Ольга Гутарёва Пятая башня

Эпизод 33. Существо

Существо помнило.

Помнило времена, когда мир пребывал единым цветущим садом, и народ альвов жил с ним в нерасторжимом согласии. Не было предела между плотью и корнями, между дыханием и шумом листвы.

Когда первые виверны наполнили небеса и стали умножаться, древний дар обращения сделался для альвов избавлением.

Существо помнило, как замирало оно среди цветущих рощ. Виверны проносились над садами, издавая грозный рёв, чуя присутствие жизни, но не узревая ничего, кроме зелени, благоухания и безмолвного покоя.

Но виверны обрели разум. Существо помнило, как научились они предавать рощи огню; как стали различать дыхание живого и обман, сокрытый в покое.

Альвы, пребывая в великой скорби, обратили древний дар обращения против виверн. И начали принимать облик врагов своих: покрывали тела чешуёю, вытягивали стан, усваивали хищную поступь и запах.

Но и это не принесло спасения. И ушли альвы под землю — подобно семенам, возвращающимся в лоно почвы, — в безмолвные глубины Корней Мира.

Среди тьмы и пения подземных вод, вновь прибегли альвы к дару обращения, соединяясь с камнем, кристаллами и сокровенными корнями.

И родился язык альвов. Первый истинный язык старшей крови. Прежде народ их не ведал нужды в словах: мысли, чувства и образы текли меж ними единым потоком, подобно сокам Корней Мира. Но в подземных глубинах, среди растущих пустот, прежнего единения более не было достаточно.

Альвы научились обращать чувства и воспоминания в сложные переливы голосов: в трели, щёлканье, шелест и глубокие созвучия. И возможно стало передавать знание, прежде пребывавшее лишь в едином потоке сознания. Язык даровал способность хранить память, открывать друг другу замыслы и направлять тех, кто следовал за голосом рода.

Именно в те времена начали альвы воздвигать Жала — исполинские столпы, произраставшие из недр подобно великим сталагмитам и сталактитам, столь сроднившимся с породой, что невозможно было различить, где оканчивался камень и начиналось творение альвов.

Жала пронзали своды подземных пустот, проходили сквозь толщу земли и восходили к небесам. На вершинах их пробуждались грозовые узлы, рождая средоточия бурь, сокрушавших парящих виверн. Синее пламя обвивало шпили, металось среди кожистых крыльев и терзаемых тел; воздух сгущался от воя, треска молний и предсмертных воплей.

Помнило Существо, как однажды утихли бури и опустели небеса. Помнило, как расползались споры их рода, как множилось потомство, наполняя собою мир, — и как вслед за великим расцветом неизбежно пришло угасание.

Помнило Существо и Жала, воздвигнутые ради того, чтобы удержать небеса и не дать им низринуться на землю обетованную. Но именно они в час рока обрушили небесный свод на мир, отнятый у виверн.

Помнило Существо, как раскрывались разломы, озаряясь зелёным сиянием, когда холодный огонь небес растекался по трещинам мира.

Существо помнило, как с небес ниспадала земля, смешивая истину с ложью, минувшее — с грядущим. Помнило, как содрогнулись пределы бытия; как само пространство разверзалось и сминало миры друг с другом, переплетая чуждые земли и несходные законы жизни.

Существо помнило, как в края, некогда очищенные от виверн, хлынул род людской, извлечённый из глубин иных миров.

И узрело Существо новый порядок: быстроживущее и плодовитое неизбежно берёт верх над тем, что живёт долго, но множится редко.

Существо дивилось роду человеческому. Дивилось тому, что не рождались люди бесполыми, подобно его собственному роду, но были разделены надвое, словно сама жизнь обрекла их на вечный поиск друг друга и непрестанную тоску по утраченной половине.

И всё же именно эта хрупкая разделённость делала людей столь алчущими жизни, столь цепкими и столь неистово стремящимися оставить после себя продолжение.

Существо помнило, как вместе с небесами опустело нутро Корней Мира. Помнило, как смолкли песни альвов и навеки угасло эхо старшей крови.

Существо помнило себя сидящим у каменистого ручья, поджав конечности и обвив тело длинным хвостом, чей кончик лениво покоился в струящейся воде.

По ту сторону потока стояла хрупкая человеческая самка.

Существо взирало, как самка вошла в воду, как сомкнулась над нею речная гладь, скрывая силуэт в глубине.

И тогда помыслило Существо: сколь же неразумно это человеческое создание! Неужели ей было неведомо, что люди не способны жить под водою?

Существо погрузилось в поток. Вода обтекала чешую, хвост рассекал течение, пока Существо скользило в глубину. И, нырнув, Существо отыскало бездыханное тело человеческой самки и вынесло его на берег.

Когда же самка очнулась и открыла глаза, первым, что предстало её взору, было Существо, склонившееся над нею.

И зарыдала самка:

— Ох! — вскричала она. — До чего же ты страшен! Страшен, как хворь, как моровая язва! Стало быть, не всех вас истребили? Горе мне, горе! Но если боги судили мне принять такой конец, не стану противиться их воле! Я и прежде пришла к воде, чтобы утопиться!

Существо склонило голову набок.

— Хво-рь, — старательно повторило оно, подражая человеческому голосу.

— О боги! Ты способно говорить? Ой! Не могу, не могу! До чего же ты страшен! Боги! О, боги!

— Бо-ги.

Существо сняло с шеи человеческой самки бронзовый ошейник с именем хозяина, разорившего её дом, и увело с собою глубоко под землю, где дышали пустоты Корней Мира.

Дабы человеческая самка не предавалась унынию, Существо стало постигать её речь. Стало перенимать человеческие слова, человеческие воззрения и способ, коим она взирала на мир.

— Скажи мне, хворь моя, ведомо ли тебе, что есть любовь? Есть ли у тебя отец и мать?

— Мне ведомо, когда новое произрастает из старого, — отвечало Существо.

— О, хворь моя! До чего же ты безвинен, словно малое дитя. Неужели весь род твой был таков?

Взамен Существо пыталось обучить самку языку альвов. Но звуки ей не покорялись: челюсть, дыхание и краткий человеческий язык оказывались ненадёжны. Самка искажала звучания, невольно уподобляя человеческой речи, ломая мелодию уродливыми и непривычными формами.

И всё же Существо внимало её попыткам с терпением, коего прежде не ведало.

— Галʼаэдхар, — повторяла самка.

Но Существо не ответило.

— Галл-Дхар.

Но Существо не ответило.

— Галлу-Дар? О, хворь моя, смилуйся! Смилуйся, молю тебя. Позволь мне лишь быть подле тебя и внимать звучанию твоих песен. Повторить их мне не дано, увы!

И не заметило Существо, как привязалось к человеку. И не успело постичь собственной привязанности, как человеческий век приблизился к завершению.

Слабая и иссушённая временем, человеческая самка лежала и взирала на Существо потускневшими глазами.

— Прости, хворь моя, — шептала она. — Прости. Настал наш час разлуки.

И перед смертью человеческая самка просила Существо об одном: возвратить её на поверхность, чтобы дозволено было ей в последний раз узреть солнце.

И Существо исполнило её просьбу. Оно вынесло её из глубин Корней Мира к земле, над которой вечер разливался багряным светом. Самка умерла под угасающим сиянием заходящего солнца.

И сказало Существо:

— Во дни грядущие возьму я обличье твоё. Желая видеть в бликах вод его. Желая внимать голосу твоему.

Существо исполнило данное обещание. Прибегнув к дару обращения, приняло Существо человеческий облик и стало странствовать по земле. Стало взирать на небо человеческими глазами, вдыхать ветер и являться людям, чтобы во взглядах чужих вновь и вновь искать отражение той, которой более не было среди живых.

И однажды пришло Существо к человеку, именовавшему себя Царём Царей.

И сказало Существо:

— Имя мне — Хворь. Отныне стану являться к тебе, владыко рода людского. И откроется тебе тайна, что не даёт плоти обратиться в прах. И обретёт племя твоё долголетие без меры, доколе само не возжелает покоя. И не иного потребую за сей дар, кроме одного: избавь меня от боли, что несут мне смерти ваши.

И согласился Царь Царей.

Но чужды были друг другу люди и альвы по самому естеству крови своей. Плоть человеческая — груба и тленна; кровь же альва — поющая, сродни сокам Корней Мира. И потому соединить их казалось невозможным.

Существо сотворило обряд Прорастания, в котором человеческому телу надлежало прорасти сущностью альва.

Существо помнило, как начала изменяться человеческая плоть. И помнило, как пришло к человеку безумие. Разум его не вынес слияния двух противоположных природ. Начал слышать он, как растёт трава; как кричат деревья под ударом топора; как поёт и стынет кровь в жилах мира. И разорвался разум человека меж двумя естествами. То плакал он от нежности к каждому цветку, то в безумии терзал живое, не ведая более, где оканчивался он сам и где начинался мир.

Такова была цена попытки соединить то, чему не надлежало быть соединённым никогда.

И запретило Существо и себе, и прочим впредь совершать обряд Прорастания. Ибо слишком ясно открылось ему: существуют пределы, коих не должен касаться никто — пусть даже переживший падение небес.

Но Царь Царей возжелал бессмертия любой ценой. И в первом исковерканном создании узрел он не предостережение, а несовершенство, которое, как мнилось ему, было возможно исправить.

И стали человек за человеком приноситься в жертву. Подземные залы наполнились криками. Каждый новый полуальв рождался сильнее и ужаснее прежнего. И каждый всё быстрее утрачивал разум.

Но годы настигли и самого Царя Царей. Стало угасать тело его, и плоть начала предавать владыку. Объятый страхом смерти, решился Царь Царей испытать обряд Прорастания на себе самом.

И не внял Царь Царей увещеваниям Существа, и принял он бессмертие. Но вмешался сын его: Царевич, устрашившийся того, что отец станет жить вечно, продолжая сеять боль и страдание.

И вонзил Царевич оружие в сердце рождающегося бессмертия. И низверг отца в бездны материи, ужаса, гниения и бесконечного воссоздания плоти, обратив тайну бессмертия в хворь рода человеческого.

И стал Царь Царей не бессмертным существом, но изуродованной тварью: стенающей, воющей и молящей о милости смерти. И разошлась от него хворь по всем землям, от человека к человеку, подобно тлению, не ведающему конца. И длилось это до тех пор, пока не впиталась она в самую землю и не начала цепляться за мёртвых.

Царь Царей бежал под землю и сокрылся в глубинах, где дремали Корни Мира. Царевич же, узрев, что именно он сотворил, отрёкся от престола и ушёл вслед за Существом.

И Существо, взирая на разрастающийся хаос, наконец постигло истину.

Слаб был род человеческий. Не способен он был уберечь самого себя. Словно дитя, тянулся к огню и в нём сгорал. Слишком рано было людям принимать знание альвов, ибо всякий дар обращали они себе во погибель.

И тогда Существо решило править.

Воздвигло Существо себе храмы. Учредило Веру Истока и нарекло Царевича пророком своим. Пророком Ила. Возводило и низвергало Существо династии, сажая владык на престолы и взирая, как поколения сменяют друг друга под его незримою дланью.

Так Существо стало властвовать над людьми.

Так Хворь воцарилась над новым миром.

ЧАСТЬ IV. ПЛОДЫ ОГНЯ И ПОРОХА. Эпизод 34. Коготь

Хонза пел:

— Až se ta písnička ztratí, pak už nic nebudem mít.

Он висел вниз головой в промозглой темноте; лианы впивались в тело, причиняя изнуряющую боль. Ниже колен растекалось игольчатое онемение. Кровь приливала к голове, и каждый удар сердца отзывался в висках болезненной пульсацией. Глаза распирало изнутри; распухшие веки ныли, и перед взором беспрестанно вспыхивали и гасли цветные пятна.

И всё же Хонза продолжал петь. Пел вопреки распухшему языку и приступам тошноты. Горькая желчь поднималась к горлу, обжигая пищевод.

Хонза пел о родине, затерянной где-то по ту сторону прожитых лет; о женщине и ребёнке, которых уже невозможно было отыскать; и о дороге, заведшей его в никуда.

Хонза пел, окончательно примирившись со своей участью. Ведь что ещё ему оставалось?

— Jestli nám zahyne, všechno s ní pomine, potom už nebudem žít.

На последних словах Хонзу прервал надсадный кашель. Меж тем память возвращала ему забыты мгновения и полупрозрачные тени былого, принуждая вновь переживать минувшее.

Хонза мысленно обращался к событиям далёких лет. Ко времени, предшествующему встрече с Хворью. К своей первой и, как впоследствии оказалось, последней экспедиции в Галлу-Дар.

В ту пору это ещё не походило на отчаянное шествие нескольких смертников, как сейчас; нет, вовсе не самоубийственный отряд из пяти человек. Речь шла о подлинной экспедиции, снаряжённой по высочайшему повелению Государя, щедро обеспеченной людьми, средствами и верой в могущество человеческой воли, столь часто становящейся предвестницей великих катастроф.

Боярин из дома УсʼВар — родственник Государя и владелец обширных южных земель, — случайно обнаружил спуск в один из подземелий Галлу-Дар. По правде сказать, Хонза не переставал дивиться вычурности названий знатных домов, в которых причудливо переплетались отголоски языков столь древних, что подлинный смысл слов едва ли был понятен носителям. Впрочем, находка одного из Галлу-Дар действительно оказалась делом случая. Куда вероятнее, что о спуске донесли крестьяне или охотники из приграничных селений. Но оные подробности со временем утратили всякое значение.

Существенным было другое: УсʼВар начал собирать людей ещё прежде, чем весть о находке успела достигнуть столицы: рудокопов, ратников, лекарей, картографов и, главное, толковых волетворцев.

Южные владения лежали слишком далеко от столицы, и государевы чиновники попросту не успели прибыть вовремя. Пока надзиратели, писцы и казённые дознаватели тряслись в повозках по разбитым дорогам, УсʼВар получил краткую грамоту с государевой печатью, при том достаточно расплывчатую, чтобы толковать её в собственную пользу, и вместе с тем вполне законную, чтобы начать спуск и освоение найденных глубин.

И они начали.

Отряд УсʼВара продвигался стройной, растянутой цепью, напоминая Хонзе первопроходцев, углублявшихся в непроходимые джунгли Нового Света. Люди шли широким строем, стараясь удерживать под наблюдением окружающее пространство, расчищать путь и не позволить неведомому приблизиться незамеченным.

Впереди двигались ратники с топорами и саблями, прорубая сплетения живых лиан, преграждавших дорогу. Следом — стрелки. Далее тянулись рудокопы, лекари и картографы; ближе к середине ехал боярин в окружении малочисленных волетворцев.

Галлу-Дар оказался совсем не тем, чем Хонза себе представлял: с каменными туннелями и безжизненными недрами. Отнюдь. Хотя солнца здесь не было и быть не могло, Галлу-Дар всё же был наполнен рассеянным теплом и странным светом, столь необычным, что Хонза не находил ни слов, ни земных сравнений, способных его описать.

Светилась трава под ногами. Светились грибы, разросшиеся по стенам и сводам причудливыми колониями. В воздухе мерцали споры, подобные крошечным искрам, а между чёрно-зелёными плетями лиан серебрилась паутина неизвестных насекомых, натянутая густыми влажными нитями.

Одними зарослями Галлу-Дар не исчерпывался. В его недрах обитали существа, неведомые поверхности. На второй день экспедиция столкнулась с первыми представителями местной фауны. Это были твари величиной с крупную собаку: бледные, с гибкими телами, покрытыми клочками выцветшей шерсти. Твари нападали на людей сбоку, смыкая свои капканы-челюсти и дробя кости с пугающей лёгкостью.

В дальнейших глубинах встречались твари, напоминавшие гигантских мокриц, укрытых хитиновыми панцирями. Были и другие, выдававшие своё присутствие пронзительным писком, раздававшимся за мгновение до броска. Последние метили прямо в лицо, впиваясь в кожу тонкими крючковатыми конечностями.

Совсем скоро Хонза понял, насколько безрассудным было всё их предприятие. Да, они вошли сюда как завоеватели, с оружием и огнём. Но в действительности просто ступили в раскрытую пасть хищника.

Когда людей в экспедиции заметно поубавилось, в отряде начал назревать бунт. Смерть, сперва казавшаяся несчастной случайностью, теперь неотступно следовала рядом с ними, словно сделалась полноправным спутником похода. Люди были измотаны до предела: бессонницей, непрекращающимся страхом, влажной духотой Галлу-Дар и гнетущим ощущением чужой жизни, неотрывно наблюдавшей за ними из зарослей.

Но УсʼВар оставался непреклонен.

— Мы не отступим! — лаял он, брызжа слюной. — Мы воздвигнем подземную крепость и сделаем этот Галлу-Дар нашим! Во славу Истока!

Однако за этой показной твёрдостью всё явственнее проступало слепое упрямство, рождённое невозможностью отступить.

Когда споры были готовы перерасти в открытое неповиновение, в лагерь проник альв, каким-то непостижимым образом миновав дозорных и частокол временных укреплений.

Высокий, неестественно худой и нагой, с бледной кожей болезненного серо-пепельного оттенка. Длинные спутанные волосы, покрытые грязью и слизью, спадали ниже его пояса. Но прежде всего взгляд приковывали руки существа. Вернее — когти. Огромные, чёрные и изогнутые, они касались земли и при каждом движении постукивали друг о друга, словно наточенные ножи.

Люди, завидев гостя, мгновенно схватились за оружие.

— Взять тварь! Загнать в клетку!

И именно тогда Хонза — сам ещё не понимая до конца, что заставило его вмешаться, — шагнул вперёд. Рискуя собственной жизнью, он добился права приблизиться к существу без оружия. Предельно спокойно, демонстрируя раскрытые ладони, Хонза первым заговорил с пришельцем.