Ольга Гутарёва Пятая башня

Твари сталкивались, визжали, карабкались друг на друга, тщась достать добычу, засевшую на дереве.

— Жница Божья! — обронил один из молодых охотников.

Бородатый натянул тетиву до уха.

— Не стрелять, — приказал Один, тяжело дыша и не сводя глаз со стаи.

— Что это за погань?!

— Не знаю.

Охотники опалили себя обережными знаками.

— Провалиться мне, мать честная!

— Лучше без этого, — Один не выдержал и сделал долгий глоток маковой настойки из фляги, приготовленной для него Ярмолой. — Кто-нибудь из ваших может прийти на помощь?

Бородатый вытер усы рукавом.

— А хоть и придёт, что толку-то?

Лунь встряхнул крыльями и тревожно кикнул.

Один быстро и без лишних подробностей объяснил, с чем они, скорее всего, имели несчастье столкнуться. Парни не выдержали и пустили стрелы. Наконечники вошли под лопатки двум ближайшим тварям. Чудища только замотали головами. Вместо крови из ран потекла белёсая муть.

Парни заметно приуныли.

Вскоре твари успокоились. Одна за другой они легли на брюхо, окружив дуб широким кольцом. Изредка кто-нибудь из них вскидывал голову, облизывал морду жирным, чёрным языком.

Ждали, страхолюдины. Ждали, когда люди сами свалятся вниз, точно созревшие, готовые к поживе плоды.

Старший охотник угрюмо простонал, растирая ладонью кудлатую бороду:

— Да что ж это такое творится на нашей земле, мать её раз так?! То слухи про змея трёхглавого ползут, то какие-то боярские люди по чащобам рыщут, точно леший им в душу нагадил! А теперь ещё и эта погань под деревом залегла. О, Жница Божья, до чего мы дожили?

Бородатый сплюнул вниз, прямо на голову ближайшей твари. Та даже не шелохнулась.

Один сидел, прижавшись лбом к согнутым коленям. Слабость и жар мешали мыслить здраво. Но услышав последние слова, Один с усилием поднял голову, поморщившись от боли.

— Какие ещё «боярские люди»?

— Да кто их разберёт. Не наши, пришлые. Знамёна у них зелёные, а на каждом — чёрный медведь на дыбах, зубы скалит. Два дня назад видели их на большаке. Шли к северу. Кольчуги, шеломы с налобниками, оружия — не оберёшься. Людей не трогали, ни единой курицы не взяли, да только…

— Зелёные с медведем, — вторил Один, вставая.

— Мы тут каждую тень на дороге замечаем. А уж таких гостей и подавно. Поговаривают, будто какой-то богатый человек, из дальних краёв, затеял паломничество по местам, где некогда Пророк Ила странствовал в последние годы перед своим исчезновением. Вот и идут они якобы на богомолье, только уж больно грозно идут. Слишком много железа на себе тащат для простых богомольцев.

— Гра’Морна.

— Чего-чего?

Одна из тварей внизу подняла голову и разинула пасть, скаля зубы в ехидной усмешке.

— Сколько у вас стрел? — спросил Один.

— Ну, если таких, что этих возьмут… штук восемь.

— Давайте сюда самые тяжёлые.

Один намотал на наконечники трёх тяжёлых стрел полоски ткани. Прочертил знак. Вспыхнуло холодное синее пламя, сразу впитавшееся в ткань без всякого горючего.

Молодой охотник осторожно натянул тетиву, стараясь не подпалить её горящей стрелой, и выстрелил. Стрела вонзилась твари прямо в глаз. Тварь пронзительно взвыла и заметалась, бешено тряся головой, разбрасывая вокруг белёсую муть. Охотник выстрелил снова; следующая стрела вошла в хребет у основания черепа.

На лабазе все замерли, затаив дыхание.

Тварь носилась кругами, мотая головой. Синий огонь внутри черепа не угасал, прожигая мозг. Постепенно движения твари становились всё слабее: она начала спотыкаться, валиться на передние лапы, подниматься и снова падать. Наконец, тварь рухнула на бок. Обезвреженная, но ещё живая.

— Столько, сколько сможете, — шмыгнул носом Один, поджигая синим пламенем следующую стрелу. — Один я не справлюсь.

Твари оказались слишком вёрткими: стоило одной получить стрелу в глаз, как остальные начали носиться под деревом, рыча и прыгая в стороны, не давая прицелиться.

Таким способом удалось уложить трёх из шести. Когда взялись за четвёртую, тяжёлые стрелы кончились. Пока оставшимися стрелами охотники ранили тварям зрение, Один отошёл. Сбросил с себя плащ и глубоко вдохнул, сдерживая скулёж. Собравшись с силами, Один прочертил на своей шее усиливающий знак.

— Похоже, они охотятся на меня, — произнёс Один, разматывая с пояса плотницкий топор и бросая его на землю. — Значит, меня и получат.

— Э, парень, сдурел?! Не пустим, и не думай даже!

Один сосредоточился. На мгновение в глазах его потемнело.

— Не станет меня, и на моё место придут другие. Но пока я жив, то не позволю убийцам Девяти так легко уйти.

Связь с лунем натянулась и окрепла, словно тугая жила. Птица воинственно вскрикнула и камнем сорвалась вниз. Заметалась между тварями, касаясь их морд крыльями, дразня и уводя за собой. Пасти с сухим клацаньем смыкались в опасной близости, но воля Одного раз за разом выдёргивала луня из-под удара.

Твари сбились в кучу, разворачиваясь вслед за птицей, спинами к дереву. Один ухватился за верёвку, привязанную к столбу лабаза, и сорвался вниз.

Полёт. Удар об землю.

Сапоги Одного с влажным шлепком ушли в грязь.

***

Овод смотрел, как плот лениво отплывает от берега. Несколько массивных брёвен, стянутых верёвками и покрытых потрескавшейся смолой, понуро качались на воде, пока переправщик упирался шестом в вязкое илистое дно.

— Остаётся только вперёд, — подытожил Хонза.

Они ещё раз проверили вещи, заранее распределённые, чтобы каждому досталось по силам.

Векша и Таня держались вместе, хотя полукровок выглядел так, будто между ними пролегла непримиримая вражда. Таня, похоже, участвовать в этой вражде не собиралась: болезненно бледная, неловко сутулящаяся, она то и дело бросала на Векшу виноватые взгляды. Несколько раз девушка порывалась что-то сказать, но каждый раз осекалась, наталкиваясь на его показное безразличие.

Мысленно Овод аплодировал стоя. Чем же Таня так умудрилась задеть полукровка, для которого тарелка в лицо обычно считалась формой вежливого одобрения?

Векша выстроил между собой и Таней настоящую крепостную стену. Отвечал скупо, упорно смотрел куда угодно, только не на Таню. А если всё-таки смотрел, то взгляд его делался настолько зловещим, что Оводу начинало казаться, что пришла пора, как-никак, ему вмешаться.

Овод попытался добиться объяснений от Ярмолы, однако тот лишь покачал головой. Впрочем, и сам волетворец выглядел потерянным в собственных мыслях. Ещё до того, как они переправились через реку, Ярмола разыскал Овода и попытался повиниться за случившееся ночью.

Когда Овод ушёл разбираться с упырём, Ярмолу отвлекли скоморошьи девки. Бесхитростный волетворец настолько их увлёк, что об Оводе они забыли напрочь.

Овод уже не знал, как воспринимать оную данность: даже Ярмола умудрился увести у него сразу двоих. Это был уже не просто удар ниже пояса — это была настоящая божественная кара. Впрочем, поразмыслив, Овод решил, что Ярмоле, пожалуй, умелая ласка и впрямь была нужнее. Если монастырь волетворцев за все годы так и не сумел объяснить ему основы женской природы, то кому, как не двум скоморошьим девкам, было этим заняться?

— Я… я не хотел, честное слово! Оно как-то само, — тараторил Ярмола, упорно избегая взгляда Овода и нервно теребя пальцы у груди. — Я даже сопротивляться не смог! Они… я и подумать не мог, что они так умеют. По-хитрому. Я просто растерялся совсем.

— Ну что ж. Рад, что хоть ты… повеселился как следует.

— О, как же стыдно!

— Не переживай. Я не первый раз с женщиной спал и, надеюсь, не последний. Так что обиды не держу.

Ярмола покраснел ещё сильнее, хотя, казалось, дальше было некуда.

— Нет, я не… просто было бы лучше, если бы ты остался и…

Волетворец запнулся, окончательно запутавшись в собственных словах. Испуганно вскинул глаза на Овода.

— Нет, не так! — Ярмола замотал головой и замахал руками. — Ты только не подумай ничего такого!

— И что же, по-твоему, я должен был подумать?

Глаза у парня расширились, будто он узрел перед собой разверзшуюся бездну. Волетворец схватился за голову и, не сказав больше ни слова, бросился прочь.

Ярмолу искали до самого отплытия, пока он прятался ото всех в часовенке.

— Возьми себя в руки, — велел ему Овод перед тем, как забраться на плот, крепко сжав за плечо. — Веселье закончилось. Дальше начинается опасный путь. Сейчас всем нужно думать только о деле. Ну?

Хонза, как всегда, выглядел сонным и беззаботным, без всяких на то причин веря в светлое будущее. К нему у Овода вопросов не было. Хотя бы к нему!

Овод злился. В Червлёных Болотах любая потеря самообладания могла стоить жизни, а у них всех в головах творилась хрен знает какая каша!

На Червлёных Болотах сходились два мира. Из невидимых трещин в земле поднималось влажное, пряное дыхание подземных пещер. Сверху, сквозь перекрученные кроны, просачивался сырой, пробирающий до костей холод северных болот. Два противоположных начала сталкивались, рождая туман, в котором кружили светящиеся споры.

Густая тёмно-багровая вода под ногами, похожая на венозную кровь, смешанную с ржавчиной и подземным ядом. Над ней клубился медный пар. Из кровавой глубины, напоминая кости замученных великанов, торчали кривые деревья с бледно-серой, мраморной корой. Стволы изгибались в изувеченных позах; массивные узловатые корни выступали из воды, точно пальцы утопленников, и всё вокруг жирно оплетали дикий хмель и плети болотного вьюна.

Повсюду звучали сонмы чёрно-красных лягушек. Среди плетей скользили змеи. В тёмных заводях шевелились саламандры с тлеющими спинами.

Овод шёл первым, прощупывая берёзовым шестом землю. Следом двигались Векша и Таня. Кажется, между ними вспыхнула очередная ссора. За ними брёл Ярмола. Волетворец то и дело оглядывался на Хонзу, спотыкался и молился всякий раз, когда нога его уходила в болотную жижу.

— Красиво, — сказала Таня чуть громче, решив больше не истязать себя общением с Векшей и обращаясь ко всем сразу. — Но, если честно… страшно.

— Неправильное место, — неуверенно начал Ярмола, но быстро поправился: — Хотя, признаюсь, кое-что из здешних растений напоминает мне те, что я видел в государевых садах.

— Ещё бы, — отозвался Векша. — Галлу-Дар здесь ближе всего к земле. Чувствую кругом проломы. Оттуда всё и лезет. Приспосабливается, цепляется за жизнь. Даже думать не хочу, во что превратились здешние звери.

Хонза замыкал шествие, подслеповато щурясь и оглядываясь в тыл.

Когда попадалась опасная топь, Векша ложился на живот поверх елового лапника и связанных камышовых пучков. Бранясь, полукровок полз вперёд, протягивая за собой верёвку, пока остальные ждали на твёрдой земле.

Добравшись до относительно безопасного участка, Векша закреплял верёвку, после чего по одному подтягивал остальных.

— Ужас! — устало рассмеялась Таня на одном из привалов, убирая с брови Векши прилипший листок. — Какие мы грязные! Может, дальше вообще идти, не оборачиваясь? Местные твари должны принимать нас за своих.

Векша и глазом не повёл на её заботливый жест, удивительным образом сочетая в своём облике уязвлённую после ссоры гордость с напряжённой сосредоточенностью человека, ловящего признаки опасности.

Постепенно разговоры оживились и не стихли даже после привала. Таня сравнивала местные переплетённые заросли с какими-то «лианами» из своего мира. Ярмола слушал её с восторженным вниманием, приоткрыв рот и сделавшись похожим на наивного пятилетнего ребёнка.

Овод уже собирался резко их одёрнуть — велеть идти тише и не болтать попусту, — но Векша его опередил:

— Помолчите, — бросил полукровок. — Слишком много шума. Мне не нравится это место. Здесь… слишком много того, чего я не знаю. Проклятье! Вражбит!

Из чёрно-рыжей жижи под Оводом вырвалось несколько мясистых отростков, покрытых загнутыми шипами. Они с влажным хлёстом ударили вверх, обдавая всех брызгами и вонью гнилого мяса. Один отросток обвился вокруг ноги Овода выше колена, второй ударил в бедро, третий потянулся к груди, царапая кольчугу.

Овод выронил шест, рванулся назад. Успел выхватить топор и с размаху рубануть по ближайшему отростку. Лезвие глубоко вошло в упругую скользкую плоть.

Подскочивший Векша прочертил в воде вражбицкий знак. Отросток лопнул, разбрызгивая чёрный сок и обдавая обоих вонючей слякотью. Остальные отростки забились в судорогах, задымились и начали съёживаться.

Овод принялся рубить топором всё, что ещё продолжало шевелиться. Только убедившись, что тварь под ним окончательно сдохла, Овод нехотя огрызнулся:

— Я бы и сам справился.

— Даже не сомневаюсь, — смуро отозвался Векша, бросая взгляд на воду под ногами Тани.

Ночлег устроили на небольшом островке, где росли три старых дерева, намертво переплетённые друг с другом ветвями и корнями. Мощные корневища образовывали плотный неровный настил, сухой и приподнятый над водой примерно на локоть.

Обустраивались быстро. Срубили несколько размашистых ветвей и уложили поверх корней, выравнивая место для сна. Сверху расстелили плащи. Получилось тесное, но относительно удобное лежбище, укрытое со всех сторон стволами.

Огонь развели между корнями, в неглубокой ямке. Спать легли тесно, накрывшись войлоком и плащами.

За весь вечер Таня и Векша не обменялись ни словом. Похоже, Таня окончательно устала первой искать примирения и без конца пытаться вытянуть полукровка на разговор. Когда девушка улеглась вплотную к волетворцу, Векша отошёл, всем своим напряжённым видом выдавая раздражение.

— Первым дежурю я, — бросил он.

— Я же сказал, что я, — парировал Овод.

Какое-то время они упрямо мерили друг друга взглядами, но в итоге так и остались сидеть вдвоём.

Наконец, Оводу опостылело смотреть на кислую рожу полукровка, и он отвернулся от огня, уставившись в небо, пытаясь сквозь рваные просветы между ветвями разглядеть звёзды.

Но звёзд больше видно не было.

***

Дремлю, раскачиваясь между сном и действительностью.

В голове снова и снова прокручивается ссора с Векшей, произошедшая до переправы. Только теперь всё выглядит иначе, и внутри меня скребётся ощущение неправильности происходящего.

Вместо Векши, стоящего с навьюченными на него вещами за двоих, — Векша, сидящий напротив меня на старой карусели.

Карусель крутится.

— Где остальные? — удивлённо спрашиваю.

— Давай ты сейчас не будешь задавать лишних вопросов.

— Да что происходит? Разве мы не собрались пересекать реку?

От мерного вращения меня начинает мутить, но карусель не останавливается. Крутится быстрее и быстрее. Скрип металла становится невыносимым, отдаётся прямо в зубах.

Векша не сводит с меня глаз.

— Я передумал идти в Галлу-Дар. Слишком опасно.

— Ты передумал «что»? Постой. Так ты сейчас крадёшь вещи? Это ведь сумки Хонзы! Овод был прав. Ты чокнутый. Брось вещи, сейчас же! Тебе самому не стыдно? Да что на тебя нашло?! Красть у своих!

Векша дёргает головой вниз и в сторону, будто невидимая рука выкручивает ему шею.

— «Своих»? Они мне не «свои».

Карусель продолжает набирать ход. Морщусь, хватаюсь за сиденье, пытаясь не слететь. Мир вокруг превращается в размазанное серо-красное кольцо.

— Векша! Ты не можешь так поступить! Скажи, что случилось? Что-то ведь случилось? Всё ведь было хорошо!

Взгляд Векши мечется у меня за спиной.

— Эти болота и… Галлу-Дар. Я могу… Могу не справиться. Он не позволит. Нужно уходить. Нужно бежать. На край света, хочешь?

— Он? Кто он? Векша, ты, что, испугался Галлу-Дар? Но почему вдруг сейчас?

— Вечно ты упрямишься!

— Отпусти! С чего ты решил, что я стану помогать тебе воровать?!

Векша издаёт лающий невесёлый смех:

— Ты разве ещё не поняла? Потому что ты теперь моя.

Бок вдруг простреливает болью, и я прижимаю руку под рёбра. Чувствую влагу на одежде. Кровь.

Ошарашенно смотрю на собственные пальцы.

Я ранена?..

— Отпусти! — задыхаюсь от волнения. — Мне нужно в Галлу-Дар, в эту дурацкую сокровищницу! Мне нужно домой! Даже если… без тебя. Даже если ты сбежишь, как вор! Вали, понял? Колбаской катись, только вещи оставь!

Векша втягивает воздух, стиснув челюсти. Его рука вскидывается, точно для удара, но вдруг замирает на полпути. Он снова дёргает головой вниз-вбок. Голос его звучит жалобно, и от этого мне делается страшней, чем если бы он сорвался на крик:

— Если ради твоего спасения мне придётся скрутить тебя верёвками и каждодневно накладывать знаки подчинения — я это сделаю. Говори прямо: тебе слаще, когда я так с тобой поступаю?

— Только попробуй! — оглядываюсь, прикидывая, смогу ли спрыгнуть с карусели и не расшибиться. — Свою больную фантазию знаешь, куда себе засунь? Мерзкий! Мерзкий, кривой вонючка! А ещё ты… эм, дай-ка подумать.

Мне нужно сказать хоть что-нибудь, чтобы он остался. Чтобы помог дойти до Галлу-Дар и… просто не оставлял меня одну. Какое же отвратительное, эгоистичное желание! Но страх одиночества гораздо сильнее страха перед его пустым взглядом и бешенством, которое вечно норовит прорваться наружу.

Но что я могу предложить ему взамен?

Говорю, и язык мой заплетается:

— Я думала, что… Может, если повезёт, и там, в сокровищнице, найдётся способ вернуться, то ты мог бы пойти с нами. В другой мир. Там бы тебе не нужно было притворяться. Тебя никто не будет называть упырём. У нас там фриков хватает. Можно было говорить, что у тебя просто линзы или грим. Правда, тебе придётся оформить ОМС, но… Как тебе имя Вася Белкин? Да стой, погоди! Я говорю серьёзно. Хватит! Меня сейчас стошнит… прекрати!

Тянусь к нему, пытаясь остановить вращение, но вдруг понимаю: это не Векша раскручивает карусель.

Векша пытается её остановить.

И у него не выходит.

— Крови альвов во мне не хватит, чтобы спасти нас обоих.

— Тогда спасай себя.

— Не заставляй.

— Хватит, стой!

Пространство сливается в единый сине-белый вихрь. Грудь пронзает раскалённая боль.

— Я не хотел. Не хотел. Что же ты наделала?..

Опускаю взгляд. Напротив моего сердца расцветает багровый бутон. Кровь пропитывает ткань, расползаясь липкими, тёплыми лепестками.

Смотрю на рваную дыру между рёбер широко распахнутыми глазами, не веря, что способна видеть это взаправду.

Вокруг нас неистовствует пламя. Огромные столбы вражбицкого огня вздымаются со всех сторон, ревут, закручиваются в ослепительный вихрь. Жар обжигает лицо; воздух сминается, становясь непригодным для дыхания.

Последнее, что я успеваю увидеть перед собой, — чужого человека. Незнакомца с глазами чёрными, как омуты, в которых ничего не осталось.

Просыпаюсь с громким вдохом. В висках стучит, дышать трудно, будто мне в самом деле пронзили сердце.

Растерянно вожу взглядом перед собой.

— Что? Векша?..

— Таня? — голос Овода. — Таня, ты как?

Вдруг понимаю, что нахожусь вниз головой.

— Что происходит? — хнычу. — Векша меня всё-таки похитил? Постой, тебя он тоже похитил?

— Успокойся.

— Овод, помоги. Голова болит, не могу!

Беспомощно раскачиваюсь, словно туша на мясницком крюке. Накатывает паника. Кажется, ещё миг, и я сорвусь, свернув себе шею. А я даже не вижу, куда падать!

— Ядовитый туман, — снова голос Овода. — Мы им надышались и…

— Какой ещё туман? Где остальные?! Нет, только не говори, что… все живы? Скажи, пожалуйста, что все живы!

Боюсь услышать ответ. Проклинаю себя за то, что не согласилась сбежать вместе с Векшей. Может, он был прав, и существовали другие способы вернуться домой, без этого безумного пути через леса волшебной Амазонии?

— Не знаю, — Овод молчит и добавляет: — Кажется, нас растащила гирим-бар-альвум.

— Гиря-бум-чего?!

— Альволовка. Угораздило же нам на неё наткнуться. Видимо, она как-то проросла из Галлу-Дар и преобразилась. Теперь её яд распространяется на людей и животных с поверхности. Не только на альвов и… прочих подземных тварей. Мда, такого я не учёл. Но смотри, мы проснулись до восхода солнца. Значит, для нас яд не такой сильный.

Рядом что-то шевелится, и я испуганно взвизгиваю.

— Это я, — снова голос Овода.

Пытаюсь оглядеться, но вокруг сплошная тьма, будто в могилу заживо закопали. Со всех сторон лезут шорохи, хрипы и дикие крики птиц.

Комарьё успело искусать мне всё лицо и шею.

— Почему Векша ничего не почуял? — спрашиваю, пытаясь пошевелить связанными ногами. — Он ведь не спал. Или я что-то путаю?

— Наверное, его отравило первым. Кровь альва сыграла с ним дурную шутку. Эти болота переняли от себя часть подземелий. А некоторые обитатели подземелий приспособились… истреблять таких, как Векша.

— Истреблять?! Овод, чтоб тебя! Ты своими высказываниями не делаешь лучше!

— Я и не пытаюсь. Говорю, как есть.

— А ты попробуй говорить по-другому! Иначе я начну истерику! Всё. Начинаю. Ты доволен? Скажи, доволен?!

Воображение рисует страшную картину: бездыханное тело Векши лежит где-то в трясине, а огромная «альвовка» его со смаком догладывает. Только сапоги из страшной зубастой пасти и торчат. Или того хуже — Векшу разрывает на части мутировавший болотный крокодил.

— Господи! — взвываю, пугая комаров и болотных птиц в округе; даже лягушки, устрашившись моего вопля, умолкают. — Почему все, с кем я сплю, умирают?!

— Таня…

— Я… это я виновата! Как хорошо, что хоть с тобой мы не…

— Успокойся, очень тебя прошу. Раз живы вы, стало быть, остальные тоже. Гирим-бар-альвум действует по фазам. Сейчас он в фазе ловли: отравляет и развешивает добычу по периметру своего логова. Потом наступит фаза подготовки, когда он начнёт оплетать и закреплять. В третьей фазе он выделяет сок, который растворяет плоть альвов за мгновения, не давая им залечивать раны.

— За мгновения?! Не хочу! Мы даже попрощаться не успели! Я ему с утра такого наговорила! Думала, он меня похитит! Или психанёт и уйдёт один! А он остался! Почему он остался?! Я назвала его кривым вонючкой! А он ведь даже не вонял! Я просто не смогла… не захотела его грубо обзывать! Потому что я вроде как влюбилась! А я не хотела влюбляться! Я хотела просто потра…

Что-то хватает меня за руку. Кричу дурным голосом.

— Таня, — укоризненный тон вражбита.

Вспыхивает свет. Оборачиваюсь и вижу Овода в одежде, в которой он ложился спать, без кольчуги. Овод, как и я, висит вверх ногами. Одной рукой держит меня — видно, успел раскачаться и дотянуться, пока я вопила, — в другой сжимает горящий лоскут ткани, пылающий синим огнём.

— Закончила истерить?

— Ещё нет, но… пожалуй, потом продолжу. Как освободимся.

— Славно.

Овод опускает руку с горящей тканью, затем переводит взгляд вниз и разжимает пальцы. Лоскут срывается и летит в черноту. Мы молча провожаем его глазами, прикидывая высоту.

Ткань падает в воду. Синее пламя шипит и потихоньку угасает.

***

Кнуд пересекал двор, припадая на костяную ногу. Следом двигались двенадцать вооружённых людей и старший сын Гард.

Парень был вылитый отец в молодые годы: высокий, ширококостный, с крупными чертами лица. Грива светлых, с золотым отливом волос. Борода, как спелая рожь, заплетённая в две косицы и схваченная блестящими кольцами.

Да, именно таким Кнуд покидал родные земли. Молодым веждарийцем со Змеиных Островов — сурового края, где до сих пор чтили законы Белых Богов и морских бурь.

Когда-то Кнуд ходил купцом по опасным водам, проводил струги через шторма и мимо чужих берегов. Позже он осел на окраине Ирийского княжества, где воля богов свела его с Гра’Морной.

Именно Гра’Морна помог Кнуду закрепиться у соляных источников: дал серебро на первые варницы, прислал своих людей, но, главное, защитил от местных дворян, давно тянувших руки к богатым рассольным ключам.

За два десятка лет Кнуд из пришлого купца стал самым богатым солеваром всего северного края. Соль его уходила обозами в столицу; оттуда — дальше, за море, в чужие земли.

Цена за это богатство оказалась невелика. Печать служения и одна нога.

Теперь же Кнуд шёл по собственному двору и чувствовал, как внутри него ворочался клубок змей. С того самого часа, как Гра’Морна переступил порог его дома, дом для Кнуда перестал быть крепостью.

Нет, Гра’Морна явился не ради ночлега во время паломничества по землям, где в последний раз видели пророка Ила. Нет, боги! Вовсе не за этим!

Гард, ступавший рядом, не смог сдержать гнева:

— Как он, гад ползучий, смеет себя так вести в нашем доме?!

— Заткнись, — похолодел Кнуд. — И не смей даже рта раскрывать при господине Гра’Морне, пока он сам тебе того не дозволит.

— Дерьмо! — сплюнул сын. — Мы не можем так просто это глотать!

Кнуд обернулся и схватил сына за ворот одной рукой, да так, что затрещала ткань.

— Мало ты знаешь. Потому молчи.