— Знаешь, — она повернулась на бок, подложив руку под щёку, и смотрела на меня в упор, — когда я была маленькой, я боялась темноты. Мама ставила мне ночник. Сначала розового зайчика, потом синюю сову. Я спала с ними до шестнадцати лет. Потом уже стеснялась, но всё равно оставляла свет в комнате.

Я слушал. Она рассказывала мне о себе. То, что я и так знал из досье. Но сейчас это звучало иначе. Не строчки в отчёте. Живой голос. Живая девочка, которая боялась темноты.

— А здесь ты приносишь свечи, — сказала она. — Каждый вечер. Я не знаю, зачем ты это делаешь. Может, чтобы я не сломалась. Может, чтобы не орала по ночам. Может... — она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не смог прочитать.

Она не закончила. Отвернулась к стене, подтянула колени к груди.

Я не двинулся. Сидел, смотрел на её спину, на волосы, рассыпанные по подушке. Внутри всё сжалось. Я хотел сказать что-то.

Но я молчал.

Я встал, собрал поднос. У двери обернулся.

Запер дверь. Спустился на кухню, поставил посуду в раковину. Смотрел на остатки кофе на дне её кружки и чувствовал, как внутри нарастает что-то тяжёлое, невыносимое.

Вечером я снова принёс ужин. Суп, хлеб, чай. Свечу зажёг, как всегда. Она сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в окно. Увидела меня — кивнула. Молча.

Я поставил поднос. Она взяла ложку, начала есть. Я сел на стул у двери. Мы молчали. Она ела, я смотрел. Это стало нашим ритуалом. Тем, что не требовало слов.

Когда она доела, я встал, чтобы убрать поднос.

— Останься, — сказала она.

Я замер.

Она смотрела на меня. В её глазах не было страха. Только усталость и что-то ещё. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание.