Синна Мон Чудовище

Глава 24

Она постоянно пыталась меня задеть. И у неё получалось.

Нет, я не подавал вида — привычка держать лицо и голос под контролем въелась намертво. Но внутри каждый её взгляд, каждый жест, каждое «случайно» сползшее с плеча горло свитера отзывались где-то под рёбрами.

Я старался не думать об этом. Старался сосредоточиться на деле — на готовке, на камине, на наружном наблюдении. Но она всё время была рядом, и не думать о ней становилось невозможно.

В тот вечер она сидела на полу у камина. Скрестила ноги, оперлась спиной о диван и читала. Свитер снова сполз с плеча — она машинально поправила его, но через минуту он снова оказался на том же месте. Я стоял у кухонной двери и смотрел. Просто смотрел.

Она подняла голову и застала меня врасплох.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — я отвёл взгляд и прошёл к столу. — Чай будешь?

— Буду. С сахаром.

— Сахар кончился.

— Тогда просто чай.

Я заварил чай, поставил кружки на стол, сел напротив. Она пересела за стол, взяла кружку, подула на пар. Синяки под глазами почти прошли, но она всё ещё была бледной, и мне это не нравилось.

— Ты мало ешь, — сказал я.

— Я ем.

— Птичка ест больше.

— Какая птичка? Птички питаются червяками. Я не хочу как птичка.

— Не глупи. Ты поняла, о чём я.

— Поняла, — она отпила чай и поставила кружку. — Просто аппетита нет. Я не привыкла сидеть взаперти.

— Здесь не тюрьма.

— А что?

— Особняк. С камином и трёхразовым питанием, — я помедлил. — И с библиотекой.

— Ах да, библиотека. Старые книги на французском и пара детективов, которые я уже выучила наизусть. Шикарный курорт.

— Тебя никто не держит насильно.

Она подняла бровь.

— То есть я могу встать и уйти?

— Можешь. Пешком через лес.

— В джинсах и новых носках. Звучит заманчиво.

— Я же говорил — курорт.

Она фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то похожее на смех. Мы замолчали. Я пил чай и чувствовал, как её взгляд скользит по моему лицу — точнее, по тому, что видно над маской. Лоб, глаза, волосы.

— Что? — я поднял голову.

— Ничего.

— Ты смотришь.

— Имею право. Ты на меня тоже смотришь.

— Я не

— Смотришь.

Я сжал кружку в ладонях. Воздух в комнате стал другим — плотным, электрическим, как перед грозой.

— Это ничего не значит, — сказал я наконец.

— Конечно, — она пожала плечами, но в голосе послышалась какая-то странная нотка. — Ты же просто работаешь.

— Именно.

— И я просто объект.

— Анжелика

— Нет, я серьёзно, — она встала и прошла к дивану. — Всё нормально. Я всё понимаю. Ты — профессионал. Я — временное неудобство. Как только твой заказчик позвонит, всё закончится. Я вернусь к Алексу, мы поедем на море, будем пить коктейли на пляже и забудем этот дурацкий дом как страшный сон.

Я ничего не ответил. Она вышла в гостиную, легла на диван, натянула плед и отвернулась.

— Спокойной ночи, — крикнула она.

— Спокойной, — ответил я.

Но сна не было. Я сидел в кресле, смотрел на её неподвижную спину и переваривал то, что она сказала. Алекс. Море. Коктейли на пляже. Красивая картинка, которую она достала, как козырную карту.

Я понимал, что это игра. Понимал и злился — на неё, за то, что говорит об этом, и на себя, за то, что это вообще имеет значение. Какая разница, куда она поедет, когда всё закончится? Какая разница, с кем?

Но разница была. И от этого становилось только хуже.

Я не спала. Слушала, как он сидит в кресле — не шевелится, даже дыхание ровное, контролируемое. Всегда контролируемое. Всё у него под контролем, кроме одного — того, как он на меня смотрит.

Я нарочно заговорила про Алекса. Глупо, по-детски. Но после того случая на кухне я никак не могла успокоиться. Мы готовили ужин, он потянулся за приправой, я — за ложкой, и вдруг оказалось, что мы стоим вплотную. Его плечо касалось моего, его рука замерла на полпути, а моё лицо было так близко, что я видела каждую тень в его глазах. Если бы он наклонился, если бы сделал хоть одно движение

Он не сделал. Отодвинулся так резко, будто обжёгся. Пробормотал: «Извини» — и отошёл к плите. А я осталась стоять, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, и внутри всё закипает.

Вот почему. Вот почему я завела этот дурацкий разговор про море и коктейли. Пусть знает. Пусть думает, что я считаю дни до возвращения к нормальной жизни.

Глава 25

Я проснулась с гениальной идеей. Такие идеи обычно приходят либо в душе, либо сразу после пробуждения, когда мозг ещё не успел включить внутреннего цензора. Сегодня цензор, видимо, взял выходной.

— Я буду звать тебя Боб, — объявила я, входя на кухню.

Он стоял у плиты и переворачивал оладьи. Без куртки, в своей обычной чёрной футболке, с этой неизменной маской на лице. Услышав меня, он замер на секунду, потом продолжил переворачивать оладьи так, будто ничего не произошло.

— Или нет, — я села за стол и задумчиво уставилась в его спину. — Боб — это слишком банально. Боб — это сантехник из пригорода с тремя детьми и газонокосилкой. Ты не похож на Боба.

Ноль реакции.

— Может, Грег? Грег — это брутально. Грег носит кожаную куртку и ездит на мотоцикле. Хотя ты, конечно, больше по части леса и заброшенных особняков, но всё равно.

Он поставил передо мной тарелку с оладьями и кружку кофе.

— Ешь, — сказал он.

— Спасибо, Грег.

— Я не Грег.

— А кто ты? — я подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — Назови имя — и я перестану придумывать. Даю слово. Честное слово Белинской.

Он сел напротив с кружкой и уставился в стену за моим плечом. Молча.

— Ладно, — я пожала плечами и взяла вилку. — Не хочешь — не надо. Я всё равно буду звать тебя как-то. Не могу же я постоянно говорить «эй ты» и «чудовище». Это как-то невежливо.

— Ты и так не особенно вежлива.

— О, мы сегодня разговорчивы! — я улыбнулась. — Уже три слова. Прогресс.

Он вздохнул. Я уловила это движение — лёгкое, почти незаметное, как поднимаются и опускаются плечи. Он вздохнул. Это был самый экспрессивный вздох, который я когда-либо видела.

— Значит, Боб и Грег отпадают, — я задумчиво жевала оладью. — Осталось ещё штук пять имён. Я буду методично перебирать, пока не угадаю. Или пока ты не сдашься. Сдаваться, кстати, полезно для здоровья. Снижает давление.

— У меня нормальное давление.

— А я не проверяла. Но могу проверить. Я умею мерить пульс. Нас учили на курсах первой помощи — папа настоял, чтобы я умела делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Так что если тебе когда-нибудь станет плохо — ты в надёжных руках.

— Обнадёживает.

— Сарказм! — я подняла вилку, как оратор поднимает указующий перст. — Ты использовал сарказм. Это высший пилотаж. Ещё немного — и ты начнёшь шутить. А потом — смеяться. А потом мы пойдём в караоке и споём дуэтом. Что ты любишь петь? Я — всё подряд, но лучше всего у меня выходит «I Will Survive».

Он медленно поставил кружку на стол и посмотрел на меня. В его глазах читалось выражение, которое я не могла расшифровать — то ли раздражение, то ли веселье, то ли и то, и другое одновременно.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Громкая.

— Всегда, — я гордо кивнула. — Это мой дар. И моё проклятие. Лина говорит, что я родилась с микрофоном в руке. Мама говорит, что я унаследовала это от папы — он тоже не умеет молчать. Так что смирись. Если ты не скажешь мне своё имя, я буду изводить тебя бесконечно.

— Скажешь — перестану, — я сложила руки на груди и посмотрела на него самым невинным взглядом, на какой была способна.

Он молчал. Я ждала.

— Ну хорошо, — сказала я через минуту. — План Б. Я буду перебирать имена по алфавиту. А — Алекс? Нет, Алекс у меня уже есть, не подходит. Альберт? Адольф? Аристарх?

Он поперхнулся кофе.

— Аристарх? — переспросил он хрипло.

— А что? Нормальное имя. Величественное. Аристарх — повелитель всего. Тебе подходит.

— Нет.

— Значит, не Аристарх. Жаль. Идём дальше. Б — Борис? Бенедикт? Бартоломью? О, Бартоломью — это красиво. Бартоломью, принеси мне ещё кофе, пожалуйста.

Он встал из-за стола, взял турку и молча налил мне ещё кофе. Я просияла.

— Спасибо, Бартоломью.

— Пожалуйста.

— Ты сказал «пожалуйста»! — я чуть не подпрыгнула на стуле. — Четыре слова за одно утро! Это новый рекорд!

Он снова сел и, кажется, подавил ещё один вздох. Но мне показалось, что в его глазах что-то мелькнуло. Что-то очень похожее на смех.

День прошёл под знаком алфавита. Я привязалась к нему, как репей к штанам. Куда он — туда и я. На кухню — я за ним («Виктор? Винсент? Вальдемар?»). В гостиную — я рядом («Геннадий? Геральд?»). На крыльцо — я тут как тут («Дмитрий? Доминик?»). Он отмалчивался, но я видела, что молчание даётся ему всё труднее. Иногда его плечи едва заметно вздрагивали — то ли от смеха, то ли от раздражения. Мне хотелось верить, что от смеха.

К вечеру я дошла до буквы «К».

— Константин? — я сидела на диване, поджав ноги, и смотрела, как он поправляет дрова в камине. — Клим? Кристиан?

— Нет.

— Каспар? Как одного из волхвов? Очень символично.

— Нет.

— Кир? Корнелий? Клавдий?

— Ты знаешь слишком много имён на «К», — заметил он, не оборачиваясь.

— Я читала словарь имён. От скуки. У меня было три дня, когда ты не разрешал выходить на улицу, и я прочитала всё, что нашла в этом доме. Включая медицинский справочник 1952 года и руководство по разведению кроликов. Знаешь, сколько у кроликов сосков? Я теперь знаю.

Он выпрямился и повернулся ко мне. В его глазах была та самая смесь эмоций, которую я уже начинала узнавать. Скепсис, толика восхищения и что-то ещё, глубоко запрятанное.

— Ты невыносима.

— Это комплимент? — я склонила голову к плечу.

— Это диагноз.

— Тогда лечи, — я развела руками. — Лекарство простое: назови своё имя. И я замолчу. На пять минут. Обещаю.

— Всего на пять?

— Ну, может, на десять. Но не больше. Молчать дольше десяти минут вредно для здоровья.

Он покачал головой и направился к двери.

— Ты куда? — я спрыгнула с дивана.

— За дровами.

— Я с тобой! Заодно расскажу тебе про букву «Л». Лев, Леонид, Леопольд...

Он остановился в дверях и обернулся. Посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то среднее между «убейте меня» и «почему я это терплю».

— Леопольд? — переспросил он.

— А что? Кот Леопольд был очень миролюбивым. «Ребята, давайте жить дружно». Мы же с тобой вроде как стараемся жить дружно.

— Мы не стараемся.

— Ну, я стараюсь. Ты — сопротивляешься. Но это тоже часть процесса.

Он вышел на улицу, я — за ним. Вечер был прохладным, но ясным. В небе загорались первые звёзды. Он подошёл к поленнице и начал собирать дрова, а я встала рядом, сунув руки в карманы его же куртки.

— Ладно, — сказала я, — может, я перегнула с алфавитом. Но пойми: мне скучно! У меня нет телефона, нет интернета, нет даже нормального зеркала. Ты — моё единственное развлечение.

— Рад стараться.

— Опять сарказм. Ты делаешь успехи, Бартоломью.

— Я не Бартоломью.

— Тогда кто ты?

Он набрал охапку дров и выпрямился. Посмотрел на меня сверху вниз — в темноте его глаза казались почти чёрными.

— Тебе так важно имя?

— Очень, — сказала я тихо, и шутливая интонация исчезла. — Имя — это... не знаю. Это делает человека настоящим. Не абстрактным «похитителем», не «чудовищем». А кем-то, у кого есть история. Мама, которая дала ему это имя. День рождения. Друзья, которые зовут его сокращённо.

Он долго молчал. Я уже думала, что он снова уйдёт в свой привычный режим молчания, но он вдруг заговорил:

— У меня нет друзей. И день рождения я не отмечаю.

— Почему?

— Потому что это ничего не меняет.

— А мама? Она тебя как-то назвала?

Он отвёл взгляд и пошёл к дому. Я догнала его у крыльца.

— Эй, — я тронула его за рукав. — Извини, если я задела что-то личное. Я не хотела.

— Ничего, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди в дом. Холодно.

— Я не замёрзну. У меня твоя куртка. И твой свитер. И твои носки. Ты меня экипировал лучше, чем некоторые армии своих солдат.

Он фыркнул. Я услышала это — короткое, сдавленное «хм», — и моё сердце пропустило удар. Это был почти смех. Почти.

— Ты фыркнул! — объявила я. — Это уже не просто сарказм, это почти эмоция. Я запишу это в свой дневник. «День двадцать пятый. Объект фыркнул. Прогресс налицо».

— У тебя нет дневника.

— Я веду его в голове. Он очень подробный. Хочешь, прочитаю тебе записи за прошлую неделю?

— Нет.

— Ну и ладно. Ты всё равно главный герой. Тебе положено быть загадочным и не читать чужих дневников.

Он зашёл в дом и сложил дрова у камина. Я села на диван, подтянула колени к подбородку и стала смотреть, как он разжигает огонь. Движения у него были точные, скупые, без лишней суеты. Он вообще всё делал так — будто каждый жест был заранее продуман.

— Ты служил в спецназе? — спросила я.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты двигаешься, как... не знаю. Как человек, который привык всё контролировать. И я видела твой пистолет. У тебя очень профессиональный пистолет.

— Ты разбираешься в пистолетах?

— Нет. Но он выглядит профессионально. Чёрный, блестящий, с кучей деталей. Как в кино.

— Это не показатель.

— Значит, не спецназ? Может, полиция? Или разведка? Ты шпион?

Он сел в кресло и уставился в огонь.

— Я не шпион.

— Жаль. Шпион — это романтично. Ты мог бы быть двойным агентом, и у тебя была бы красивая напарница, которая в конце концов оказалась бы предательницей. А ты бы в неё влюбился. И...

— Ты смотришь слишком много фильмов.

— Я вообще мало смотрю фильмов. Папа считал, что кино развращает молодёжь. Но Лина таскала мне сериалы на флешке. Я смотрела их по ночам, когда все спали.

— И что ты смотрела?

— В основном шпионские триллеры и ромкомы. И то, и другое сейчас кажется до ужаса неправдоподобным.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— А что кажется правдоподобным?

— Вот это, — я обвела рукой комнату. — Заброшенный особняк. Камин. Молчаливый мужчина в маске. Девушка, которая пытается его разговорить. Это очень правдоподобно.

— Не думаю, что это похоже на правду.

— Согласна. Но это происходит. Значит, правда иногда страннее вымысла.

Он снова отвернулся к огню. Я смотрела на его профиль — на то, что было видно над маской. Высокий лоб, прямые брови, светлые глаза, в которых плясали отблески пламени. Он был... красивым. Я это уже поняла. Но дело было не в красоте. Дело было в чём-то другом — в том, как он упрямо отказывался признавать, что между нами что-то изменилось.

— Знаешь, — сказала я задумчиво, — у меня есть теория.

— Поделишься?

— О, ты даже спросил! Я думала, ты просто проигнорируешь. Ладно. Моя теория такая: ты не называешь имя, потому что боишься. Боишься, что, если я узнаю твоё имя, ты станешь для меня настоящим. Не похитителем, не «El Silencioso», а человеком. И тогда твоя броня треснет. И ты не сможешь делать свою работу.

Он замер. Я видела, как напряглись мышцы его шеи, как пальцы сжали подлокотник кресла.

— Это не так, — сказал он.

— Да? Тогда назови имя. Любое. Можешь даже выдумать. Скажи: «Меня зовут Джон». И я отстану.

— Джон, — повторил он. — Ты хочешь, чтобы я назвался Джоном?

— Ну, если тебя действительно зовут Джон — то да. Но что-то мне подсказывает, что ты не Джон.

— Почему?

— Джоны обычно улыбаются. У них открытые лица и рубашки в клетку. Они играют в бейсбол и жарят барбекю по выходным. Ты — не Джон.

Он издал ещё один звук — что-то среднее между смешком и стоном.

— Ты слишком много думаешь о моём имени, — сказал он.

— А ты слишком мало о нём говоришь. Вот и приходится мне думать за двоих.

Он встал с кресла и направился к лестнице.

— Спокойной ночи, — бросил он через плечо.

— Спокойной ночи, Безымянный Похититель. Увидимся завтра. Я как раз дойду до буквы «М». Подготовься морально.

Он исчез на лестнице, а я ещё долго сидела, глядя в огонь и улыбаясь своим мыслям. Он назвал меня по имени — всего один раз, но я запомнила. Теперь моя очередь узнать его.

Глава 26

На следующее утро я проснулась с твёрдой уверенностью, что буква «М» станет судьбоносной.

Он стоял у плиты, как всегда. Омлет, кофе, молчание. Я села за стол и принялась сверлить его взглядом.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе.

— Сегодня у нас буква «М». — Я сложила руки на столе и наклонилась вперёд. — Максим? Матвей? Михаил? Модест? Марк? Марат?

Он замер. Всего на долю секунды, но я заметила. Рука с лопаткой дрогнула, и омлет перевернулся немного не так, как планировалось.

— Марк, — повторила я медленно, пробуя имя на вкус. — Марк. Коротко. Жёстко. Вылитое твоё имя.

Он не обернулся. Молчал.

— Ты вздрогнул, когда я сказала «Марк», — продолжила я. — Значит, либо это настоящее имя, либо ты боишься, что я приближаюсь к истине. А раз ты боишься — значит, я на правильном пути.

— Ты на правильном пути к тому, чтобы лишиться завтрака, — сказал он, ставя передо мной пустую тарелку.

— Это угроза?

— Это факт.

Я всё же получила омлет, но теперь посматривала на него с новой настойчивостью. Марк. Я прокручивала это имя в голове, примеряла к нему, как платье. Марк, который варит кофе. Марк, который спит на стуле у моей двери. Марк, который спас меня из леса.

Он не подходил под привычные рамки. Не был ни аристократичным, ни слишком простым. Обычное имя. Но в нём было что-то твёрдое, как камень, как скала.

Весь день я маялась этим именем, но больше не произносила его вслух. Я знала: если стану произносить слишком часто, он запрётся ещё сильнее. Нужно было ждать. Дать ему привыкнуть к мысли, что я близка. Что обмануть меня уже не получится.

Ближе к вечеру я сидела у камина с книгой, которую перечитывала в третий раз. Он вошёл — неслышно, как всегда. Сел в своё кресло. Молчал.

— Ты устал, — сказала я, не поднимая глаз от страницы.

— Нормально.

— Ты выглядишь уставшим. Под глазами круги. Ты плохо спал?

— Я плохо сплю всегда.

— Почему?

Он не ответил. Я отложила книгу и посмотрела на него. В полумраке комнаты его глаза казались почти прозрачными, как лёд на весеннем солнце.

— Знаешь, — сказала я тихо, — я ведь правда хочу тебя узнать. Не потому, что это часть плана. Не потому, что я пытаюсь манипулировать. Просто... ты единственный человек рядом и я к тому не привыкла. Вокруг меня всегда было много людей и мне скучно. А еще мне правда интересно. Кто ты. Какой ты. Что у тебя внутри, под этой маской и молчанием.

Он смотрел на огонь. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты пальцы на подлокотнике.

— Внутри, — сказал он наконец, — ничего хорошего.

— Не тебе решать.

— Мне.

— Нет, — я встала и подошла к его креслу. Остановилась в метре, не ближе. — Ты можешь считать себя чудовищем сколько угодно. Но чудовища не спасают пленниц от переохлаждения. Не ночуют на стульях у их дверей. Не отдают свои куртки, когда на улице холодно.

Он поднял голову. Я стояла перед ним, и он смотрел на меня снизу вверх — впервые за всё время. Это было странно: он всегда возвышался надо мной, а сейчас я была выше.

— Ты не знаешь меня, — сказал он.

— Так дай узнать.

— Это неправильно.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Я не успела ответить. Он вдруг поднялся — так резко, что я отшатнулась, уперлась спиной в книжный шкаф. Он шагнул ко мне. Вплотную. Его грудь почти касалась моего плеча, голова склонилась, и я почувствовала его дыхание у виска.

Не прикасался, нет. Просто дышал — медленно, глубоко, как зверь, который запоминает добычу.

— Что ты делаешь? — прошептала я, не смея пошевелиться.

Он не ответил. Его нос скользнул по моим волосам — от макушки к плечу, потом обратно. Я чувствовала тепло его тела сквозь ткань его футболки. Чувствовала запах — дым, кофе, что-то горькое и тёплое.

— Запоминаю, — сказал он хрипло.

И отступил. Быстро, как если бы обжёгся.

— Зачем? — спросила я.

Он не ответил. Вышел из комнаты.

А я осталась стоять, прижимая ладонь к груди, где сердце колотилось как бешеное. Он нюхал меня. Его нос в моих волосах. И что-то в этом было такое интимное, такое звериное, что у меня подкосились ноги.

Я опустилась на пол, прислонилась спиной к книжному шкафу и закрыла глаза.

Глупая, глупая Анж. Ты хотела его узнать. Похоже, ты узнаёшь слишком много. И это уже слишком для тебя.

Глава 27

Утром всё изменилось.

Я вошла на кухню, ожидая привычной картины: он у плиты, кофе, завтрак, молчание. Но он сидел за столом, положив перед собой телефон. Чёрный, старый, явно одноразовый. Экран был тёмным, но я сразу поняла: что-то случилось.

— Звонили? — спросила я, опускаясь на табурет.

— Да.

— И?

Он поднял на меня глаза. Под маской я не видела его лица, но взгляд был тяжёлым. Тяжелее, чем обычно.

— Завтра передача.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

— Передача? Где? Когда? Меня вернут домой?

— Недалеко отсюда. Утром. Я передам тебя людям заказчика.

— Передашь, — повторила я без всякого выражения. — Значит, конец.

— Конец, — сказал он.

Мы помолчали. Я смотрела на столешницу и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не страх. Не радость от скорого освобождения. Что-то другое — пустое и острое, как осколок стекла.

— А потом? — спросила я.

— Что — потом?

— Что будет со мной потом?

— Ты поедешь домой. К родителям. К жениху. К своей идеальной жизни.

Я подняла голову и посмотрела на него в упор.

— А с тобой что будет? После того, как ты меня передашь?

— Получу деньги. Уйду в другое место. Может, возьму новый заказ.

— И всё?

— А что ты хочешь услышать?

— Не знаю, — я пожала плечами, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Может, что ты будешь скучать, что ты меня не забудешь, что я — не просто очередной объект.