Синна Мон Чудовище

Глава 20

Следующие три дня после нашей ссоры на кухне он почти не разговаривал. Даже те одно-два скупых слова, которые я вырывала у него с таким трудом, исчезли. Он готовил еду, ставил тарелки на стол, мы молча ели, а после каждый занимался своими делами. Я сидела у камина и в основном читала, а он чистил пистолет или куда-то уходил — наверное, к себе в комнату. Если я пыталась заговорить, он либо игнорировал меня, либо отвечал односложно, упорно глядя в стену.

Я чувствовала себя ужасно. И не только потому, что мой «план соблазнения» с треском провалился. А потому, что в тот вечер я сказала ему правду. И он оттолкнул меня.

«Мне нравится с тобой говорить, даже когда ты молчишь. Я вижу, что ты не чудовище, и мне хочется узнать тебя». Наверное, я пыталась сказать именно это. Но я сама запуталась: хотела выразить одно, в итоге разозлилась на его реакцию и сорвалась. Теперь всё еще хуже, чем было в начале. Мы снова молчим. Да и о чем тут говорить — мы ведь так и не начали нормально общаться.

Господи, зачем я это сказала? Это же признание. Не в любви, конечно, но в чем-то почти таком же опасном. В симпатии. В интересе. К похитителю. Ага.

Лина бы покрутила пальцем у виска. «Анж, ты совсем поехала? Он тебя украл! Держит в заброшенном доме! Ты не должна искать в нем хорошее, ты должна думать, как сбежать!»

А я не думала о побеге. Я думала о том, почему он так отреагировал. Почему мои слова задели его так сильно, что он замкнулся еще больше.

И еще я думала о том, что мне действительно нравится с ним говорить. Даже когда он молчит. Особенно когда он молчит, но я вижу, как в его глазах что-то происходит — какая-то внутренняя борьба, которую он не может скрыть.

На четвертый день я не выдержала.

Он приготовил завтрак — овсянку, чай, хлеб. Молча сел за стол.

— Слушай, — сказала я.

Он замер всего на секунду и продолжил есть.

— Я хочу извиниться.

Никакой реакции.

— За тот вечер, — продолжила я, наблюдая, как он молча ест кашу, даже не поднимая на меня глаз. — Мне не стоило так говорить. Это было... грубо. И как-то непрофессионально. То есть я, конечно, не эксперт по похищениям, но понимаю, что перегнула палку

Он медленно поднял голову. Его глаза смотрели на меня с непроницаемым выражением.

— Я не хотела тебя задеть, — сказала я тихо. — Правда. Я просто... я запуталась. Я не знаю, что чувствую. Я не знаю, кто ты. Но я знаю, что ты спас меня в лесу. Что ты выходил меня после лихорадки. Что ты варишь мне кофе каждое утро и приносишь книги, хотя мог бы просто держать в пустой комнате. И я не могу ненавидеть тебя, как должна бы. И это... пугает.

Он смотрел на меня. Долго. Молча. Потом его плечи чуть опустились — едва заметно, но я увидела.

— Меня тоже, — сказал он.

Всего два слова. Но в его голосе, низком и хриплом, было столько всего, что у меня защипало в глазах.

— Что — тоже? — переспросила я.

Я замерла. Сердце забилось где-то в ушах.

— И что ты чувствуешь? — прошептала я.

Он покачал головой.

— Ешь, — сказал он и вышел.

Я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Внутри всё переворачивалось. Он признался. Не в симпатии, конечно, — в страхе. В том, что его пугает то, что он чувствует.

После завтрака я нашла его на крыльце. Он сидел на ступеньках, глядя в лес, и курил. Я впервые видела его с сигаретой. Он не курил при мне раньше — видимо, берег мои легкие или просто не хотел показывать эту привычку.

Я села рядом, на безопасном расстоянии. Он не шелохнулся.

— Я не знала, что ты куришь, — сказала я.

— Редко, — ответил он, выпуская дым. — Когда совсем хреново.

— Сейчас хреново?

Он помолчал, потом кивнул.

— Из-за меня?

Он повернул голову, посмотрел на меня долгим взглядом, потом снова отвернулся к лесу.

— Из-за всего, — сказал он.

Я не знала, что на это ответить. Мы сидели молча, глядя, как ветер колышет голые ветки. Весна наступала медленно, неохотно, но неумолимо.

— Можно вопрос? — спросила я.

Он кивнул.

— Почему ты носишь маску? Я понимаю, чтобы я не видела лица. Но почему ты не снимаешь ее, даже когда спишь? Ты боишься, что я увижу? Или дело не во мне?

Он долго молчал. Я уже думала, что он не ответит.

— Привычка, — сказал он наконец. — И... да. Дело не только в тебе.

— А в чем?

Он затушил сигарету о ступеньку, бросил окурок в жестяную банку, стоявшую рядом.

— Это долгая история.

— У нас, кажется, полно времени, — заметила я. — Твой заказчик не звонит уже... сколько? Две недели? Три?

Он не ответил, но я увидела, как дернулся мускул на его челюсти под краем маски.

— Ты не знаешь, почему он молчит? — спросила я осторожно. — Это нормально?

— Нет, — сказал он коротко.

— И что ты будешь делать?

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то, что раньше он тщательно скрывал. Усталость. Растерянность. И что-то еще — что-то, похожее на отчаяние.

— Не знаю, — сказал он честно.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается. Все мои планы, все игры, все попытки манипулировать — всё это казалось таким глупым и неважным по сравнению с тем, что происходило сейчас. Он был потерян. Так же, как я. Может, даже больше.

— Тогда, может, просто... жить? — предложила я тихо. — Пока он не позвонит. Не думать о том, что будет потом. Просто быть здесь и сейчас. Весна, лес, кофе по утрам. Ты и я. Без планов, без масок... ну, ладно, маску можешь оставить. Но хотя бы перестать делать вид, что мы враги.

Он смотрел на меня так долго, что я начала сомневаться, не сказала ли чего лишнего. А потом он вдруг хмыкнул — коротко, почти беззвучно, но я услышала.

— Ты невозможная, — сказал он.

— Это комплимент?

— Констатация факта.

Я улыбнулась. Впервые за несколько дней — по-настоящему.

— Знаешь, El Silencioso, — сказала я, поднимаясь. — Ты тоже ничего. Для чудовища.

Он не ответил. Но когда я уходила в дом, я услышала, как он тихо, почти неслышно, фыркнул. То ли смех, то ли вздох. Но я засчитала это как победу.

Глава 21

Тишина затягивалась.

Я сидел на кухне и смотрел в стену. В кружке давно остыл кофе, на плите тихо булькала каша.

Заказчик не звонил уже три недели. Я проверял телефон дважды в день — пусто. Ни сообщений, ни пропущенных. Сначала это нервировало. Потом я привык. А теперь ловил себя на мысли, что тишина меня устраивает. Что я не хочу, чтобы этот чёртов телефон оживал. Потому что звонок означал бы конец.

Я отодвинул кружку, провёл ладонью по лицу поверх маски. Щетина уже превратилась в короткую бороду, под глазами залегли тени — я спал урывками, не больше пары часов за ночь. Не потому, что было неудобно в кресле. Потому что она была рядом.

Её дыхание в тишине гостиной, шорох пледа, когда она переворачивалась на другой бок, тихое бормотание во сне — я слышал всё. И вместо того чтобы засыпать, лежал с открытыми глазами и думал. О том, как всё пошло не по плану. О том, что плана как будто и не было. Я начал забывать почему я здесь и это тоже было не по плану

Я слышал, как она проснулась. Диван скрипнул, босые ноги прошлёпали по полу. Через минуту она появилась в дверях кухни — заспанная, лохматая, в моей футболке, которая висела на ней, как на вешалке.

— Кофе, — сказала она не голосом, а каким-то утренним сипом. — Дай кофе, или я умру.

— На плите, — кивнул я.

Она прошлёпала к плите, налила себе кружку, сделала глоток и замерла. Я видел, как она щурится от удовольствия, как обхватывает кружку обеими руками, будто это самое ценное, что у неё есть. В этой моей дурацкой футболке, которая сползла с одного плеча и открывала острый изгиб ключицы.

Я отвёл взгляд.

— Футболку поправь, — сказал я.

— Что? — она опустила глаза, посмотрела на плечо и пожала им, отчего ткань сползла ещё ниже. — А, это. Ну, она большая. Всё равно всё прикрыто.

— Недостаточно.

— Серьёзно? — в голосе появились знакомые нотки. Она отставила кружку, упёрла руки в бока и повернулась ко мне. — По-моему, вполне нормально. Ты просто придираешься.

Я поднял глаза и встретился с её взглядом. Она смотрела на меня с вызовом — но под этим вызовом пряталось что-то ещё. Какое-то любопытство. Она ждала моей реакции.

— Это не нормально, — сказал я ровно. — Одевайся прилично.

— У меня нет приличной одежды. Прости, пожалуйста, не успела захватить вещи перед похищением.

— У тебя есть свитер.

— Он колется.

— Значит, терпи.

Она фыркнула и, кажется, собралась ответить что-то едкое, но сдержалась. Взяла кружку, вышла в гостиную, и через минуту я услышал, как она роется в пледах. Вернулась она уже в свитере — натянутом поверх футболки, огромном, с закатанными до локтей рукавами. Села за стол напротив меня и демонстративно сложила руки на груди.

— Так лучше?

— Да.

— Просто класс. Я похожа на мешок с картошкой.

— Ты похожа на человека, которому не холодно.

— Знаешь, — она наклонила голову и прищурилась, — иногда мне кажется, что тебе вообще всё равно. А иногда — что совсем не всё равно. И это бесит.

Я промолчал.

Она подождала ответа, не дождалась и принялась за кофе. Мы сидели молча. Тишина была не то чтобы враждебной — скорее, привычной. За последние недели мы научились молчать вдвоём. Это было странно, но это работало.

— У меня волосы как солома, — вдруг сказала она, не глядя на меня. — И кожа сухая. И вообще я выгляжу ужасно. Если бы ты меня увидел месяц назад — ты бы не узнал.

— Я видел тебя месяц назад, — сказал я, не подумав.

Она замерла с кружкой в руке.

— Ты за мной следил?

Я мысленно выругался. Прокол. Глупый, ненужный прокол.

— Это моя работа, — сказал я сухо.

— Следить за девушками?

— Собирать информацию.

Она помолчала, потом хмыкнула и снова глотнула кофе.

— Ладно. Не хочешь — не рассказывай. Но факт остаётся фактом: я выгляжу ужасно. У меня нет ни нормальной одежды, ни косметики, ни расчёски. Даже шампунь — и тот хозяйственное мыло.

Я ничего не ответил, но внутри что-то зацепилось. Она говорила это уже не в первый раз. И в её жалобах не было кокетства — только усталость. Она действительно мучилась без всего этого. А я действительно не подумал.

Когда я планировал похищение, я рассчитывал на десять дней. Десять дней можно прожить и без косметички. Но прошёл почти месяц — месяц, за который она болела, падала в овраг, лежала в лихорадке и ходила в моих обносках. И ни разу не попросила ничего всерьёз. Только теперь — и то, между делом.

Я встал из-за стола.

— Я уеду сегодня, — сказал я. — Вернусь к вечеру.

— Куда?

— По делам.

— Каким?

— Разным.

Она смотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень — та самая, которую я видел каждый раз, когда выходил за дверь. Она боялась оставаться одна. Никогда не говорила этого прямо, но я знал.

— Ты надолго? — спросила она.

— На несколько часов.

— А если что-то случится?

— Не случится.

— А если ты не вернёшься?

Я посмотрел ей в глаза.

— Вернусь.

Она не отвела взгляд. Кивнула — коротко, отрывисто, будто ставила точку в разговоре, который не состоялся.

— Ладно. Я пока не знаю. Почитаю.

— Почитай.

Я взял куртку, проверил бумажник в кармане, ключи от машины. У двери обернулся. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в окно. Серая весна за стеклом только начиналась, и свет был тусклым, молочным.

— Анжелика.

Она повернула голову.

— Я вернусь, — повторил я. — К вечеру.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Глава 22

Машина стояла в старом сарае, в полукилометре от дома. Я завёл её, выехал на разбитую грунтовку, потом на трассу. До города было примерно полтора часа. Достаточно, чтобы прокрутить в голове все причины, по которым я не должен был этого делать.

Первая: это не предусмотрено планом. Вторая: любое появление в людном месте — риск. Третья: заказчик молчит, и неизвестно, что будет завтра. Четвёртая: покупать вещи для неё — значит признать, что она здесь надолго, а я не хотел этого признавать. Пятая

Пятая причина была самой простой. Я делал это, потому что она попросила.

Город встретил меня серым небом и слякотью. Я припарковался у супермаркета на окраине, натянул капюшон, спустил на шею шарф, служивший мне маской последний месяц, — и вошёл внутрь. В отделе косметики я завис надолго.

Шампунь. Какой? Я взял первый попавшийся — с ромашкой. Потом подумал и взял ещё один, с каким-то маслом. Расчёска. Зубная щётка. Мыло — нормальное, не хозяйственное. Полотенце — мягкое, большое, а не та тряпка, что висела в ванной.

Косметика была отдельной проблемой. Я ничего в этом не понимал. Тушь, тональный крем, помада — десятки тюбиков, баночек, названий. Я стоял перед полкой, как идиот, и пытался вспомнить, что она говорила про косметику, но она ничего конкретного не говорила. Взял самое простое, что попалось на глаза. Дёшево, немарко — сойдёт.

Одежду я искал в соседнем магазине. Джинсы. Свитер — не колючий. Спортивные штаны. Футболки. Носки. Всё примерно её размера — я помнил его по досье. И что-то ещё Я задержался у полки с бельём и почувствовал, как кровь приливает к лицу. Взял первый попавшийся комплект.

Я расплатился, сложил покупки в багажник и заехал в продуктовый. Овощи, фрукты, яйца, сыр, хлеб — не консервы, а нормальная еда. Кофе в зёрнах. И шоколад. Не знаю зачем. Просто подумал, все девушки любят шоколад

К дому я подъехал, когда уже смеркалось. Усталый, голодный, но в странно приподнятом настроении. Открыл дверь — и в ту же секунду что-то ударило меня в грудь.

Она. Обняла. Меня.

Я замер с пакетами в руках, чувствуя, как она прижимается лицом к моей куртке, как её пальцы цепляются за ткань. От неё пахло дымом и кофе. Она дрожала — то ли от холода, то ли от нервов.

— Ты вернулся, — выдохнула она.

— Я же сказал, — ответил я глухо, не зная, куда девать руки.

— Я думала — она запнулась и отстранилась. Отступила на шаг, пряча лицо за завесой волос. — Я думала, ты не вернёшься.

— Почему?

— Не знаю. Вдруг что-то случилось. Вдруг передумал. Вдруг просто бросил меня здесь.

Я поставил пакеты на пол. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела в сторону. Свитер опять сполз с плеча, волосы растрёпаны, на щеках — лихорадочный румянец.

— Я не бросаю, — сказал я.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, которые она пыталась сдержать. И ничего не сказала.

— Я привёз кое-что, — я кивнул на пакеты. — Там шампунь, расчёска, одежда. И шоколад.

— Шоколад? — её голос дрогнул.

— Да. И нормальную еду.

Она посмотрела на меня, на пакеты, снова на меня — и вдруг рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, но это был настоящий смех.

— Ты купил шоколад своей заложнице, — сказала она. — Это самый странный похитительский поступок в истории.

— В истории похищений? — уточнил я.

— В истории всего. Ты вообще в курсе, что ненормальный?

— В курсе, — я поднял пакеты и понёс их в гостиную. — Распаковывай. А я ужин приготовлю.

Она разбирала покупки, сидя на полу у дивана. Шампунь с ромашкой вызвал у неё скептический хмык. Расчёска — кивок одобрения. Зубная щётка — взгляд, полный благодарности. А когда она добралась до косметики, я услышал тихое: «О, Боже!».

— Что? — я выглянул из кухни.

— Ты купил мне тушь, — она держала тюбик в руке, разглядывая его так, будто это был артефакт. — Ты. Купил. Мне. Тушь.

— Ты просила.

— Я не просила конкретно тушь. Я просила косметику в целом. А ты взял и купил.

— Это плохая тушь? — я нахмурился. — Я не разбираюсь.

— Нет, это — она покрутила тюбик, прочитала название и фыркнула. — Это самая дешёвая тушь, которую я когда-либо видела. Ей, наверное, красятся школьницы.

— В том магазине другой не было.

— Значит, ты был в магазине для школьниц?

Я закатил глаза.

— Ты невыносима.

— Но ты всё равно привёз это мне, — она улыбнулась, и в улыбке было что-то до невозможности тёплое. — Спасибо. Правда.

Я кивнул и скрылся на кухне. Стоял, резал овощи и чувствовал, как внутри разливается что-то, чему не было названия. Она сидела в соседней комнате, перебирала дешёвые баночки и смеялась, а я стоял и думал, что ни один контракт в мире не стоил того, что происходило сейчас. И, может быть, это было самым страшным из всего, что случилось за этот месяц.

Вечером она вышла из ванной с мокрыми волосами, пахнущая ромашкой и чем-то ещё — маслом, наверное. В новых джинсах и футболке, которая сидела на ней слишком свободно, но уже не висела мешком. И в туши — той самой, дешёвой, которую она критиковала пару часов назад.

— Ну? — она развела руками. — Как я выгляжу?

Я оторвался от книги. Посмотрел на неё. Мокрые волосы, раскрасневшееся лицо, дурацкая тушь, которая чуть-чуть осыпалась под глазами. И глаза — огромные, светлые, в которых плясали отблески камина.

— Нормально, — сказал я.

— «Нормально»? — она прищурилась. — Я впервые за месяц привела себя в порядок, а ты говоришь «нормально»?

— Хорошо.

— «Хорошо»? И это всё?

Я пожал плечами и снова уткнулся в книгу, хотя не видел ни строчки. Она фыркнула, упала на диван, натянула плед и пробормотала что-то про «безнадёжного чурбана». Я не ответил.

Но краем глаза продолжал на неё смотреть.

Глава 23

— Я не поднимусь туда. Хоть режь.

Он стоял у лестницы с охапкой дров и смотрел на меня долгим, ничего не выражающим взглядом.

— Там кровать, — сказал он. — Удобнее, чем диван.

— Там темно. И холодно. И скрипит. И вообще — я туда не пойду.

— Ты жила там две недели.

— Я не жила! Я выживала, — я скрестила руки на груди и демонстративно уселась на диван. — Здесь камин, пледики, и ну, здесь хотя бы ты рядом.

Последние слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Он замер. Дрова тихо стукнулись друг о друга.

— Что? — переспросил он.

— Ничего, — я уткнулась в книгу, чувствуя, как загораются щёки. — Я сказала: здесь теплее. И камин. Камин — это важно.

Он постоял ещё секунду и молча понёс дрова к камину. Сложил их у стены, поправил решётку и отошёл.

— Ладно, — сказал он.

— Что — ладно?

— Спи здесь.

Так я окончательно обосновалась в гостиной. Днём диван служил мне читальным залом, вечером — спальней. Ночью я засыпала, глядя на догорающие угли, и уже не вздрагивала от каждого скрипа. Потому что в кресле у камина спал он. Или сидел без сна — я не всегда могла понять.

Мы почти не говорили об этом. Просто однажды вечером он не ушёл наверх, а остался в кресле — сказал, что будет следить за огнём. Я сказала: «Ну и ладно». И с тех пор так и повелось.

Я на диване, он в кресле. Или на полу — однажды я проснулась ночью и увидела, что он сидит на полу, прислонившись спиной к дивану, и спит, уронив голову на грудь. Я хотела его разбудить, но не стала. Просто смотрела на его затылок и думала: какой же ты странный. И какой небезразличный.

— Ты опять не спал всю ночь, — сказала я утром, глядя на тёмные круги под его глазами.

— Спал.

— Врёшь.

— Я не вру.

— А, ну-да, ты предпочитаешь отмалчиваться.

— Это моя работа, — сказал он.

— Твоя работа — охранять меня. А не сидеть у дивана, пока я сплю.

— Одно другому не мешает.

Я вздохнула. Спорить с ним было бесполезно — он всё равно делал по-своему. И, честно говоря, мне это нравилось. Его присутствие. Его молчаливая забота. Его спина, на которую я могла смотреть, пока засыпаю.

Но говорить об этом я не собиралась.

___________________________________________________________

Свои кулинарные способности я оценивала высоко. Да, были сложности с брускеттой, и тот случай с тостами, когда я забыла выключить духовку, тоже имел место. Но в целом я считала, что если следовать рецепту, всё получится.

— Ты уверена? — Он стоял в дверях кухни, скрестив руки, и всем своим видом выражал скепсис.

— Абсолютно. Я приготовлю нормальный ужин. Надоели твои супы и каши. Хочу рагу.

— Овсянка тоже надоела?

— Овсянка особенно.

— А консервы?

— Консервы, — я обернулась к нему, сжимая нож, — это вообще не еда. Это способ выживания. Я хочу приготовить что-то человеческое.

Он посмотрел на нож в моей руке. Потом на меня.

— Ты хоть раз готовила что-то кроме тостов?

— Один раз.

— И?

— Это была брускетта. Она немножко подгорела. Но там всё равно оливковое масло и помидоры, так что

— Понял, — он отлепился от косяка и начал закатывать рукава толстовки. — Я помогу.

— Я сама справлюсь!

— Я помогу, — повторил он тоном, не допускающим возражений. — Хотя бы спасу кухню от пожара.

Я хотела обидеться, но передумала. Он уже взял вторую разделочную доску и начал чистить картошку — быстро, умело, так, будто делал это каждый день. Я засмотрелась на его руки — длинные пальцы, точные движения.

— Что? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ничего. Режу лук.

Лук я нарезала крупными неровными кусками — мне казалось, чем мельче, тем сложнее, а значит, можно оставить как есть. Морковь, которую тёр он, получилась идеальной — ровная стружка, будто из кулинарного шоу. Картошка под его ножом превращалась в аккуратные кубики, а моя