Ольга Гутарёва Пятая башня

Здесь нам предстоит распрощаться со скоморохами: они двинутся своей, относительно безопасной тропой вдоль края топи, а мы — своей, прямо в сердце кошмара.

Поэтому и пришлось отдать Сивку. Впереди ждало, в лучшем случае, три дня по Червлёным Болотам: топь, кочки, вода по колено, а то и по пояс. Потом спуск в пещеры и потаённую сокровищницу альвов. Кобылка просто бы погибла по дороге: либо утонула, либо стала добычей местной твари.

Понимаю всё это головой, но сердце щемит так, будто из меня выдирают живой кусок.

— Повезло, — говорит Хонза, подходя ближе. — Быстро управились.

Он смотрит на меня искоса, будто проверяет, не передумаю ли я в последний момент и не устрою ли драматичный побег за лошадью. Киваю, продолжая смотреть вслед удаляющемуся заду Сивки. Потом в ожидании кошусь на Овода.

Мы с вражбитом не смотрим друг на друга с того самого дня, когда он на меня огрызнулся. И не разговариваем тоже. Хотя поговорить явно стоит. Вот только попробуй ещё найди момент, когда рядом не торчит кто-нибудь лишний. То Хонза, то Ярмола, то половина бродячего цирка, то, как назло, Векша.

Причём Векша, кажется, каким-то чутьём альва улавливает, когда я пытаюсь поймать взгляд Овода. И немедленно начинает требовать моего внимания с утроенной силой. Чисто из принципа. Или потому что ему нравится наблюдать, как я делаю вид, будто меня это не нервирует.

Хотя, возможно, это проявлялись мои собственные загоны, зародившиеся после вчерашней ночи. Не могу определиться: виной тому смущение за распутство, или боязнь выдать языком тела желание это самое распутство продолжить?

Но времени на внутренние кризисы нет вовсе.

Всё утро ушло на пленного волетворца. Его отвели подальше от скоморохов, развязали и велели топать до города пешком. Векша, конечно, предложил оставить его связанным где-нибудь в лесу, но Ярмола настоял, чтобы мы дали ему уйти самому.

Один смерил нас бешеным взглядом, мысленно проклиная до кровавого поноса, и побрёл прочь. Ехать на предоставленном муле он высокомерно отказался.

Пока Один доберётся до города, пока соберёт людей, чтобы гнаться за нами, мы уже будем минимум в дне пути. К тому же вряд ли Одному вообще придёт в голову, что мы полезем через Червлёные Болота. А если и придёт — ну, удачи ему. Пусть попробует нас догнать и не сгинуть от тоски, грязи или местной фауны.

Скоморохи вообще обещали нестись вон так, что колёса сотрутся раньше, чем они остановятся. И почему-то мне в это верилось абсолютно безоговорочно. Было в этих людях что-то очень убедительное.

К вечеру мы добрались до переправы, и там-то меня и настигла очередная личная трагедия. Сивку купили быстро. Я так долго и жалобно с ней прощалась, что даже покупатель начал смотреть на меня с сочувствием. Сивка, кажется, тоже.

Векша всё это время стоял рядом и косился на происходящее с выражением глубочайшего внутреннего осуждения. Комментировать не стал. Видимо, из уважения к моему горю. Но по взгляду читалось совершенно отчётливо: «Это же лошадь. Ты чего сейчас страдаешь так, будто вас венчали?»

Попрощавшись с Сивкой, мы, наконец, возвращаемся к скоморохам. Те уже вовсю устраивают представление для местных.

Поселение на болотах выглядит как макет, собранный из жутких сказок и пьяных баек. Низкие деревянные дома стоят на кривых сваях прямо над чёрной водой, вспыхивающей редкими отражениями костров и фонарей. Между ними тянутся шаткие мостки, влажные от тумана и болотной сырости. Из камышей доносятся жуткие шорохи и звуки. Над всем этим висит густой туман, пропахший дымом, сыростью и рыбой.

Скоморохи носятся в свете костров, как всегда яркие и шумные, будто стая буйных лесных духов. Детишки, заметив нас, тут же облепляют со всех сторон и торжественно вручают какие-то самодельные маски. Видимо, это их прощальный подарок.

Мне достаётся деревянная козья морда с маленькими рожками и хитро вырезанной улыбкой. В целом даже симпатичная, если не учитывать, что в ней абсолютно ничего не видно. С учётом темноты и местных мостков это и вовсе смахивает на полноценную попытку убить меня через бытовую неосторожность. Но дети смотрят так выжидающе, что приходится благодарно улыбнуться и надеть маску на себя.

Представление постепенно заканчивается, и всё, как обычно, перетекает в привычный хаос: еда, выпивка, музыка, пляски и смех. И вот вроде бы всё прекрасно, но этот бесконечный праздник начинает меня утомлять до мозга костей. Понимаю, что если не выберусь из этой толпы сейчас, то начну кусаться. Поэтому просто разворачиваюсь и иду искать Овода.

Вражбита нахожу случайно и из-за этого пугаюсь не на шутку. На нём жуткая чёрная маска козла, в которой он был в нашу первую встречу.

В голове оживают воспоминания, пробуждая по коже мурашки.

— Жуть… — роняю.

Овод явно не ожидал, что я его перехвачу. Как-то странно молчит, уставившись на меня. Из-за темноты не вижу его взгляда.

— Теперь мы с тобой на равных, — пытаясь как-то скрасить тягостное молчание, указываю пальцем на свою маску.

— Я бы так не сказал, — отвечает он глухо и, помолчав, добавляет: — У меня всё-таки побольше.

— Ну да, ну да. Слушай, я хотела с тобой поговорить.

Овод ставит руки на пояс, будто уже заранее уставая от предстоящего разговора. Плечи его немного сгорблены, голос кажется вымотанным.

— Ну говори, — выдыхает.

— Почему ты на меня злишься?

— Я не злюсь.

— Ну, знаешь, ты и до этого был не очень-то разговорчив, но последние дни просто… серьёзно, что не так?

Овод выдыхает через нос.

— Что тебе наобещал Векша? — спрашивает.

— При чём тут он?

— Неважно.

Вражбит пытается меня обойти, но я переступаю дорогу.

— Нет уж, закончи, раз начал! — начинаю злиться.

— Ты хотела забрать у меня то, что хотел украсть Векша. Он тебя подговорил?

Молчу, осмысляя услышанное.

— Рехнулся? Нет! Я просто спросила, просто… неужели ты думаешь, я буду у тебя воровать?!

— Раз ты выбрала быть с ним, то да. Теперь я имею право так думать.

— Нет, не имеешь! А с Векшей я просто… просто время провожу, чтобы не скучно было. И уж будем честны. Если бы Векша хотел у тебя что-то украсть, он бы это уже сто раз сделал.

Последние слова тычут ему не в бровь, а в глаз. Понимаю это по тому, как вражбит набирает в грудь воздух. Сейчас дыхнёт в меня огнём. Три, два, один.

— Ну раз ты выбрала проводить его с ним, а не со мной, так и ступай к нему и оставь меня в покое.

Чувствую, что нас с ним выносит в кювет. И в этот момент я наконец всё понимаю. Хотя, конечно, догадывалась, но верить в это до конца было бы как-то самоуверенно, не убедившись наверняка.

— Ты ведь сам вёл себя так… Сам говорил, чтобы я к тебе не лезла. Со всем этим.

— Говорил, — признаётся нехотя, и я вдруг чувствую, как ему тяжело.

Он сам себя за это винит. Разрывается между тем, что считал правильным, и тем, чего на самом деле хотел.

Начинаю чувствовать себя ещё более отвратительно, чем когда прощалась с Сивкой.

— Я не думала, что ты… что ты хочешь, ну…

Овод молчит, но его маска с шерстью на плечах делает его выше и грознее.

— Что бы ты там ни думала, в любом случае — Векша не самый умный выбор. Ему нельзя доверять.

— Кто сказал, что я ему верю? Мы просто… весело проводим время.

— С тем, с кем весело проводишь время, потом тяжело справиться.

— Почему же сразу «справиться»? Мы не первый день все вместе, эм… держимся. Векша много чего хорошего сделал.

Кажется, Овод решает надо мной сжалиться. Опускает руки, голос его становится не таким острым:

— Ты ведь и сама чувствуешь, что с ним что-то не так.

Отвожу взгляд, смотрю на пляшущие на стене тени. Всем своим видом признаю, что слова Овода не беспочвенны. Да, тревога есть, но во мне она переплетается со столькими другими нитями чувств, что и не разобрать толком. Но вот Овод выдёргивает одну из общего пучка и тычет мне ей в нос, как недотёпистому ребёнку.

— Да, он… чуточку своеобразный, но…

Умолкаю. Не хочется делиться прошлым Векши без его позволения. Если его хозяин знал, что Векша полукровок, то мало ли, что он заставлял его делать, кроме как «скрещиваться» в своё удовольствие. Если бы Векше было всё в удовольствие, он бы не сбежал и не прибился к разбойникам, ведь так?

— Он тебя не подговаривал, — брезгливо бросает Овод. — Ты его сама полюбила.

Вспыхиваю, будто вражбит сказал, что я заразилась какой-то мерзкой болячкой.

— Мы просто забавляемся! — протестую, сама не зная, зачем. — Пока до Галлу-Дар не дойдём!

— Если долго врать, можно начать в это верить, но от этого ложь не станет правдой. Послушай. Мне жаль, что ты оказалась во всё это втянутой. Но раз ты собралась идти с нами со всеми дальше… не расставляй себе капканы на будущее.

— Значит, будешь теперь меня ненавидеть? — уточняю.

— Я не ненавижу. Просто мне нечего больше сказать. Это всё, что ты хотела?

— Наверное, да… не знаю.

Овод не двигается, над чем-то размышляя и согнув одну руку в бок. Потом устало хлопает меня второй один раз по предплечью, несильно, но достаточно, чтобы подытожить этим нашу беседу. Нечто среднее между подбадриванием, сожалением и: «Если будет совсем хреново, приходи, и я скажу – я ведь говорил». Затем огибает меня и устремляется по своим делам.

Хочу спросить, куда он, но поспешно закусываю губу. Вспоминаю, как увязалась один раз за ним, когда он хотел просто справить нужду, поэтому заставляю себя сдержаться. Пора бы переставать лезть к нему без причины. Ему это явно радости не доставляет. Нужно всё-таки соблюдать приличия.

Возвращаюсь на улицу, к тёплому свету костров и пьяному, заливистому веселью толпы. В гуще людей прятаться всё-таки надёжнее, чем в пустоте.

Смотрю на ближайший костёр и невольно вспоминаю свою первую ночь в этом мире. Без того первобытного ужаса, правда. Видимо, психика решила, что лимит паники исчерпан. Но внутри всё равно мерзко тянет, как старая травма на погоду.

— О чём думаешь? — голос Векша где-то за спиной.

— Господи, хватит так подкрадываться! У меня и без тебя нервная система на соплях…

Оборачиваюсь, пытаясь разглядеть его через прорези маски. На нём тоже деревянная маска: то ли оскаленная волчья морда, то ли хитрая лисья. В пляшущем свете костра не разобрать, но выглядит, конечно, пугающе эффектно.

Руки его сцеплены за спиной, сам он наклоняется ближе, чтобы я услышала его тихий голос сквозь весь этот гвалт.

— Тебя уже раз сто можно было убить. Ты вообще по сторонам не смотришь.

Ничего толком не видно. Но снимать маску почему-то совсем не хочется. За ней слишком удобно прятать всё, что сейчас написано у меня на лице.

— Как приятно знать, что ты так старательно просчитываешь варианты моей преждевременной кончины, — поправляю маску. — Прямо душу греет.

В голове мелькает: а ведь он мог слышать весь наш разговор с Оводом. Интересно, обиделся ли он на «своеобразного»? Или, наоборот, довольно ухмыльнулся, когда я в очередной раз подчеркнула, что мы друг другу ничего не должны и после Галлу-Дар он может с чистой совестью свалить в закат?

Нащупываю его руку и сжимаю ладонь.

— Что-то тоскливо. Пошли, что ли, потанцуем?

Векша сжимает мою руку в ответ, будто только этого предложения и ждал.

— Я, пожалуй… — он тянет меня за собой, свободной рукой обнимая за спину с издевательски галантным видом. — Покажу себя в чём-то действительно стоящем.

Сначала просто идём рядом. Его ладонь спокойно лежит у меня на пояснице, но спустя несколько метров что-то меняется. Векша ускоряется, и его пальцы на моей талии сжимаются крепче. Ещё пара шагов, и мы ныряем в самую гущу толпы.

Вокруг творится неразбериха. Кто-то громко, фальшиво и абсолютно счастливо орёт песню. В воздухе смешиваются запахи жареного мяса, пива и дыма, да так густо, что начинает кружиться голова. Возле стены целуется парочка, вообще не замечая никого вокруг. Чужие руки то и дело цепляются за меня, желая увлечь в хоровод.

Толпа давит со всех сторон, обжигает шумом, но Векша вдруг срывается на бег. Его пальцы до ноющей боли сжимают мою ладонь, и вот я несусь следом, едва успевая переставлять ноги. Юбка путается, волосы выбиваются из-под маски. Всё вокруг превращается в сплошной вихрь света, огня, криков и смеха.

На бегу срываю с лица маску. Лента рвётся, холодный воздух обжигает пылающие щёки. Начинаю громко смеяться.

Векша оборачивается на мой смех, и я тянусь к нему и срываю маску теперь с него.

В отблесках далёких костров он выглядит совершенно растерянным. Глаза распахиваются шире, брови взлетают вверх. На короткий миг его лицо становится беспомощным, совсем мальчишеским, словно только сейчас он понимает, как слепо нёсся всё это время под деревянным намордником, не видя толком ни дороги, ни себя самого.

Волосы его липнут ко лбу и вискам, кожа блестит от пота. А затем морок рассеивается, и уголки его губ тянутся вверх в открытой, светлой улыбке.

Улыбаюсь в ответ:

— Теперь ты хотя бы видишь, куда бежать.

***

Хонза шагал быстро, да так быстро, что это можно было назвать вынужденной уступкой обстоятельствам, которые, как назло, всегда выбирали себе в проводники самых пьяных свидетелей.

В руках Хонза сжимал самопал с тлеющим фитилём.

Впереди мотался мужик с тусклым масляным фонарём: он размахивал им с пылом пророка апокалипсиса, беспрестанно цепляясь сапогами за кочки и едва удерживая равновесие.

— Там, там! Упырь девку терзает! — сипел пьяный, размахивая свободной рукой, словно дирижируя собственным ужасом. — Господи, страшно-то как, брат! Когти у него! Сам видел! Когти! Глазища!

Хонза не ответил, размышляя, сколько времени займёт у Ярмолы отыскать и привести на выручку Овода.

Но чем ближе они подходили к дальнему сенному складу, тем отчётливее становились звуки. Вернее, женские стоны, прерывистые и жалобные.

Хонза остановился.

Пьяный сделал ещё пару неверных шагов, затем обернулся, поднял фонарь и бесцеремонно засветил Хонзе прямо в лицо, щурясь с обидчивым недоумением.

— Ну? Чего стал? Сам же слышишь — спасать надо!

Хонза глянул на мужика с выражением утомлённого понимания, с каким обычно он в своё время смотрел на подмастерьев, внезапно осознавших очевидное.

— Боюсь, девушка едва ли будет нам признательна, если мы сейчас вмешаемся.

Мужик моргнул. Пьяная мутность в его глазах начала понемногу рассеиваться.

Из сарая вновь донёсся женский стон:

— Да! Векша, да! Ещё!..

Следом послышался знакомый мужской голос, явно довольный собой. Что, собственно, неудивительно. Редко его так настойчиво просили продолжать. Чаще — немедленно прекратить.

Слова разобрать было невозможно, да и, признаться, Хонза к этому особенно не стремился.

Пьяный хлопнул себя по лбу.

— Ой-ёй! — даже в жёлтом свете фонаря было видно, как лицо его пошло густыми багровыми пятнами. — М-да! Это я, выходит… обосрался.

Он неловко поскрёб затылок, опустил фонарь и попятился на шаг.

— Ну, тогда, не наше, стало быть, дело? Я-то думал — упырь… А тут, вон оно как.

Хонза затушил фитиль самопала.

— Да. Полагаю, с этим упырём она управится без нашей помощи.

Пьяный закивал с поспешностью пристыжённого ребёнка, и оба они двинулись обратно.

***

Ярмола нёсся в темноте, не разбирая дороги. Шапка его съехала набок, сапоги вязли в раскисшей земле, однако он и не помышлял замедлить бег.

— Там он! — крикнул кто-то из скоморохов, указывая рукою в сторону дальних построек. — Спор разрешает, хе-хе!

Ярмола не стал расспрашивать лишнего. Единственная мысль билась у него в голове: успеть прежде, чем упырь доберётся и до Хонзы!

Дверь сарая стояла приотворённой. Ярмола толкнул её плечом и ввалился внутрь, тяжело переводя дух. И тотчас застыл, словно поражённый громом.

На разбросанных попонах и свежем сене, озарённое зыбким светом единственной масляной лампы, лежало существо, в коем человеческое смешалось со звериным столь противоестественно, что взгляд Ярмолы не сразу сумел объять увиденное.

Тело, распаханное шрамами, — крепкое, мужское, с широкою грудью и сильными руками, — покрывала густая тёмная поросль; вместо же человеческого лица возвышалась чёрная козлиная морда с тяжёлыми загнутыми рогами.

Существо лежало навзничь и прерывисто дышало. Поверх существа сидела скоморошья девушка. Рубаха её была задрана, бёдра обнажены. Одною рукою она упиралась зверю в грудь, другою сжимала собственную под смятой тканью, горестно постанывая.

Ярмола не успел сотворить обережного знака. Девица обернулась через плечо, слегка замедлив мерные движения. Щёки её пылали жаром, губы были полуоткрыты; затуманенный взор блуждал, словно она ещё не вполне возвратилась из сладостного забытья.

— Ярмола? — донёсся снизу знакомый голос.

Полузверь приподнялся на локте и сорвал с себя козлиную голову. Под маской оказался Овод. Тяжело дышащий, с влажными волосами, липнущими к вискам и лбу.

— Какого хрена ты здесь забыл?..

Ярмола раскрыл рот, однако язык его прирос к нёбу. Позади раздался скрежет засова. Обернувшись, Ярмола столкнулся лицом к лицу с другою девицею. Высокая и гибкая, она стояла в полумраке, не скрывая коварной улыбки.

— Присоединяйся, волетворец, — она провела рукою вниз, зацепившись пальцами за его пояс. — Тут у нас спор вышел. Всё не можем решить. Быть может, ты рассудишь? А то друг твой один никак не управится.

Девица, сидевшая на Оводе, задвигалась горячее; засмеялась, будто появление Ярмолы сильнее её распалило.

Ярмола издал сдавленный вскрик полного смятения, замирая, как зверёк, угодивший в силок. Девица с неотвратимой смелостью ухватила его меж ног.

***

Взвивались вихри синего пламени. Крутились, выли, рвали воздух раскалёнными крыльями. В сердце бури, где всё сливалось в ослепительный, нестерпимый свет, полыхали языки цвета глубокой зимней синевы. Белые искры, точно стаи обезумевших птиц, метались, вспыхивали и гасли, оставляя следы жгучего серебра.

Векша кричал. Пламя глодало его до кости голодным зверем. Оно текло по груди, плавило кожу, обнажая красное, дымящееся мясо. Но Векша не пытался вырваться. Он сидел на коленях, утопая в страшной, освобождённой силе, прорастающей сквозь него из грудной клетки.

Это был его гнев. Выношенный годами, выстраданный, как дитя в утробе. Он вырвался, обернулся синим пожаром, и уже не Векша горел во вражбицком пламени — само пламя жило из него.

— Векша! Векша, проснись, это всего лишь сон! — запах её крови, вкус слёз.

— По душе ли тебе это имя? — голос Хозяина смялся под рёвом пламени.

Разливайся, гнев. Иди палом, пожирай всё гнилое, всё червивое, всё, что ползало и пресмыкалось в тени. Пой, гнев, заглушая ветер. Ничто тебя не удержит. Ни люди, ни боги, ни сама смерть.

— Имя… — с опалённых губ Векши сорвался хрип.

Что ему теперь этот мир? Что леса, реки, пашни и людские голоса, когда утратил он самое дорогое?

— Имя мне…

Пожри всё, Гнев. Пусть мир осыплется без памяти и без будущего.

— Векша!

Всё оборвалось.

Векша рванулся вверх, как от удара ножом под рёбра. Распахнул глаза. Он слышал голос Тани, далёкий и тревожный, но не понимал, где находится. Глаза его, глаза альва, видели перед собой пространство: мышей в сене, чёрные вертикали стен и столбов, пятна соломы и пар от дыхания.

Всего лишь сон. Удушливый и липкий, как болотная тина.

Проклятье! Он стал обращаться слишком часто. Это плохо. Очень плохо.

Векша почуял запах крови. Её крови.

Они лежали, глубоко зарывшись в сено, в тесных объятиях друг друга, накрытые и укутанные толстым слоем соломы и одежд. Привстав на локте, Таня гладила его по мокрым от пота волосам, целовала шею, плечи, тихо и настойчиво пытаясь выманить его из того страшного огня. На её боку, где задралась тонкая рубаха, алели глубокие, рваные следы когтей.

Он ранил её во сне.

— Я не хотел…

Векша припал к ней, обхватил руками, прижался лицом к её груди, живому жару тела, и принялся повторять, задыхаясь, словно в бреду:

— Я не хотел… не хотел. Таня.

Таня гладила его по голове, перебирая влажные пряди, прилипшие ко лбу.

— Знаю, — шептала она спокойно. — Всё хорошо. Я знаю.

Но Векше всё сильнее чудится запах её крови, шипящей во вражбицким огне. И Векша зажмурился, в слепой надежде спрятаться от того, что рвалось изнутри.

Пусть пережитое останется за гранью ночи. Пусть смолкнут реки пламени. Пусть полощутся на ветру государевы стяги. И пусть люди пашут землю, растят детей и встречают рассвет.

Спи, Гнев. Не рви наложенных цепей.