Ольга Гутарёва Пятая башня

В голове вихрем проносятся мысли. Что, если мои опасения вовсе не беспочвенны, и Векша использовал на мне знаки подчинения без моего ведома? Что, если я хочу его не потому, что сама сделала этот выбор, а потому, что он заставил меня хотеть? Как я могу спросить его об этом? Ответит ли он честно? А если и ответит... выдержу ли я эту правду?

И хуже всего то, что его поведение словно подтверждает мои опасения.

— Услышала, — сама дивлюсь своему спокойному ответу. — Но, как бы… разве это не глупо? Что, если то, что ты требуешь, окажется во вред мне или нам обоим? Я не могу отключить голову и совесть только потому, что ты так решил.

Векша грубо перехватывает меня за подбородок. Одной рукой он с силой сжимает щёки, пальцы до боли вдавливаются в мякоть у самых уголков рта, не давая челюстям сомкнуться. Другой — бесцеремонно раздвигает губы и просовывает два пальца мне в рот. От такой наглости на мгновение перестаю сопротивляться.

— Я проявлял к тебе терпение, какого не дарил ни одной женщине. Был мягок. Что тобой движет — бабья дурь или что-то другое, — мне надоело гадать. Но если ты продолжишь мне перечить, мне проще будет задушить тебя голыми руками, чем снова пытаться спасти от последствий.

Пытаюсь вырваться. Тщетно. Всё равно что пытаться сдвинуть голыми руками железный прут. Его большой палец у меня во рту мешает, вынуждая дышать через нос. Как же унизительно. И лучше даже не задумываться, сколько грязи успело осесть на его руках. Хотя это сейчас явно не самая большая моя проблема.

Мне уже доводилось видеть Векшу таким психованным. На дереве, когда я перепила. Тогда из-за буерашника я не придала его словам должного значения. А потом пиковых моментов больше не случалось. И вот, здравствуйте...

Вдруг замечаю, что Векша чего-то ждёт. Большой палец его на моей щеке чуть-чуть ослабляет нажим. Чего же именно он ждёт? Яростного протеста? Снова эта его любимая игра в отражения. Ему нужно выплеснуть на меня раздражение, вернуть мне мою же провокацию с удвоенной силой. Хорошо. Пусть будет рикошет. За гигиену отчитаю его как-нибудь в другой раз.

Моя хватка на его запястье слабеет. Пальцы соскальзывают вдоль рукава, будто вымаливая прощения. Не отводя взгляда, покорно смыкаю губы вокруг его пальцев и неспешно, глубоко втягиваю.

Ну давай, доминатор, покажи класс. Если уж ты думал шокировать меня немытыми пальцами во рту — боюсь разочаровать. За последние месяцы это даже не попало в топ-10. А что касается разврата… о, поверь, этот список тоже не пустует. Так что давай, облизывай. Только предупреждаю: я такая солёная, что мной можно лосей на соль выманивать.

Видимо, все мои потаённые насмешки слишком отчётливо проступают на лице, как бы старательно я ни пыталась изобразить покорную и разомлевшую жертву. Во взгляде Векши мелькает вспышка гнева. Он выдёргивает пальцы из моего рта, оставляя на губах влажный след.

Я скорее удивлена, чем напугана. Может, я всё-таки погорячилась? Стоило выбрать вариант поскромнее — кажется, этот мой выбор Векшу окончательно взбесил, и я осталась без прелюдии. Ни поцелуев, ни ласки, ни привычного томления. Векша просто срывает с меня одежду, да так, что аж ткань трещит. Ужас какой, бедная рубашка!

Как бы то ни было, я так долго ждала этого уединения, что готова простить даже испорченную вещь. Мне до сих пор стыдно вспоминать, как Хонза сделал мне украдкой замечание, чтобы в следующий раз мы «резвились потише» и не пугали людей. Позор-то какой… я тогда и правда шумела слишком сильно!

Последние дни Векша лез так настойчиво, что я чуть не ревела, сдерживаясь и отгоняя мысли: а что, если практиковать секс так, чтобы весь Галлу-Дар слышал — не такое уж и позорное дело?

Не успеваю моргнуть, как оказываюсь абсолютно голой на светящейся траве. Векша всё ещё полностью одет.

— Эм, а ты… — прикрываясь одной рукой, будто он чего-то там не видел, указываю на него, но договорить не успеваю.

Векша разворачивает меня и ставит на колени. Одной рукой крепко хватает за затылок и прижимает лицом к колкой траве, второй — грубо раздвигает мои ноги как можно шире.

Пока я не понимаю, чего ждать, Векша сплёвывает мне между ног. Вздрагиваю и пытаюсь изогнуться, но его пальцы уже скользят по мне, размазывая слюну небрежными движениями. От этой грубой, но такой нужной ласки напряжение внутри чуть спадает, и тело само подаётся назад, раскрываясь.

Векша освобождает себя и одним глубоким, уверенным движением оказывается во мне. Удовольствие захлёстывает, выжигая лишние мысли. Мне больше не нужно изображать разврат — тело подхватывает игру само, без подсказок и стыда, отдаваясь с честностью, которую невозможно подделать.

Всё расплывается. Светящиеся стебли превращаются в голубовато-зелёные разводы перед глазами. Труднее всего — не застонать. Закусываю губу, дышу носом, но то и дело срываюсь на короткие выдохи. Вокруг шуршат заросли. Стебли приминаются, колются, скользят по коже, где саднит след от когтей. Пытаюсь отодвинуться, но Векша держит мёртвой хваткой, и я остаюсь — распятая между его грубостью и прикосновением травы.

Пытаясь хоть как-то отвлечься от того, как трава впивается в кожу, тяну руку вниз, между ног. Но Векша, не спрашивая, переворачивает меня, и я оказываюсь на спине.

Тянусь к нему, к губам, чтобы спрятаться в поцелуе от его взгляда. Но Векша выпрямляется на коленях, не прекращая движений, и смотрит на меня сверху вниз. Вдруг понимаю, что оказалась к такому не готовой. В первый раз всё было слишком быстро. Во второй — темно настолько, что я его и не видела вовсе. А сейчас не могу дотянуться до него, не могу прижать к себе или укрыться его телом. Чёрт.

Векша закидывает мои ноги себе на плечи. Снова тяну руку вниз, между ног — хочу коснуться себя, облегчить это чувство…

— Я не разрешал. Убери руку.

Под строгий голос рука его скользит вверх по моей ноге. Замечаю, что на пальцах его вновь проступили когти. Они останавливаются у щиколотки, обхватывают её, как гриф инструмента перед первым аккордом. Острые кончики упираются в кожу, не причиняя боли, но вполне ясно предупреждая: стоит мне нарушить условия — и в лучшем случае всё закончится тем, что он примется щекотать мне когтями пятку.

Какая наглая игра. И какая невесёлая! Мне больше не хочется участвовать. Тело в жару, ноги на его плечах трясутся, руки раскинуты. Мне казалось, что я молчу, но вдруг понимаю: всё это время с моих губ срывался шёпот. Беспорядочная смесь слов на разных языках, просьб, признаний и чего-то, удивительно похожего на молитву. Боюсь произнести хоть что-то громче, но остановить этот поток уже не в силах.

Векша видит, как ускользает моё самообладание, как на глазах выступают слёзы — не от боли, а от переполняющих меня чувств. Он подаётся ближе, касается губами моих щёк и висков, собирая поцелуями влажные дорожки слёз. От этой неожиданной нежности сердце болезненно сжимается, готовое разорваться.

Мне кажется, Векша что-то понял из моего сбивчивого шёпота. Потому что меняются и его прикосновения. Он подносит руку к моему лицу и, не отрывая взгляда от моих глаз, неспешно проводит ладонью по щеке. Снова целует, но в губы, забирая остатки дыхания. Поцелуй выходит долгим и требовательным.

Всё обрывается. Не сдержавшись, вскрикиваю. Руки мгновенно цепляются за его плечи, пытаясь удержать, притянуть обратно. Но он не возвращается. Я чувствую, как по моему голому животу и низу живота растекаются тёплые, густые брызги. Векша устало выдыхает мне в грудь. А потом, устало и нежно, целует в одну из грудей. И именно этот поцелуй меня добивает.

Вместо того чтобы расслабиться, вместо того чтобы понять, что всё закончилось, начинаю плакать по-настоящему. Громко и навзрыд. Всё, что копилось внутри — страх, возбуждение, отчаяние, нежность — вырывается наружу одним рывком. Всё ещё держусь за его плечи, пальцы вцепляются в ткань. Тело сотрясается от угасающих спазмов, от рыданий и от того, как сильно я сейчас хочу, чтобы он остался со мной насовсем.

Всхлипывая, прижимаюсь лбом к его плечу. Слова сами срываются с губ бессвязным потоком. Я прошу прощения за то, что не смогла ничего сделать, чтобы вытащить его из альволовки. Признаюсь в чувствах, укоренившихся в душе и крепнущих день ото дня. Захлёбываясь, говорю о своём страхе: что, если в сокровищнице не найдётся способа вернуться, он просто уйдёт, оставив меня одну. О знаках подчинения. Обо всём, что так долго боялась произнести вслух. И только когда поток слов иссякает, меня настигает запоздалое осознание.

Какое безобразие! Я, должно быть, выгляжу до невозможности жалко. Но Векша терпеливо молчит. Его рука лежит у меня на спине. Чувствую, как Векша смотрит куда-то мимо меня. Он явно в шоке.

Прижимаюсь к нему и несу чушь про эти его деревянные фигурки. Наверное, он их всем вокруг дарил. Всем. А мне пожалел даже самую кривую. А я всё равно… Всё равно люблю его. И, кажется, даже сильнее, чем когда-то любила Илью. Наверное, потому что рядом с Векшей у меня такое чувство, будто мы прожили вместе целую жизнь. Хотя это невозможно. Хотя я почти ничего о нём не знаю. Совсем ничего. Ни кем он был раньше. Ни кем он является теперь.

Как же это ужасно. Просто отвратительно!

Со злостью впиваюсь зубами Векше в плечо. Пусть не воображает, будто кусаться здесь умеет только он.

— У меня от тебя голова дымится, — с усталой досадой признаётся Векша, уловив момент, когда я наконец затыкаюсь, чтобы отдышаться. — Так. Давай по порядку. В твоей логике дыра. Стал бы я к тебе свататься, если бы знаки подчинения ставил?

— Так я думала ты понарошку. Чтобы переспать.

Векша дёргает головой вниз и в сторону.

— По-твоему, я настолько ничтожен, что только знаками подчинения и беру?

Замечаю, что его глаз почернел. Пока торопливо вытираю сопли и пытаюсь оправдаться, Векша пересаживает меня к себе на колени, устраивая поперёк. Спина и лопатки мои ложатся ему на бёдра, тело невольно прогибается: плечи оказываются по одну сторону, бёдра и ноги — по другую. Снова беспомощное положение, в котором от меня ничего не зависит. С другой стороны, теперь-то уж всё равно.

— Ну а деревяшки… — Векша когтями подтягивает к себе отброшенный кусок мяса и устало откусывает. — Ни одна для тебя не годилась. Всё криво выходило. А потом пальцы из-за яда перестали слушаться. Но теперь, кажись, зажили… дай-ка проверю.

— Чего? Ой, нет!..

Пока когтистая рука его удерживает мясо на веточке, вторая, без превращения, скользит мне между ног. Запрокидываю голову, не сопротивляясь. Меня захлёстывает наслаждение, но на краю сознания всё ещё теплится тревога: вдруг на его второй руке тоже проступят когти. И одно неловкое движение превратит меня в живой шашлык на шпажке.

— Ну а в остальном, — тянет Векша с ленцой, медленно жуя и следя за каждым движением моего тела, — ты, видать, никак не поймёшь, что ты теперь моя. И что даже если захочешь, чтобы это стало не так, по-другому не будет. Даже если очень просить станешь.

Выгибаюсь сильнее, когда он меняет темп. Хватаюсь то за его руки, то за примятую рядом траву. По вискам всё ещё катятся слёзы.