Ольга Гутарёва Пятая башня

Альв смотрел на людей осмысленно; в его чёрных глазах не было ни жестокости, ни голода, которых ожидали от существа подземного мира. Лишь, как казалось тогда Хонзе, наивное любопытство.

Альв шипел и сухо щёлкал. Однако очень скоро стало очевидно: человеческую речь он понимал. Более того, существо оказалось значительно разумнее, чем можно было предположить на первый взгляд.

Прошло три дня, и за это время имя «Коготь» возникло само собой. Ведь подлинное имя альва состояло из щелчков, рыка и низких гортанных звуков, совершенно недоступных человеческому произношению.

Постепенно Коготь научился изъясняться достаточно внятно, хотя речь его по-прежнему оставалась грубой и обрывистой. Говорил Коготь на старом наречии — ломаном и искажённом временем, — которое, вероятно, когда-то перенял у людей, случайно забредавших в эти глубины задолго до появления экспедиции УсʼВара.

На четвёртый день Коготь согласился стать их проводником. И помощь его оказалась поистине бесценной.

Коготь предупреждал об опасных местах, без особого труда отгонял мелких тварей, населявших подземные заросли, и объяснял свойства здешних растений: какие пригодны в пищу, какие способны исцелять раны или утолять жар, а к каким нельзя прикасаться даже через ткань.

Впрочем, довольно скоро Хонза понял, что природа альвов и людей различается куда сильнее, чем ему представлялось поначалу. Многое из того, что для Когтя было безвредно, для человека оказывалось медленным и мучительным ядом.

Однажды Коготь привёл людей к гигантской расщелине. Там росло нечто, чего Хонза не смог забыть даже спустя десятилетия. Растение — если это вообще можно было назвать растением, — выглядело чужеродным даже по меркам самого Галлу-Дар. Огромное, вздутое, словно наполненное кровью, оно пульсировало во тьме зелёными вспышками. От массивного ствола тянулись мясистые отростки, непрерывно извивавшиеся с ленивой, осмысленной медлительностью, точно щупальца гигантского морского существа, поднятого из бездонных глубин.

— Дальше дороги нет, — заявил Коготь. — Оно ловить и усыплять. Не просыпаться.

Но к тому времени УсʼВар успел вовсе утратить рассудок. Жадность и страх окончательно вытеснили в нём всякую осторожность. Он был убеждён: ещё шаг, и перед ним откроется источник богатства, способный оправдать все понесённые потери.

УсʼВар потребовал продолжать путь. Коготь ответил отказом. Тогда боярин велел заковать альва в цепи. Однако удержать Когтя не удалось. В ту же ночь он без следа исчез. Перед уходом Коготь успел сказать Хонзе, что того, ради чего он пришёл сюда, среди этих людей — способа вернуться в собственный мир, — в этом Галлу-Дар ему было не найти.

Без альва всё вновь пошло под откос. Люди начали гибнуть, страх вернулся, а вместе с ним бессмысленная жестокость, паника и распад всякого порядка.

Хонза не стал дожидаться конца и дезертировал. Он был уверен, что всё равно обречён. А когда понял, что заблудился, и всё, что ему оставалось, так это ждать собственной смерти, к нему возвратился Коготь.

Альв стоял в узком проходе, освещённый тусклым зеленоватым сиянием травы, сутуля костлявые плечи.

— Убьёшь меня? — спросил тогда Хонза.

Коготь некоторое время смотрел на человека своими чёрными глазами. Затем ответил; шероховато, но удивительно точно подражая интонации Хонзы:

— Зачем мне убивать собеседника? Единственного за столь долгое время.

После этого альв вывел человека наружу.

Хонза поклялся себе, что больше никогда — ни при каких обстоятельствах! — не приблизится к проклятым глубинам Галлу-Дар. Что навсегда оставит позади живые растения, зелёное свечение и клёкот существ, скрывающихся во мраке.

Но теперь, под старости лет, он вновь стоял у самых врат преисподней. И всё из-за жалкой, постыдной надежды. Надежды на то, что он всё же мог вернуться домой. В мир, которого, быть может, давно не существовало, или который за прошедшие годы окончательно перестал быть его домом.

— Zpívejte lidičky, ty naše písničky, z Moravy, Slovenska, z Čech. Ta naše písnička, je sice prostičká, ale je nejhezčí z všech.

— Хонза?!

Между стволов замаячил факел с вражбицким пламенем, и Хонза тотчас зажмурился. Глаза его успели отвыкнуть от возможности света.

— Ярмола? Ты?

— Д-да! — поспешно отозвался волетворец. — Ох, как же я рад! Рад, что сумел тебя отыскать! Я услышал, как ты поёшь, и…

— Ты ранен, молодой?

— Нет. Только ушибся, когда падал. Мне удалось освободиться с помощью вражбицких знаков, но… — волетворец переступил с места на место, сопя и пыхтя. — Но больше я никого не нашёл. Хонза! Как же я рад, что ты жив!

— А уж я-то как рад, ты себе не представляешь. Однако, если позволишь, я предпочёл бы продолжить нашу беседу, стоя на ногах. Ещё немного, и мои глаза не выдержат, да и сама поза, признаюсь, начинает оскорблять остатки моего достоинства.

***

Хворь похрапывала столь сладко, что будить её Оводу казалось сущим свинством. Тем не менее, безумие происходящего настойчиво подсказывало обратное: альвку следовало растолкать во что бы то ни стало.

— Да чтоб тебя! — сетовал Овод. — Очнись, вздорная ты старуха! Ну?!

Но Хворь и ухом не вела. Умиротворённо, точно с наигранным притворством, наставница причмокнула губами и осталась висеть перевёрнутой вверх ногами и вниз головой. Руки её безвольно болтались, переплетаясь с чёрной гривой волос. Всё туловище выше было туго опутано шевелящимися лозами.

В тот день Овод впервые столкнулся с гирим-бар-альвумом. А ведь он даже не знал, что у этого проклятого сорняка вообще имелось название!

Время, проведённое в Галлу-Даре после того, как Хворь вживила Оводу в тело эрхву, близилось к концу. Вскоре им предстояло подняться на поверхность. Овод уже во всю предвкушал возвращение в поднебесный мир, когда произошло то, что произошло. Чудовищное растение сцапало Хворь и подвесило её в воздухе, точно паук пойманную муху. И сколько бы Овод ни орал, сколько ни швырял с земли камнями и палками, альвка упорно не просыпалась.

— Ты самая бездарная наставница из всех существующих, Хворь! Так и знай!

Догадавшись, что именно растение держит наставницу в беспамятстве, Овод принялся внимательно изучать округу. Он отследил, откуда тянутся огромные стебли, обвивающие Хворь, и двинулся вдоль них. Задача оказалась непростой: лозы умело маскировались среди прочей растительности и причудливых древесных стволов.

После затянувшихся блужданий Овод всё же выискал нору, в которой затаилось подлое растение. В глубокой сырой впадине, где клубился туман. Ядро гирим-бар-альвума лежало на самом дне, словно сердце древнего бога, вырванное из груди и брошенное гнить в сырости и забвении.

Размером ядро было со взрослого человека. Неровная, бугристая поверхность цвета запёкшейся крови с сине-багровыми прожилками взахлёб пульсировала. Каждый толчок сопровождался хлюпаньем. По всей оболочке ядра извивались прозрачные волоски-щупальца, усеянные капельками едкой росы. Когда ядро замирало, волоски продолжали шевелиться, точно голодные опарыши.

В середине сферы просвечивал бледно-зелёный светящийся сгусток, напоминающий недоразвитый плод. При каждом его сокращении по всей впадине расходились волны разогретого, приторно-сладкого запаха.

Стоило Оводу приблизился, как ядро беспокойно содрогнулось. Одна из оживших лоз тотчас метнулась к сапогу вторженца.

Овод занёс топор для удара.

***

Бредём по колено в стылой воде. Факел с вражбицким пламенем в руке чадит и трещит. Свет его ослепляет, точно от мощного фонаря на батарейках.

Над нашими головами извиваются увесистые «провода» — тентакли альволовки. Они живёхонько пульсируют, уводя нас всё дальше в никуда.

— Таня, ты меня поняла? — Овод продолжает строить из себя дошлого скептика.

Киваю, но, вспомнив, что вражбит на меня не смотрит, вполголоса отзываюсь:

— Поняла.

Не представляю, сколько длился наш спуск, но назвать его быстрым не получилось бы даже с большой натяжкой. Судя по тому, как сильно болела моя голова и распухло лицо, провисели мы довольно долго. Чтобы выбраться, нам с Оводом пришлось сцепиться, подобно опытным циркачам, и хорошенько раскачаться. Только так я смогла дотянуться до соседнего дерева.

Альволовка, естественно, решила, что без неё наше веселье вышло бы недостаточно насыщенным, поэтому поспешно перешла в фазу «обёртывания». Щупальца принялись мять меня за грудь, — причём куда ревностнее, чем Векша в порыве нежности, — мешая должным образом раскачаться.

Впрочем, размышлять о Векше было тоже некогда. Особенно о том, как ему вряд ли понравилось бы наше с Оводом зависание в воздухе.

Убедившись, что я держусь за ветку, Овод подпалил щупальца, обвивающие мои ноги и бёдра, попутно местами подпортив одежду. Чтобы не вспыхнуть, мне пришлось оттолкнуться от ствола и рухнуть в воду. К счастью, глубины хватило. Так что обошлось без переломов. Услышав, что снизу безопасно, Овод освободился и прыгнул в воду следом.

Выползя на берег, мы смастерили нечто отдалённо напоминающее факелы. По самым оптимистичным расчётам, их должно было хватить минут на десять.

Далее нам предстояло следовать по растительным «проводам», протянувшимся высоко над головой. Только так можно было добраться до сердцевины растения и попытаться его обезвредить. Увы и ах, альволовка перешла в стадию «оплетения», так что времени у нас не было вовсе. Поиски и освобождение каждого пленника могли занять дольше, чем полное уничтожение растения. К тому же, если яд перестал действовать и на остальных, они вполне могли справиться сами.

За исключением, может быть, Векши. Остаётся надеяться, что его «человеческая часть» сумеет взять верх и поможет ему выжить.

Провожу факелом сбоку от себя и спрашиваю:

— Так, и как мы будем отбиваться, если на нас сейчас нападёт ещё какая-нибудь страхолюдина?

— Думаю, альволовка выловила в округе всех, кого можно.

— Да уж, хоть за что-то ей спасибо. Слушай, я читала, что Пророк Ила пропал где-то в этих местах. Может, его такая вот штука и сцапала?

— Без понятия. А ну стой.

Мы снова пытаемся дозваться до кого-нибудь из своих, но безрезультатно.

Раздаётся чавканье. Овод возобновляет движение, угрюмо продолжая инструктаж:

— Как найдём ядро, альвум попытается на нас напасть. Прости, но тебе придётся его отвлечь. Единственный способ его обезвредить — прочертить на нём вражбицкий знак. Для этого мне нужно подобраться вплотную.

Мысленно прокручиваю план отвлечения плотоядного растения. Вот только, что же мне выбрать? Исполнение нежной серенады или танец живота в юбке из камышей?

Гарантирую, чтобы я не выбрала, смерть мне предстоит эпически позорная.

— Эм, ладно, попробую, — шмыгаю носом. — И когда начинать?

— Без понятия, — Овод поднимает факел. — Я ничего не вижу так же, как и ты.

Открываю рот, собираясь предложить отыскать сперва Векшу, — ведь в темноте он видит куда лучше нас, — но вовремя закусываю губу. Уже ведь решили, что нет времени на поиски. Это прозвучит скорее как трусливая попытка спасти хоть кого-то одного вместо всех.

Земля под ногами начинает опасно проседать. Среди чёрной жижи и кочек вырисовывается широкая овальная дыра —вход в пещеру, частично скрытый нависающим козырьком косматых зарослей из скользких лоз и корней, покрытых мхом и бледными светящимися грибками.

— На месте, — сообщает Овод.

Подходим к провалу, наклоняемся. Пламя факелов с треском разгоняет тьму. Внизу угадывается неровная затопленная пещера.

— Я первая? — уточняю.

Овод колеблется, вглядываясь вниз.

— Нет. Лучше я.

— Ты же сам сказал, чтобы я была приманкой?

— Ещё успеешь.

— Не успею. Ты будешь всех спасать, не я. Ведь так?

— Так.

Брезгливо хватаюсь за склизкое щупальце. Спускаться в пещеру страшно неудобно. Ноги то и дело скользят, факел падает. Когда, наконец, достигаю дна, ледяная вода обжигает тело, смыкаясь до пупка.

Издаю горестный стон.

— В чём дело? — над головой раздаётся встревоженный оклик Овода.

— Как же холодно! Господи! За что мне всё это?!

Отхожу к стене и начинаю ждать. Пока жду, успеваю отморозить себе всё, что можно, и что нельзя.

— Дай руку, — вражбит спускается и встаёт рядом. — Иди осторожно, в воде может быть яма.

Протягиваю ему ладонь, и он слегка тянет меня к себе, помогая удержать равновесие на неровном дне.

Начинаем двигаться по затопленному коридору. Факелы отбрасывают блики на влажные стены. Когда ко мне всё-таки подкрадывается приступ клаустрофобии, стены благосклонно расступаются, а потолок исчезает вовсе.

Мы выходим в просторную подземную камеру. Посреди неё громоздится переплетение щупалец. В центре живого клубка пульсирует тусклое зеленоватое свечение.

Ядро! Мы его нашли! Даже не верится. Бросаю быстрый взгляд на Овода. Видимо, он и правда знал, что делал. Хотя часто мне казалось, что вражбит действовал наобум.

Несколько секунд Овод просто стоит и смотрит на растение. Прихожу в себя и замечаю, что он всё ещё держит меня за руку.

— Мне начинать коммуникацию с водорослью? — спрашиваю шёпотом.

Овод не отвечает, задумчиво жуя губу изнутри, напряжённо о чём-то размышляя.

— Что-то не так? — уточняю. — Мы пришли не туда?

— Туда. Не знаю. Что-то не так, не могу понять. Ладно, времени нет. Давай действовать, как условились.

Мы на мгновение встречаемся взглядами, без слов понимая одно и то же: затея наша, при всей своей смелости, далеко не безупречна.

Сделав глубокий вдох, поднимаю факел и с невольной опаской шагаю вперёд. Тонкая плёнка воды под ногами расходится прихотливыми кругами.

— Эй! — кричу. — Ты! Эм… чепуха болотная!

Эхо гулко прокатывается под сводами.

— Куда ты дела моего мужика? А ну быстро вернула его на базу!

С влажным шелестом несколько щупалец взмывают из воды.

Отпрядываю, подвернув ногу от неожиданности.

— Ну давай, давай! Махаться будем!

Вполглаза замечаю, как Овод смещается в сторону, обходя альвум сбоку. Воодушевлённо взмахиваю факелом, будто световым мечом.

— Давай, салат ты маринованный! Чего вылупился? Я здесь!

Кручусь на месте, высматривая, откуда меня сейчас попытаются сожрать. Сзади, сбоку или, может, прямо из-под воды?

Поднимаю голову и осекаюсь на полуслове.

Отвожу руку с факелом, прищуриваюсь, вглядываясь в темноту. Под самым потолком, в переплетении толстых лоз и стеблей, висит большой, влажный кокон. Из разорванной верхней части кокона торчит знакомый потрёпанный сапог. Чуть ниже — неестественно вывернутая когтистая рука.

Рука Векши не двигается вовсе.

— Векша! Проснись! — успеваю крикнуть.

Мои ноги срывает с места. Вокруг лодыжек успело обвиться коварное щупальце. Браво! Стоило только отвлечься и меня тотчас оприходовали!

Мир переворачивается, и я с постыдным вскриком падаю на лопатки. Накаченная щупальца стремительно обвивается вокруг бёдер. Ещё одна обвивает талию, третья — хватает за руку с факелом.

Визжу, как резаная:

— Фу! Нет! Отстань!

Пламя шипит, касаясь воды.

Со всех сторон взвиваются новые тентакли. Один ударяет меня по плечу, другой пытается обвить шею. Кручусь и извиваюсь, словно пойманная утка: отчаянно молочу свободной рукой и ногами, однако альволовка, похоже, вовсе не склонна прощать мне сравнение с салатом.

Набираю в лёгкие побольше воздуха и издаю последний, отчаянный вопль.

***

Векше было очень хорошо. Хорошо настолько, что хоть в гроб ложись от такого счастья.

Он лежал, утопая в перинах, набитых свежим гусиным пухом. Тонкие льняные простыни ласкали кожу. Вокруг вились они: все самые красивые женщины, которых Векша когда-либо встречал за свою жизнь. И каждая была в самом что ни на есть сокровенном, желанном виде.

Щеголяя наготой, женщины несли ему блюда. На широких деревянных подносах, украшенных резьбой, дымились жирные, румяные рябчики, зажаренные до хрустящей корочки, обложенные мочёными яблоками, клюквой и зеленью. От смеси запахов голова шла кругом. А женщины над Векшей всё склонялись и склонялись, поднося куски прямо к его губам.

В одной руке Векша сжимал маленькую деревянную фигурку. Когти альва крепко впивались в дерево, но ни одна из женщин не отводила взгляда, продолжая распрыскивать на него своё внимание:

— Какой же ты умный, Векша! — шептала одна, прильнув горячими губами к его шее.

— И остроумный-то какой! — выдохнула другая, прижимаясь обнажённым животом к его бедру. — Каждый раз, как ты рот откроешь, я прямо умираю со смеху!

Что бы Векша ни брякнул — хоть простецкое «дайте ещё вон то!» — красавицы заливались искренним смехом. Не тем поддельным, каким женщины обычно дурили мужиков. Нет! Это был настоящий хохот, шедший от души.

Векша чуял нутром: он им и впрямь нравился.

— Ох, Векша-а-а! — простонала одна из красавиц, вытирая мокрые от смеха глаза, и тут же, не чинясь, припала губами к его когтистой лапе, целуя его когти, словно они были слаще мёда.

Решив, что шельма норовит отхватить зубками ножку рябчика с его руки, Векша отодвинулся. Его был рябчик! Не для чужих ртов.

— А ну! — он швырнул деревянную фигурку в угол, и красавица, только что грозившаяся отнять у него рябчика, тотчас метнулась следом.

Не успел Векша проворчать себе по нос ругательство, как на звучащей домре порвалась струна. Послышался чей-то крик. Далёкий и тревожный, будто шедший из глубины подвала.

Векша напрягся. Дурманное счастье вдруг обрело мерзкий привкус. Векша приподнялся на локтях, впившись когтями в перину. В зубах у него всё ещё торчал недоеденный рябчик.

Одна из девушек — самая настырная, с длинными золотистыми волосами, — никак не унималась: всё продолжала ластиться, прижимаясь скользкой грудью к его лицу, словно намеревалась задушить.

Векша грубо оттолкнул девицу рукой, да так сильно, что та кубарем свалилась на пол.

— Цыц! — рявкнул Векша.

Гнусная игла тревоги всё настойчивее впивалась в грудь.

Чей же это был крик? Такой знакомый, будто… Нет. Никакой голос не мог быть для него «родным». У Векши никогда не было близких. Ни прежде, ни теперь. Глупость какая!

Но отчего тогда этот отчаянный крик казался мучительно знакомым? Почему в нём слышалось нечто, ускользавшее от памяти, и оттого пугающее сильнее голодной смерти?

Перины под ним заколыхались, как дышащее существо, не желавшее отпускать разомлевшего пленника раньше времени.

— Не надо! — застонали наперебой женщины, цепляясь за его плечи. — Останься с нами! Останься, Векша!

Векша рывком сел. Его взгляд беспокойно метался по сторонам, натыкаясь на длинные спутанные локоны волос и переплетение движущихся тел.

Откуда же, мать его, шёл этот проклятущий зов, не дающий ему расслабиться?!

Когда сознание Векши начало понемногу проясняться, чьи-то сильные горячие ладони толкнули его обратно на перины. Да так резко, что дыхание перехватило. Ну и силища, жуть!

Векша вскинул взгляд и тотчас перестал сопротивляться.

На нём сидела Таня. И была она прекраснее всех этих голых бесовок вместе взятых. Кожа её была влажной от пота и блестела, будто её только что целиком окунули в мёд. Нагая грудь колыхнулась, притягивая взгляд.

— Останься, — велела Таня.

Взгляд её влажнел тёмным и терпким желанием. У Векши мгновенно пересохло во рту. Таня провела ладонью по его груди, вниз по животу. И Векша, млея от этого прикосновения, почувствовал, как тревога, ещё недавно его терзавшая, начала таять и бесследно растворяться в тепле её тела.

Крик вдалеке повторился, но гораздо тише. Словно его задушили подушкой.

Таня качнула бёдрами, прижимаясь к Векше влажным теплом.

— Останься со мной.

Векша раскрыл рот для ответа, но неожиданно понял, что сказать ему было нечего.

Руки легли ей на бёдра, когти слегка впились в нежную кожу. Таня победно улыбнулась и медленно, с наслаждением опустилась на него, принимая глубоко в себя с чувственным, протяжным стоном.

Раскрыв рот от восторга, Векша смотрел, как она, не слезая с него, откусила здоровенный кусок от ножки рябчика, — которую он сам же ей и протянул, — и стала жевать с таким наслаждением, словно не знала в жизни ничего вкуснее.

***

Овода полоснуло криком, но непомерным усилием воли он заставил себя сосредоточиться на цели.

Громадное ядро, сочащееся болезненным зеленоватым светом, пульсировало на расстоянии вытянутой руки. Овод вновь рванулся вперёд в последнем броске, ловко уходя от хлещущих лоз. Пальцы коснулись липкого жара. Первый прочерченный знак. Второй. Третий! Они вспыхивали тусклым белым огнём и уходил вглубь ядра, прожигая тварь изнутри.

Альвум взвыл, подобно раскату грома, доносившемуся из самых недр земли. Лозы забились, заметались в бешеной агонии, хлеща воду и каменные стены.

Овод отскочил и горячо огляделся. Ядро полыхало изнутри, однако умирать тварь, похоже, не собиралась вовсе.

Толстые лозы рухнули сверху, мгновенно спеленав Овода, точно беспомощного младенца. Овод заартачился, тщетно пытаясь высвободиться.

— Овод! — Таня билась в темноте поблизости, лишившись факела. — Дай угадаю, это фиаско?!

Овод рванулся и ткнул факелом в одну из лоз, обвивших его тело. Пламя яростно вцепилось в живую плоть растения, однако альвум в ответ лишь сильнее стиснул хватку. Ещё один толстый стебель скользнул к шее.

Сознание лихорадочно искало ответ. Что же было не так? Ядро уничтожено, тварь должна была начать слабеть!

И тогда, слишком поздно, Овода осенило.

— Второе ядро! — прохрипел он, тщетно пытаясь вдохнуть. — Их два! Таня! Их два! Надо… найти второе!

— Ты издеваешься?!

Массивная лоза с размаху ударила его по голове, обвиваясь вокруг лица. Последним, что услышал Овод, был визг Тани и праздный шелест бесчисленных лоз, заполнивших пещеру.

***

Таня упиралась раскрытыми ладонями ему в грудь, слабо царапая ногтями влажную от пота кожу.

Векша увлечённо ловил её взгляд, жаждая зачерпнуть ещё щедрую горсть усыпляющей нежности; глаза девушки оставались подёрнуты тёплой, вязкой дымкой, точно влажный блеск чарки в прокуренном сумраке корчмы. Можно пить без остатка, не тревожась, что в карманах не имелось платы.

Векша обхватил девушку за талию, удерживая в ладонях бешеный рисунок танца. Таня рвано запрокинула голову, волосы хлестнули по плечам. С искусанных губ сорвался одержимый стон:

— Овод!

И в тот же миг всё благолепие момента рухнуло. Перина стала колючей, как высохшая солома, жар тел сделался липким и противным, а сладкий дух мёда и женского тела обернулся приторным смрадом.

— Чего?.. — оторопел Векша.

Улыбка его сползла наполовину, перекосив лицо.

— Овод! — капризно повторила Таня.

Порывистым движением Векша сорвал с себя девушку, перевернул на спину и тотчас навалился сверху. Боль травила изнутри, точно яд, стремительно разливающийся по венам.

Когти его зависли над её широко распахнутым глазом.

— Умереть вздумала?!

Таня смотрела без тени испуга. Лицо её было мокрым от слёз, но девушка продолжала потешаться, не замечая, как собственными руками губит расцветающие в нём чувства, которые в действительности могли стать её спасением.

— Овод! — Таня сотрясалась от смеха. — Овод! Овод!

Она повторяла его имя снова и снова, всхлипывая и хохоча одновременно, точно не в состоянии прекратить.

Векша не выдержал. В груди бились осколки размётанной обиды, кромсая внутренности и выпуская на волю пагубу, от которой существовало лишь два спасения: убить или погибнуть самому.

Когти глубоко пропахали нежную кожу бёдер, оставив сочащиеся кровью борозды. Таня вздрогнула, но продолжила смеяться: надрывно и сквозь слёзы, будто сама пребывая на краю безумия.

Он грубо развёл ей ноги, больше не пытаясь ловить её дыхание. Кончилось желание беречь. Теперь он хотел только ломать — её, себя, остатки разума, — пока не останется ничего, кроме полного забвения.

Неожиданно голос её изменился, сузившись до шёпота:

— Проснись!

Один задыхающийся выдох, сорвавшийся с её уст, заставил мир колыхнулся, точно гладь пруда, потревоженную дуновением ветра. Векша в панике ворохнулся прочь.

— А?..

И вдруг он понял: никакого смеха не было. Таня захлёбывалась надсадными рыданиями, рвущиеся сквозь сбитое дыхание. Хваталась за горло, будто пытаясь сорвать с шеи невидимые путы.

— Век-ша…

Векша попытался коснуться её шеи, помочь, но не решился: когти не позволяли, и сам он по-прежнему не понимал, что именно происходило.

Тело девушки исказилось, стало терять форму. Кожа пошла трещинами, как растрескавшаяся от зноя земля. Из разломов полезли толстые зелёные лозы, влажно поблёскивающие слизью. Извивались, как живые змеи, оплетали Векшу за бёдра и живот. Шипы впивались в кожу, пуская кровь.